Проклятие Имир.

      Малиновая краска росчерками легла на густо-сизое вечернее небо. Трост вместе с его добропорядочными гражданами закономерно готовился погрузиться в сон. Накануне прошёл ливень, а потому редким ночным путешественникам не удавалось остаться незамеченными. Нет-нет да и хлюпнет где-нибудь в подворотне лужа под торопливым шагом.       Это просыпался новый Трост и его не слишком добропорядочные жители.       Вот очередной раз тонко хлюпает лужица под стареньким, сбитым сапогом. Шнурки на мгновение окунаются в воду — хорошие шнурки, не нужно обрезать. Стопчутся эти башмаки, и можно будет вытянуть.       Размышляя об этой отдалённой от нынешних забот ерунде, Патриция Лестер вышагивала по вечернему Тросту. За спиной болтается большая матерчатая сумка, полная, в основном, ворованного у солдат хлеба. И, как бы ни хотелось оставить себе эти драгоценные запасы, но пришлось забрать. За сведения всегда нужно платить, а денег у Патриции не водилось. Она вообще в этом городе была на птичьих правах, и повезло, что не погнали перед титанами кулаками махать да горбатиться на полях за стеной.       Очередной поворот позади. Время, судя по небу, не дальше девяти вечера. Это хорошо. Опаздывать не хотелось. Вообще не хотелось растягивать происходящее, потому как встречи, подобные предстоящей, редко заканчивались чем-то хорошим. А Патриции, признаться честно, догнивать свой век в тюрьме на пару с хмурой титаншей казалось идеей откровенно дерьмовой.       В пальцах загорается сделанная на ходу самокрутка. Поглядывая на мир сквозь вонючий дым, девушка сворачивает на кривую улочку. Как там было?.. «в переулке между домом 13 и домом с красной крышей, время то же. опоздаешь — уйду»       Как же, хмыкает Лестер. Она знает слишком много, чтобы вот так вот вертеть ею, точно родовитая красавица без памяти влюблённым в неё юнцом. И это слишком — чересчур огромное, стоимостью в жизнь. Этой титанше бы сидеть, поджав хвост, в каком-нибудь доме-муравейнике с комнатушками для нищих, а она, подумать только, пытается уживаться со сделкой на своих условиях.       Раз, два, три…       Патриция проверила закреплённый на голени нож. Никогда не пригождался, и она была уверена — не пригодится сейчас, она не посмеет напасть, — но упорно прятала его под широкой штаниной.       Восемь, девять… А, нет, это шесть. Нихера уже в темноте не видать.       Интересно, что ей расскажет титанша?       Десять, одиннадцать, двенадцать. — Лестер?       Имир выходит из густой темноты тупика, точно выныривает. Прищуренные глаза глядят с вызовом, почти неприязнью. Ей не нравится Патриция. И та, прекрасно об этом зная, отшвыривает скуренную сигарету, притаптывает её пяткой и наконец встречается взглядом с девушкой. — А ты кого-то другого ждёшь? — полюбопытствовала она. Знала, что нет, но отчего-то сорвалось с языка ироничное замечание.       Имир нахмурилась. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое — коснись и со взвизгом лопнет струна. — Не веди себя как сука, это раз. Ты хотела узнать о военных, так слушай. Это два.       Что-то красное и огромное, зреющее внутри груди, достигло своего пика… и рассосалось, обращаясь в каркающий смех, вырвавшийся изо рта Пат. Странное раздражение сменилось весельем, даже чем-то, отдалённо напоминающим радушие. Напряжение, готовое вот-вот вонзиться ножом в бедро, рассыпалось дробью от чужого гоготания.       Имир хмыкнула. Вот же ненормальная.       Но она соврала бы самой себе, если бы сказала, что не замирает всякий раз, оказываясь под её взглядом. Зная, какой силой обладает Патриция и чувствуя волны этой силы, Имир благоразумно принимала все неудобства и странности их сделки. Здесь и сейчас, рядом с хохочущей (и страшно, безумно раздражающей) девушкой она, даже с силой Зубастого титана была ничтожнее ребёнка. — Я поступлю в кадетское училище, — сообщила она. — И на твоём месте я бы радовалась, ведь нигде нет столько информации о военных, как среди военных. — Преследуешь какие-то цели? — полюбопытствовала Пат, роясь в сумке. Извлекла оттуда два круглых хлеба и протянула их девушке напротив. — Это сразу.       Имир кивнула, принимая, и бросила, точно плюнула в лицо: — Да, и это не твоё дело. — Не моё, — легко согласилась Патриция. — Тогда ближе к делу. — В кадетке будет сложно. Тех, кто не справляется, свозят на осваиваемые земли. Либо, — тут она хмыкнула, — к родне в деревянном ящике. — Всё настолько херово?       Имир в недоумении изогнула бровь. Какая же она бестолочь. Происходящее начинало откровенно злить, негодование тугим комом уселось где-то в горле. Какая же невозможно легкомысленная и беспечная эта девчонка. — Да, можешь мне поверить. Там умирают.       Патриция только отмахнулась, но внутри всё будто бы сковало в камень.       Нет-нет, ни за что.       Это будет не она.       Пока петля долга отягощает шею — она не умрёт. — Ты затеяла опасную игру, — предупредила Имир, и Пат, к своему изумлению, расслышала в её интонации уважение. Уважение проявленному ею безумству. — И я понятия не имею, во что это выльется. Плевать на тебя. Куда больше меня беспокоит собственная причастность. — От тебя требуется не так уж и много, — небрежно заметила Лестер.       Имир была ей интересна. Её судьба, так поразительно не похожая ни на одну другую, была для неё загадкой, ребусом, который никак не поддавался. Вместе с тем она понимала — они не друзья. Даже более того: Патриция с уверенностью могла сказать, что не подружилась бы с Имир ни за что на свете.       Нельзя построить дружбу с тем, кого шантажируешь. Можно лишь изображать расположенность, но за ней всегда сокрыт закреплённый на голени нож и чужие тайны, танцующие на кончике языка. — Всё, что мне нужно, это полезные сведения о построении в этом городе военной карьеры. Ну и конечно, твой долг.       никогда не забывай о долге, имир.

