Проклятие Имир.

      Евангелина Марве (для всех — Ева; никаких «госпожа Марве», упаси, Роза) была известна едва ли не каждому жителю Троста, будь то старший сын торговца тканью или женщина по соседству с кучей оголтелой детворы, извечно жужжащей у её ног.       Она передвигалась, чуть заметно прихрамывая на правую ногу и то и дело поправляя пенсне кончиками ухоженных пальцев. И все в её образе кричало о внушительном достатке — здоровые, хорошие тёмные волосы, вьющиеся свободным каскадом где-то у рёбер, тяжёлые серьги и кольца, платья из качественных тканей, длинные, плотные, подметающие краешком подола пол при ходьбе. Ева Марве выглядела богато и оттого, наверное, завистливо считалась женщиной счастливой.       Ей принадлежал трактир со странным названием — «Последний Оплот», что находился едва ли не у самых ворот в Трост. Казалось бы, одно из самых неудачных мест для владельца заведения — вдалеке от рынка или иных торговых улиц, где баров да харчевен понатыкано на каждом углу — заходи, не хочу. До того, как «Оплотом» принялась управлять Евангелина, место себя оправдывало. Мало кто навещал предыдущего владельца в его противном клоповнике — из-под полы по ночам торговали дешёвым алкоголем, набивая на него стоимость едва ли не втрое больше (боязно, господин, боязно так торговать, уж не смотри на цену), гости по несколько раз на дню устраивали пьяный мордобой, а сам трактир был практически прикрытием для борделя. Хотя таким словом называть происходящее было лестно — с дюжину матёрых проституток с прокуренными голосами располагались в грязном углу, дожидаясь толики внимания и получая за этой иной раз целое ничего.       Народ поговаривал, что Ева — самая настоящая ведьма. Недаром же она каким-то удивительным образом перевернула в этом трактире всё с ног на голову. Представьте себе — свежую еду подавать стали! Да ещё и вкусную донельзя, говорят. Точно ведьма, мужики, правду вам говорю. Видели хоть, как в карты играет?       В карты Ева играла превосходно, а оттого, наверное, так их не любила.       Но больше, несомненно, было тех, кто Евангелину любил. Боялись, конечно боялись — и тяжёлого опалового взгляда за стёклами пенсне, и прямых бровей, придающих лицу решительное, отчасти строгое выражение, и хромающей походки, сопровождающейся странным еле слышным постукиванием, шаг и стук, шаг и стук, точно бесконечный механизм отсчёта; но любили. Женщина она, несмотря на воинственность облика, была доброй души.

