Проклятие Имир.

«Катится клубочек по высоким горам, катится по тёмным лесам, катится по зелёным лугам, катится по топким болотам, катится по глухим местам, а Иван-царевич всё идёт да идёт за ним — не остановится на отдых ни на часок» «Царевна-лягушка», русская народная сказка.

      Армин хорошо помнил тот день, когда дедушки не стало. Нет, разумеется, он не мог видеть его смерти (положа руку на сердце — и не хотел), но, когда последний родной человек с печалью потрепал мальчика по голове, он всё понял. Сжимая до хруста полей соломенную шляпу, оставленную на память, Арлерт провожал взглядом любимого деда и, чёрт возьми, плакал, плакал, плакал. К чему-то вспоминал его больные колени — как же он с ними, голыми руками да на титана?.. Вспоминал его привычку поглаживать в задумчивости бороду, когда случается какая-то неприятность, тёплую улыбку — и лишь заходился в ещё более душераздирающем плаче. Властная машина, вещающая из-за Сины, виделась ему монстром страшнее титанов. Они ведь, эти огромные туши, словно тупой скот — ни о чём не думают, не преследуют никаких сложных целей. Убивают лишь, ведомые одним им известными мотивами. А король — он же человек. Может ли человек, не дрогнув, одним приказом уничтожить почти треть населения стен?       Чем он тогда отличается от титана?       Тогда лишь Армин позволил себе быть слабаком. Ухватиться за протянутую Эреном руку, принять молчаливую заботу Микасы, побыть, наконец, маленьким мальчиком, каким он и должен быть. Всего один раз — и забыть, повзрослеть, выдрать с корнем слабость и жалость к себе.       Арлерт со злостью пнул грязную гладь — вода в луже покрылась рябью, обезображивая его отражение, чтобы спустя несколько секунд вновь успокоиться и явить миру волевого юношу вместо того, как ему казалось, далёкого мальчика из Шиганшины.       Вот и сейчас, опираясь руками на края умывальника, Армин видел перед собой всё то же. Не мужчина, не солдат — но это пока. Глубокая трещина рассекала его отражение в зеркале точно поперёк шеи, как уродливый шрам. Отметина, дескать, откусывать ровно до сюда. Не станет головы, вместо неё — безвольное изуродованное тело, похороненное потом с остальными солдатами. Не имя, а нацарапанные на гранитной плите каракули, которые и читать-то никто не станет. И всё-всё, что нёс внутри себя Армин, останется гнить под толщей земли. Кому, кроме Эрена с Микасой, действительно будет дело до того, что где-то там, в двенадцатом ряду, шестой слева лежит он — солдат Разведки… нет, Армин Арлерт?       …По правде говоря, тогда ещё он не знал, не догадывался, как всё сложится. Что через долгое время, окружённый лесной гущей, увидит снова и её улыбку, и протянутую к нему сильную жилистую руку и будет знать — никогда, даже после смерти не забудет о нём третья искалеченная душа. Среди хитросплетений, что она свила вокруг себя, среди тайн, до которых он ещё не добрался, по колено во лжи он в бесконечный, кажется, раз поверит этим словам.

ты нужен мне

нуженнуженнужен

      И не ошибётся.       За дверью ванной комнаты зашумело, весело, с переливчатыми нотками смеха. Армин в последний раз взглянул на себя в отражении — мальчишка с перерезанным горлом посмотрел на него в ответ — и сморгнул странное наваждение. Почувствовал, что не с концами: оно окутало голову кольцом тупой боли. Поморщившись, он плеснул в лицо холодной водой, и ровно в этот момент дверь распахнулась, пустила шум отскакивать от стен и оседать эхом в привыкших к тишине ушах. — И никуда я не пойду, — раздался раздражённый голос Эрена, — не собираюсь тратить день на бесполезное веселье. Вместо того, чтобы бестолково напиваться, потренировались бы владению УПМ. — Не бубни с утра пораньше, а, Йегер? У нас появилась возможность немного повалять дурака, и если тебе она ни к чему, то я первый в очереди на беззаботный денёк, — в привычной ему манере протянул Жан, не упускавший случая напомнить Эрену, какой тот зацикленный и поехавший придурок.       Была суббота, а значит, с утра нужно было успеть в казарменные бани. Об этом и напомнили Армину товарищи, наспех ополаскивающие лица в умывальниках. Как вошли гурьбой, так и вышли, унося с собой гомон и крики. Арлерт двинулся было следом, но вздрогнул, останавливаясь у самой двери — на плечо ему опустилась тяжёлая рука.       Не хотел оборачиваться. Было в этом жесте что-то подавляющее, откровенно злое: в том, наверное, как сжимались крупные пальцы на плече, железно, без шанса вырваться. Но обернулся — полубоком, так как чужая хватка не позволяла развернуться всем корпусом — и глаза в глаза столкнулся с Райнером. Его хранило ещё мутный налёт сонливости — Арлерт замечал это в чуть опущенных веках и лёгкой рассеянности взгляда. — Райнер? Что-то не так? — «Странный» — мельком подметил он и попросил: — Отпусти, пожалуйста. — Да, извини, — Райнер кивнул, но скорее в пустоту, чем собеседнику, и расслабил руку. Армин никак не мог уловить, что происходит. Он был практически уверен, что ситуация, как он её видит, на деле совсем иная. Но знает об этом только Браун.       Только ли? — Не проснулся толком, в себя никак прийти не могу. Ты тут обронил…       Он протянул Армину неаккуратно сложенный вчетверо кусочек бумаги. Кивая, тот попытался вытащить утерянное из чужих пальцев, однако Райнер неожиданно их не разжал. Так и стояли: с протянутыми друг к другу руками, словно собираясь поздороваться. — Райнер, что ты… — Слушай, Арлерт, — с лёгкостью перебив негромкую речь, сказал Браун. Голос его при этом отдавал металлом. — Может, это и не моё дело, но ответь, почему… нет, какого хера у тебя из кармана выпало письмо, подписанное именем Имир?       И тут Армину стало по-настоящему страшно.