***

      Армин осторожничал рядом с ней. Вышагивающая рядом Патриция — точно змея, свернула сильное тело кольцами, наблюдает, ждёт реакции, готовая в любой момент наброситься. И он, как заклинатель, наигрывает лестную мелодию, наблюдая за танцем опасного существа. Но сейчас, когда она шла и бездумно болтала о всякой чепухе, то и дело смеясь, он терялся в непонимании, что ему испытывать. — А к нам приходила майор Зоэ, — вдруг похвасталась она. — Из Разведки которая. Презабавная женщина! Заглянула на лекцию с двумя парнями — все при форме, лица каменные, ну прям клишированные разведчики. А она другая. Строгая была, серьёзная, о потерях рассказывала, но глаза горят. Говорит, за титанами некому наблюдать стало, спрашивала, кто из нашей группы в теории хорош. — И что же? Надо полагать, отказались? — поинтересовался Армин. Ему действительно было интересно, сколько таких, как Эрен, наберётся в других корпусах.       Патриция загадочно улыбнулась. Она предполагала, что Арлерт не распознает в ней желания попасть в Разведкорпус. Уж слишком не вязались между собой её натура и самоотверженное стремление, свойственное этим солдатам. Тем не менее, всё было именно так, и крылья свободы, пока только призрачные, уже хлопали за её спиной.       А перед глазами — развороченная, агонизируюшая Шиганшина, залитая кровью, наполненная стенаниями.       Она видела всё. Была безмолвным свидетелем гротескно жестоких сцен: матери лишались детей, горестно вопя над их крошечными телами, дети царапали до кровавых пальцев обломки стены, из-под которых торчал уголок материнского платья. И это было так страшно, так неправильно — видеть их в чужом для них мире. Там, где существует только хтонический ужас и животный страх, выворачивающий нутро. Где радость от близости жизни сменяется радостью от дальности гибели, где смерть скачет на вороном коне бок о бок с солдатами, невидимая для них, но чутко ощущаемая.       Патриция помнила, как споткнулась обо что-то, убегая к причалу — мчалась, не разбирая дороги, лишь бы жить, жить, жить лишнее драгоценное мгновение, вымолить его.       мария роза сина пожалуйста позвольте лишний вдох лишнее движение ещё один лишний взгляд       я боюсь умирать

я боюсь умирать

ЯБОЮСЬУМИРАТЬ

      Растянулась на земле во весь свой рост, разбив нос. Там, в ногах, лежало нечто крошечное, розоватое, неразличимое сквозь поволоку перед глазами. Вокруг, внутри, во рту, на руках, — это всё — кровь. Пат тонет в ней, задыхается, то уходя с головой, то вновь всплывая. мама, мамочка… Как же ты была права… Мне не нужно было отправляться сюда.