***

      Раннее утро, раздражающая птичья трель (так бы и перестрелял всех этих сраных птиц, честное слово) и кадеты, только-только явившиеся на утреннее построение.       Ещё с ночи стало ясно, что близится гроза. Воздух загустел, тягуче, словно патока, проникая в лёгкие через ноздри, на улицу носа казать не хотелось — душно и ветра нет совсем. Жители Троста, однако, положением дел были довольны. Вот уже сколько недель назад установилась нежданная жара, да так резко, что госпитали на короткий отрезок времени враз заполнились народом с тепловыми ударами.       Кадеты, однако, пусть и тоже изнывали от жары, но и дождя не ждали. Снова ведь мокнуть — даром, что не от пота. А потому недовольно созерцали серое небо над головой и цокали языками.       Инструктор, к выкрутасам погоды удивительно равнодушный, стоял перед учениками, сложив руки за спиной. Взгляд глубоко посаженных глаз оценивающе скользил от одного кадета к другому. У большинства такие лица, словно вот-вот и рухнут прямо на месте, сражённые сладкой негой сна, столь жестоко у них отнятой.       Уже сейчас он мог вполне уверенно предположить, каким десяти открыты заманчивые двери Военной Полиции. Его набор талантами похвастаться не мог, сносных воинов было от силы человек тридцать, неплохих и того меньше.       Все остальные инструктору были в одинаковой степени безразличны.       Однако свою задачу он понимал — повысить жизнеспособность своих подопечных до предела и немного выше — и справлялся. Понимал также, что хороший воин в кадетском училище и хороший воин на поле боя настолько разные люди, что даже рядом не стояли.       Его в перспективе лучшая выпускница сейчас угрюмо ковыряла землю носком ботинка, уверенная в своей незаметности от его глаз. Может и не талант, но способная настолько, что он был практически лоялен к ней.       Патриция Лестер, которую в самый первый день он обошел за целый ряд — от неё так и фонило тяжёлой аурой, под натиском которой, наверное, вяли цветы и отравлялся воздух. «Из Шиганшины, — без сомнений решил. — Титанов точно видела». Он, офицер Разведки в отставке, таких наблюдал сплошь и рядом.       Служил с ними бок о бок, раздавленными (хорошо, если только тяготами службы) и мрачными. А потому не удивился совершенно, когда узнал о намерениях этой девчонки.       Разведка. Конечно.       Из её уст это слово звучало так, словно было первым сказанным в детстве. Ну, знаете, когда ещё ссышься под себя, но уже гордо лепечешь «мама» слюнявым ртом и заходишься визгливым хохотом, когда эта самая мама то закрывает лицо ладонями, то вновь открывает.       Ку-ку, мой милый! Ку-ку!       Ку-ку, кричит пернатая сволочь над головой. Сколько лет мне осталось, а, птичка?       И птичка, презрительно дернув головкой, улетает. — Итак, кадеты, — громко, чтобы каждый сонный придурок услышал. — Кто-то из вас, конечно, мог слышать о приближающемся мероприятии, но я буду вынужден разжевать эту новость ещё раз, — он мог поклясться, что по рядам прокатилась волна интереса. Лица обратились к нему, ожидая продолжения и жадно ловя каждое слово. То-то же. — Послезавтра на площади ожидается… — инструктор позволил себе кривую ухмылку. То, что он собирался сказать, смешило его настолько, что становилось досадно, — Ожидается ярмарка.       Стройные ряды, словно выставленные на тонкое ребро домино, кое-где отозвались шепотками, иные, не скрываясь, посмеивались.       Ярмарка? В такое-то время? У короля, видимо, окончательно иссохся его старый мозг. Ему бы жалованье солдатам поднять, а то скоро будут умирать за простое спасибо, — а он хернёй занимается. Интересно, а бедняги из Подземного города бы что на это сказали?..       Рене о новости знала. Получала раз в неделю стабильно небольшое письмецо из дома, где её дожидались мать и младшие братья. Местная она была, из Троста, а потому письма вскрывала глубокой ночью, стараясь хрустеть бумагой как можно тише — не хотела, жалостливая, хвастаться. С улыбкой пробегалась глазами по материнским тёплым строчкам, напоминающим частокол, смахивала слёзы, пытаясь разобрать корявые буквы мальчишек, — словом, даже в училище была практически дома.       Оттуда о ярмарке узнали и Патриция с Дереком. Последний стремление короля успокоить граждан оценил, заметив, что кружечки добротной сливовой настойки прямиком из бочек «Оплота» ему хватит едва ли не до состояния медитации. — Что скажешь? — Рене помахала письмом перед носом подруги. — Херня это все. Толку-то туда идти — в кошельке ветер свищет.       Она единственная среди них не получала ни писем, ни даже крошечных записок. Всё, что ей принадлежало, было здесь, в стенах кадетского училища, а принадлежало ей звенящее ничего. Пустота, гулкая и огромная, въевшаяся в глотку горечью воспоминаний. На них выпивку не купишь.       Мерзость какая. — эй, Пат! — светленький мальчишка машет ей с порога. тёплый, родной друг.       семья.       в руке, не занятой привлечением внимания, болтается игрушка — свесила коричневые ножки-ручки к самой земле, туда же и взгляд чёрных жемчужинок-глаз. тоже друг.       лучи майского солнца, уже умирающего у горизонта, играючи путаются в светлых вихрах. сияющие пряди напоминают спинки жуков, которых они иногда подолгу разглядывали в траве, утопая босыми ногами в её ласковом ковре. стоптанные башмаки валялись рядом, чистые белые носки туда же. к чему их груз, когда можно и так?       она, таща в руке сумку с продуктами, — уже тогда сильная — оборачивается на зов. и все нипочём: нещадное светило, тяжёлый густой воздух, саднящие под ручками сумки детские пальцы, когда товарищ призывно размахивает рукой. — иду! — кричит. сама не понимает, к чему — ведь уже обернулась, уже шла. — давай со мной!       мальчик, смекнув, что к чему, на мгновение исчезает в доме. выбегает и хватает одну лямку — нечего, думает, в одиночку, вместе донесём.