***

      Грянул — иначе и не скажешь — день ярмарки. Женские казармы сто третьего кадетского корпуса жужжали хлеще разъярённого улья. О спокойствии и речи не шло — слышался смех, точно вспышки пестрели разноцветные девичьи головы, мелькали голые колени, плечи и в общем-то царило если не волнение, то очевидное предвкушение. Ещё не стёрлось среди кадетов тело как предмет вожделения: ойкали, прикрывались тряпьём, шикая друг другу «не смотри!», не притёрлись.       Обычно смущение исчезало после первой серьёзной вылазки. Глядя на истерзанные тела товарищей, все как-то само собой понимали, тело — не храм нихера, но оружие.       На войне нет ни его, ни её — есть солдат.       Патриция в общей суматохе не участвовала. Лежала, закинув руки за голову, и созерцала происходящее с каким-то практически одухотворённым равнодушием. Она чувствовала себя легко и уверенно, взмывая на тросах, точно на крыльях, но совершенно не в своей тарелке, когда дело доходило до таких суетливых мелочей. Всё время до ярмарки она с завидным упрямством твердила, что и ноги её там не будет, но в назначенный день всё же сдалась Рене, выторговав взамен выпивку. — Пригласи Дерека на свидание, — предложила Лестер, наблюдая, как подруга вплетает неизвестно откуда добытую ленту в пшеничную косу.       Насыщенно-синяя, она ложилась в незамысловатый узор, и когда Рене обернулась, ожидая комплимента, Патрицию передёрнуло.       Снова синий. Сверкнул двумя глазами мальчишки из сна и исчез, будто его и не было. А Рене была и уже начинала пыхтеть от недовольства. — Скажи уже что-нибудь, ну, Пат. — Красивая, — механически отозвалась Лестер.       Подруга, кажется, скупым комплиментом осталась довольна. Вернулась к зеркалу, поправляя ей одной видимые волоски, и ответила: — Ещё чего не хватало. Он же придурок.       Патриция пожала плечами, не собираясь спорить. Дерек реально был придурком. — Нужно заглянуть к портной, — щебетала Рене, — куртку починить, а нитки кончились. Со мной не пойдёшь — обижусь.       ...Небосвод затянуло тучами. Подгоняемые ветром, они плыли по небу, точно судна по водной глади; распадались на серые курчавые клочки, но дождя, судя по всему, над Тростом не задумали. Город окутало муравьиное мельтешение — торговцы в спешке заканчивали приготовления, каждый для своей палатки: подкручивая жидкий ус, портной с механичностью профессионала укладывал рулоны ткани в деревянные поддоны, от дешёвого льна для простых горожан до парчи, покупатели которой договорились с ним о сделке аж за неделю до события; суетилась хозяйка прилавка с фруктами и овощами, поворачивая плоды так, чтобы блестели на солнце их округлые бока; среди торговцев слонялись дети, заражённые общей суматохой — тянули немытые шеи и то и дело норовили утянуть у зазевавшихся торгашей то яблоко, то виноградину с грозди. Получали иной раз по рукам, но, заливисто хохоча, убегали прочь безнаказанными.       Постепенно на площадь стекались горожане. Зажиточные и не очень, местные и приезжие, кто с окружных деревень, а кто с Хлорба или даже Гермины. Богатые дамы сверкали камнями украшений в редких лучах солнца, изящные, невозмутимые, будто бы книжные; собирали на себе взгляды стаек ребятни.       Вот одна из таких беспризорных девчонок расправила плечи и прошлась перед друзьями, старательно изображая равнодушный взгляд и придерживая рукой подол несуществующего платья — ну точно светская львица! — и тут же сыпется образ осколками, когда девочка заливается смехом.       Патриция шагала по площади, с интересом озираясь по сторонам. По бокам от неё шли Дерек и Рене. Первого, по правде сказать, кроме выпивки сегодня мало что увлекало — плёлся и думал, думал об «Оплоте» и красивой хозяйке, как он, уверенный и харизматичный, распахнёт двери трактира, собирая на себе женские взгляды, как плюхнется на высокий табурет у стойки и заведёт разговор с милой Евой, потягивая пиво. И всё-всё станет хорошим и правильным, таким, как Дерек и мечтал.       Ему никогда не хотелось быть солдатом. Военное ремесло виделось ему скучным, излишне скованным рамками — всё по расписанию, даже посрать сходить. Девчонки с постными, серыми лицами, озлобленные, неласковые, строгие и твёрдые, точно из гранитной плиты высеченные.       Всегда есть выбор, так, кажется, говорят? Ну, Дерек и вправду выбирал. Разведку отмёл сразу же, содрогаясь. Никогда так ясно не виделась ему смерть, как при взгляде на эмблему крыльев свободы. Он не хотел умирать за пресловутое человечество, такова была уж его гедонистическая натура.       Да, Дерек был трусоват, но никогда этого не стеснялся. Бояться смерти — нормально. Ненормальные те, кто её, наоборот, ищет: рвётся за стены с горящими глазами в поисках призрачной, эфемерной надежды что-то найти, поменять.       Он был трусом, но трусом честным.       Но и так же понимал, что до Военной полиции не дотянет. У Дерека было много недостатков, чего уж мелочиться: он был тем ещё повесой и самовлюблённым придурком — но свои шансы всегда считал верно. Поэтому, угождая маменьке, заранее определил себя в Гарнизон. Если уж ему, отпрыску из семьи военных, суждено повторить ту же судьбу, он сделает это на своих правилах. — Я хочу в «Оплот», — заявил Дерек, бесцеремонно толкнув Лестер локтем в бок. — Я пришёл нажраться как скотина и не отступлюсь. — Тебе инструктор голову открутит, — хмыкнула Патриция. — И что это за Оплот такой? — Таверна на краю Троста. Полагаю, все разговоры о ней — просто повод обсудить хозяйку, — объяснила Рене. — А что хозяйка? — Поговаривают, ведьма она.