(поздно, патриция лестер.

пути назад уже нет)

      Она опирается на руки, встаёт, дрожащая и, кажется, сошедшая с ума. И весь мир, каждая богомерзкая тварь, нашедшая долгожданный ужин в стенах Шиганшины, женщины, мужчины, каждый крик, всё сжимается, с хрустом ломаясь, до одной точки.       В её ногах лежит мёртвый младенец.       В её ногах — человечество.       Хотела съязвить, уколоть — и не смогла. На самом дне двух глубоких, синих озёр вдруг увидела отражение своего прошлого. Мгновение, и Армин моргнул, рассеяв наваждение. — Нет. Я вызвалась, — с трудом бросив эти три слова, она гнетуще смолкла.       Арлерт ждал ещё чего-то, слова, жеста, смешка, но Патриция не проронила ни звука. И свет, который он так явно видел вокруг неё, весь как-то померк и потускнел, точно запылилось стекло лампады.       Пусть молчит. Так даже лучше. Эта невозможная женщина одним своим присутствием словно перекрывала доступ к кислороду, позволяя дышать лишь со своего разрешения       Но всё же Армин очень хотел спросить у неё кое-что. — Слушай, Патриция… А ты что, знакома с Имир?

***

      Кажется, именно так звучит Смерть. Из лёгких будто разом выкачали воздух — она силится сделать вдох, и ничего, словно безмозглая рыба, выброшенная на берег. Он не забыл, не потерял этот роковой кусочек бумаги. Неужели, неужели носил всё время с собой, сомневался в ней, пытался угадать, какие тайны скрываются нацарапанными буквами? Всё это время, как безумец, мучился над расшифровкой?       Она не была готова к этому вопросу, опрометчиво полагая, что нечаянно обронённая записка интереса у Армина не вызвала. Патриции было по-настоящему, искренне страшно. Разумеется, она могла бы солгать, сказать, что всего лишь прощупывала почву об организации, в которую собиралась вступить, но…       Она знала, что Армин ей не поверит.       Кажется, её ходьба по лезвию наконец окончилась срывом в бездну.       Вдруг толпа странно заволновалась. Люди попеременно поворачивали головы куда-то ближе к выходу с площади в переулок, шептались и чесали в затылках.       «…скандалят, кажется»       «Да там же Ева Марве!»       Патриция видела, как с лавки портного выбегают Дерек и Рене. Вид у обоих взволнованный, последняя прижимала к груди тканевую продуктовую сумку. Лестер махнула рукой и крикнула, привлекая внимание однокурсников: — Эй! Сюда! — Там с госпожой Марве что-то случилось, — выпалил Дерек, едва оказался на расстоянии слышимости от Пат. — Я пойду. — Стой на месте. Ты там ничем не поможешь, только мешаться будешь, — одёрнула Рене, хотя сама выглядела беспокойно. — Вроде как, напал на неё кто-то…