всё вместе, потому что с е м ь я

      И свет догорающего солнца рассыпался алым стеклом где-то внутри, вонзаясь в живое. Она действительно скучала. — Вас, ленивых обсосков, в этот день наградили выходным, — недовольный голос. Его бы воля, оставил здесь, отжиматься, пока пасти землёй не набьются, да бегать, чтобы ноги на следующий день дрожали, как у стариков.       Недовольный ропот очень заметно перерос в нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Придурки жёлторотые. Как легко направить их мысли в нужное правительству русло, аж тошно. — Смотрите, хорошенько позабудьте о титанах в этот день. Порадуйте короля, — равнодушно и тихо, себе под нос, но со взглядом настолько презрительным, что хватило бы на десяток таких, как он.

***

      Только и разговоров было, что о приближающейся ярмарке. На каждом углу ребятня с щербатыми улыбками считала мелочь, прикидывая, хватит ли на отрез яблочной пастилы или на те здоровенные апельсины, которые торговка фруктами продает особо зажиточным жителям. Рынок, обычно полный народу, в эти дни был немноголюден — все ждали снижения цен на торгах. В самом деле — лучше пару дней поесть овощного рагу, зато потом, если денег хватит, побаловать семью небольшим шматом сала.       Кто-то среди ребятишек поговаривал, что будут даже пони — монета, и хорошенькая лошадка твоя на пару кругов вокруг площади. Мальчишки незаметно прятали в карманы по монетке, чтобы друзья не видели — маленьким сёстрам и братьям, пусть порадуются. Сами уже взрослые, какие там пони, коней давай, больших и быстрых, будем как солдаты. Драться и геройски погибать, но понарошку.       Словом, новость за считанные часы облетела целый Трост и осела на страницах газет крупными буквами заголовков.       Такую газету, небрежно удерживая её одной рукой, читала Евангелина Марве, сидя за прилавком. Пенсне врезалось в самый кончик носа, глаза за ним прищурены — сосредоточенно вычитывает хвалебную статью о ярмарке, то и дело качая головой. Хоть закрывай трактир в этот день, народу-то все равно практически не будет. Завсегдатаи, конечно, повздыхают, но делать нечего — выходные и Еве нужны, не постоянно же ей работать.       Вначале звякнул колокольчик, потревоженный очередным посетителем, затем захлопнулась дверь. На пороге, смотрясь несколько несуразно среди посетителей, стоял высокий мужчина. Казённые сапоги, белоснежные брюки и рубашка, куртка с эмблемой — пятно крови на песке. Служащий Гарнизона, помахав Еве, принялся огибать столы в попытках подобраться к стойке. — Кристоф! — женщина всплеснула руками; газета, так невовремя забытая, с шелестом улетела на пол. — Как я рада тебя видеть!       Кристоф наклонился, поднимая бумагу, пробежался глазами по заголовку. Потом улыбнулся, хорошо так, широко, обнажая белые зубы. — Какое совпадение, — заметил он, кладя газету обратно на прилавок, — я ведь именно за этим в Трост и прибыл. Выбил отпуск и р-раз! — тут же на паром. Давно не виделись, Ева. Как идут дела? — Моя хватка по-прежнему крепка, — Ева улыбнулась в ответ, в подтверждение своих слов обводя ладонью практически полный зал; в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь чистые окна, вспыхнули увесистые перстни. — Раз уж зашел разговор, позволь поинтересоваться о службе. — После произошедшего в Шиганшине меня перевели в Каранес. Это было, м-м… довольно резко — все-таки, разница между этими городами большая. Мне там нравится, — он криво, без тени веселья, усмехнулся. — Хотя бы потому, что титанов там нет.       Ева покачала головой, молчаливо соглашаясь с приятелем.       Кристоф был там три года назад, своими глазами видел всё: и огромную красную морду над Шиганшиной, и страшную, чужеродную фигуру Бронированного, неотвратимо мчащуюся прямиком на лик Марии, и сотни титанов, расползшихся по городу, словно муравьи.       повсюду гремел крик, стройный, многоголосый, звенящий голосами детей, но кристоф слышал только похоронный марш. они бежали, покидали дома, безликие, напуганные, истошно вопящие, так их было много и так много их умирало — в домах, под обломками стены, затоптанные и загнанные в тупик, а главное — сожранные титанами.       руки, ноги, головы, словно блядский конструктор, мотки кишков, как огромные омерзительные черви, — он поскальзывался на них, отпинывал в сторону, едва не сблёвывая от хлюпающего звука. перед глазами было ало, словно некто рассыпал по городу благородные бутоны маков, и все происходящее напоминало чей-то чудовищный сюрреалистичный сон.       вокруг него раскиданы, как куклы, тела — в платьях, брюках, большие и слишком, слишком маленькие. вокруг них — поля грёбанного мака.       