***

      В его, Армина, мире, не было места беспочвенной рефлексии. Его переживания практически всегда имели под собой вполне объективную реальность, даже если она была удручающей. И хотелось бы это «практически» отмести, потому что он пусть и слабый, но точно не мнительный.       И поэтому в ответ на поселившуюся где-то за грудной клеткой тревогу он лишь поджимал в досаде губы. Глядел украдкой на Райнера — безмолвного и невозмутимого. Точно Сины воплощение.       Арлерт никак не мог избавиться от чувства, будто он оказался втянут в шахматную партию третьим игроком. И это его злило — потому что партия уже разыгрывалась.       Некоторые вещи в этой жизни происходят по капризному желанию судьбы. Встречи, знакомства, взгляды, мельком брошенные друг другу: яркие мазки на холсте, выстраивающие в переплетениях истинный сюжет.       Армин видит её. Блеклая, неяркая, точно такая же, как и в день их первой встречи. Мышиные кудряшки то и дело вспыхивают жемчужной короной на её голове, стоит солнцу их подсветить, в движениях всё та же животная грация. Эта некрасивая девчонка существовала сейчас, наверное, только для своих друзей — вот они, стоят рядом с ней, — но для Армина она сияла так ярко, что впору было зажмуриться.       Она обернулась, глядя прямо в глаза — и всё нутро болезненно содрогнулось, сжалось. Не помня себя от этого странного приступа, он кивнул ей, словно доброй знакомой. И окаменел, когда она кивнула ему в ответ. чавк! — голова падает с плахи и катится, оставляя за собой багровый след. она наклоняется, смеётся прямо в синие глаза и говорит простое: — Привет. — Ты? — хрипло спрашивает Армин. Не знал даже, почему так удивился, так не ожидал её здесь увидеть. С чего вдруг решил, что девушка не выживет?       В руках у знакомой незнакомки клубок красной пряжи. Словно чьё-то сердце, похищенное из груди.       И только потом Армин заметил, что этот клубок выглядит очень неряшливо, как будто его распустили и смотали заново, особо не заморачиваясь. — Ага. Уронила вот, — Патриция подкинула предмет в руках, — а он прямёхонько к тебе покатился. Прямо-таки судьба.       Она хихикнула. — Мы ведь с тобой так и не знакомы. Патриция Лестер, — и она протянула парню руку, скрытую под чёрной кожаной перчаткой. — Армин. Армин Арлерт.       Где-то на окраине Троста Евангелина Марве вздохнула, глядя на выложенные перед ней в гадальном пасьянсе карты. Король и дама.       Игрища фатума.