он слышит крик, надрывный, паралитичный, и в голове одно: спасти. успеть. уничтожить. взмывает в воздух, цепляясь за обломки стен, содрогается — не безликий дом — лавка милой портной, только вчера починившей ему шляпу. мертва? да, скорее всего.       вопль не утихал, содрогал воздух, сливаясь с тысячами ему подобных, и кристоф мчался к нему, словно мотылёк на свет. не видит ничего кроме багровой пелены, не слышит ничего, кроме криков.       девочка, такая маленькая, такая ненастоящая среди этой скотобойни — упала на колени рядом с валуном, царапает маленькими пальцами камень, тянет уголок ткани, выглядывающий из-под него, словно дразнящий.       бьётся в его руках, как пойманный заяц, кусается и кричит. и он, он тоже хочет закричать, тоже хочет рвать, метать, быть спасенным.       нельзя. — …может, как обычно? Или предпочтения сменил?       Кристоф медленно поморгал, будто пытаясь взмахом ресниц согнать нашедший морок. Он пропадал неохотно, рассасывался, клочьями тумана расходясь по бокам. Вернулось тихое жужжание разговоров в трактире, вместо безликих горожан — равнодушные лица завтракающих мужчин и женщин, вместо залитого слезами детского лица — Ева, обеспокоенно заглядывающая ему в глаза.       Те, что вернулись, пытались смириться. Забыть, отложить куда-то далеко на антресоли, чтоб покрылось толстенным покровом пыли и паутиной и никогда, понимаете, никогда не вскрывалось.       Что было, то прошло, говорили они. Перешагнуть, перелистнуть и жить дальше.       Ничего, блять, не прошло. Этот чёртов Судный день теперь навсегда с ним, внутри, в бестолковой бритой голове, свербит и извивается змеёй.       Сцены из Шиганшины теперь будут фресками в его собственной церкви, и он, Кристоф, в черной рясе, как смерть проповедник, раз за разом на эти фрески смотрит, потому что они повсюду, окружают.       Однажды они сожмут своё кольцо слишком плотно вокруг его шеи.       Или то будет удавка? — Прости, Ева, — пробормотал он и взглянул на неё. — Прости, я не слушал. Повтори.       Она не стала расспрашивать. Как-то по-особенному ласково, словно мать, огладила тёплым взором и сказала: — Тебе, говорю, может налить как обычно? Или чего другого хочешь? — Настойки твоей ягодной. Самой крепкой. Я остановлюсь здесь на время ярмарки, ладно? Остались комнаты?       Ева, быстро что-то прикинув, опустилась на корточки, пропадая из поля зрения. Под прилавком, в ящике, ключ от которого она носила на верёвочке и всегда прятала под платье, хранилась толстая тетрадь учёта. Вместе с ней она снова предстала перед Кристофом. — Сейчас все занято, — задумчиво сказала она, уткнув палец в карандашные строки. — Но вечером отбывает один приезжий господин. Если дождёшься, пока я там уберусь, то… — Я сам сделаю всё нужное, Ева, не беспокойся. Лучше выпить налей — не могу уже, сейчас крыша поедет.       Женщина бросила тетрадь на прилавок и, стуча о деревянный пол, ушла к лестнице. Под ней находилась дверца люка, ведущего в погреб — там-то Ева и хранила то, что среди посетителей особо не в ходу.       Кристоф задумчиво поглядел в окно. Над Тростом, словно угрожающе низкий купол, нависали тёмно-серые тучи. Вот-вот разорвется клочковый небесный покров и хлынет дождь, превращая унылые городские улицы в нечто ещё более омерзительное и невнятное. Хана чистым казённым сапогам.       В приоткрытое окно ворвался игривый порыв, закружил в хаотичном танце маленькие соцветия в глиняных горшках, что стояли на подоконнике, склонил их головки друг к другу в невесомом поцелуе и помчался дальше. Взъерошил маленькой прохладной ладонью короткий ёжик светлых волос на голове Кристофа, лениво перевернул страницу счётной книги и издох, не в силах бороться с тёплым стоячим воздухом в помещении.       Шелест бумаги привлёк внимание солдата, и он повернул к себе толстую тетрадь, бегло пробегаясь глазами по аккуратному почерку Евангелины. Имена-фамилии, которые совершенно ни о чём ему не говорили, даты и расценки. Обыкновенная книга обыкновенной торговки. — А это ещё что?.. — еле слышно прошептал Кристоф и склонился над бумагой ещё ниже.       «Комната 3. Имя: Марк Цвирко. Срок — прочерк, цена — жирный прочерк».       Кем бы ни был этот Марк, положение у него здесь явно было вольготное. Может, брат?       Однако кривоватое, баловное сердечко, нацарапанное рядом с именем, такую версию отметало. Неужели любовник? — Чего это ты тут вычитываешь?       Вернулась Ева, сжимая в руке горлышко бутылки. В ней, словно тысячи крохотных рубинов, переливалась алая жидкость. Женщина достала с полки тумблер, опустила его на прилавок и отточенным движением наполнила половину.       Сделав глоток, Кристоф поинтересовался, указывая взглядом на счётную книгу: — А кто такой этот Марк Цвирко?

***

      Дождь, наконец-то хлынувший с истерзанного тучами небосвода, барабанил по окнам, превращая тихий шум в столовой в монотонный протяжный гул. Он, грузный и неповоротливый, лениво перекатывался от стены к стене и взмывал к потолку, рассыпаясь на капли, отбивающие дробь по крыше.       Подавали капусту — пахла она пусть и вполне себе аппетитно, но запах был настолько острый, что въедался в чан, в котором её тушили, кисловатый и за столько лет уже изрядно поднадоевший. Из напитков, судя по всему, был яблочный компот. Некрасивый желтоватый осадок занимал едва ли не половину стакана, а потому доедать приходилось всухомятку.       Армин уже наполовину опустошил тарелку, а потому приостановился, увлекшись разговором. Обсуждали, слава Сине, не осточертевшую ярмарку. Кадетами всех корпусов эта новость вообще была принята довольно вяло, если и вовсе не равнодушно. Отдых, это, конечно, хорошо, но лучше провести его здесь, бездумно раскинувшись на кровати, чем мчаться на идиотское мероприятие, где всё равно ни монеты не потратишь, по причине их отсутствия. — Никто не будет писать в газетах об очередных смертях в Разведке, — резонно заметил Конни, с неохотой цедя компот. — Если бы журналюги этим занимались, то другим новостям места бы не хватило. — С чего ты вообще взял, что они говорили именно о смертях? — Эрен гневно поглядел на Спрингера, тот в ответ пожал плечами. — Говорили, что какая-то майор Зоэ задумывается о наборе в свой Исследовательский отряд. Умер, наверное, кто-то, вот она и добирает. — Чушь, — еле слышно выпалил Эрен, уткнувшись в свой стакан. — Задумывается о наборе, говоришь? — послышался чей-то голос.       К ним, словно только её тут и ждали, подошла Имир. Бесцеремонно пихнула Йегера в бок и села, с непривычным для неё выражением интереса на лице уставившись на Конни. Повертела в руках кусок белого хлеба, надломила, осыпав крошками стол под своими руками. — А ты чего не с Кристой? — недовольно пробубнил Эрен, потирая саднящий бок. — Услышала ваш разговор и решила, что вы не будете против моей компании, — заявила Имир и довольно оскалилась. Смерила смешливым взглядом сидящих и, совершенно не смущаясь, подцепила ложкой кусочек размокшего яблока из стакана. — Вещай, — бросила она Конни. — Было бы что рассказывать, — Спрингер пожал плечами, принимая Имир как должное. — Я в туалет шёл, только другим коридором — не южным, а северным. Да-а, да, — довольно протянул он, — именно тот, что рядом с офицерским крылом. Многого не услышал. Кажется, Шадис принимал у себя двоих из Разведки, они спрашивали у него что-то о «светлых умах» нашего корпуса, — Конни показал пальцами кавычки. — Мол, им нужны люди для непосредственного контакта с титанами. Наблюдения всякие, опыты, ну вы знаете этих поехавших.       Он умолк и вернулся к еде. — До выпуска еще год, — Саша, до этого поглощённая вниманием к здоровому куску хлеба, наконец влилась в разговор. Небрежно смахнула со стола крошки в подставленную тарелку и с сомнением поглядела на товарища. — Рановато они. — Инструктор, наверное, так им и сказал. Если с такими предложениями уже ходят по кадетам, то дело явно срочное, — предположил Армин. — И раз мы не подходим, то сто третий уже точно узнал об этой новости — этот год у них последний. — А если этот пресловутый светлый ум в Разведку даже не собирается?       Имир громко фыркнула, перебив Армина, который только открыл рот для ответа. Головы в немом вопросе повернулись к ней. — Как раз-таки собирается. Легиону очень повезло в этом году, — туманно ответила она. — У тебя там друзья, что-ли?       Имир неопределённо махнула рукой.       Да к чёрту таких друзей. Упаси, Сина. — Можно и так сказать.