***

      Новый день принёс в жизнь Евангелины только новые заботы о делах насущных. Сначала задержалась сделка о винограде, который она выкупала у фермеров Хлорбы — хорошие, крупные ягоды, которые позже на винодельне становились прекрасным вином. Это вино было основным источником дохода её заведения: идеальный баланс цены и качества позволял основной массе жителей Троста пить его не менее трёх раз в неделю.       Сейчас в её счётной книге напротив записи «виноград, хлорба, 10 утра» пестрели несколько кривых знаков вопроса.       Позже Ева обнаружила, что захворал её бессменный постоялец. Марк Цвирко громогласно кашлял, что аж на первом этаже в зале было слышно. Пришлось выходить на улицу — хромая и опираясь на резную трость, женщина окликнула возящихся в пыли ребятишек. Они столпились вокруг богатой госпожи, заискивающе заглядывали в лицо и то и дело переглядывались — чего это красивой тёте от них надо? — Ты, — Ева властно указала пальцем на самого длинноногого мальчишку, и тот стушевался. — Будь добр, отнеси это доктору Декарту. Знаешь ведь, где это? Мальчик кивнул, и Евангелина вложила ему в грязную ладошку запечатанное письмо и три монетки.       По правде говоря, госпоже Марве такая рутина даже нравилась. Нравились стабильность, порядок и спокойствие. Всё то, чего не было в её прошлой жизни. Трост любил владелицу порядочного трактира, и она отвечала ему такой же искренней привязанностью: кормила его жителей, давала им приют, указывала путь потерянным и, как любили говорить подвыпившие мужики у стойки — ликом Евы стоило бы украсить ворота Троста.       Одного лишь не знал никто и не видел: как она каждый месяц, едва сгущались краски неба перед сумерками, прятала в лифе платья мешочек с монетами, часть от ежемесячной выручки, и в карете с плотно задёрнутыми шторками ехала за стену Сина. Евангелина никогда не нанимала для этого посыльного, предпочитая делать всё самой. Там её путь лежал к охраняемому спуску в Подземный Город.       Обратно женщина тряслась в карете уже без денег.       Время близилось к обеду. Солнце по-летнему высоко стояло над городом, лаская черепицу домов теплом, что очень привлекало котов. Неторопливо шагая по узкой улочке, Ева насчитала трёх пушистых зверюг. Мягкий свет играл в каменьях её серег и колец, преломляясь и разбиваясь на мириады цветных осколков, ложился отражённой от них мозаикой на её пальцы и щёки. Женщина надвинула шляпу чуть ниже на лоб, прикрывая глаза от солнечной рези, и свернула в новый проулок, грязнее и ýже предыдущего. Она хотела как можно быстрее добраться до ярмарочной площади, где пара её знакомых мужчин помогали ей с установкой палатки.       Ева гадала на картах. Не так, как это делалось в столице, — там дамы занимались раскладыванием пасьянсов и редкой игрой для коротания времени — нет. Её потрёпанная колода действительно предсказывала будущее и раскрывала тайны прошлого.       По крайней мере, так в это верили.       И сегодня на мероприятии она собиралась заняться тем же. Наняла рабочих, сколотивших ей небольшой добротный шатёр, пустила среди посетителей «Последнего оплота» слух о своём участии в ярмарке — словом, хорошо подготовила почву для солидной выручки. — Грегор, Хосе, — она кивнула мужчинам, обходя вокруг своей палатки. — Просто чудесная работа.       Рабочие зарделись, отмахнулись, мол, что вы, милая Ева, пустяки. От их взгляда не ускользнула осторожная изящность её жестов, завораживающая, хищная грация, точно ястребиная и глубокий, томный голос. Даже странная хромота и трость в руке не смогли испортить очарования её обликом. Мужчины семенили за госпожой Марве, делясь с ней подробностями работы, а она, как и полагает ответственной заказчице, не пропускала ни единого слова. — Проследите, чтобы шатёр остался цел до празднества, — попросила Евангелина, дотронувшись кончиками пальцев до плеча Хосе. — Полагаю, это не будет вам в тягость? — Что вы, милая госпожа! Это пустяки. — Я очень вам благодарна. Найдите меня после всего этого, — она обвела широким жестом руки площадь, — я заплачу вам обоим за работу. Нет-нет, не смейте мне отказывать. Любой труд должен быть оплачен, а такой кропотливый — тем более. — Но Ева…       Она подняла ладонь, прерывая речь. В этом жесте было столько власти и молчаливой силы, что Грегор и Хосе не решились стоять на своём. Кивнули. — Вот и прекрасно.

***

      Патриция и Рене всё же сдались Дереку, и все четверо — Армин про свой вопрос не забыл — двинулись к месту скопления народа. Толпа жужжала мушиным роем, вот-вот облепят их, как подгнившее яблоко, лапками-ниточками по лицу, рукам, спине, и не смахнуть. Неразборчивые возгласы вспыхивали то тут, то там, но как лесной пожар от человека к человеку разошлась одна-единственная новость, которая, непременно, в ближайшем будущем осядет в заголовках газет:       На Еву Марве напали.       Лестер не имела никакого понятия об этой удивительной и будто бы каждой собаке известной женщине. В трактир на краю Троста не заглядывала и, как следствие, с красивой хозяйкой не виделась. Она вообще была довольна далека от праздных гуляний — почти не выпивала и в город выбиралась редко, проводя свободное время за тренировками.       Фанатичной военной Пат себя не считала; гораздо больше идеи службы ей нравились титаны. Пугали, безусловно пугали, но, как и всё запретное и неизведанное, манили пытливый ум. Но тогда, в Шиганшине, глядя с корабля на Бронированного, она испытала самый настоящий трепет — и уже не смогла об этом забыть. — Смотри, Пат!       Она толкнула стоящую рядом дородную женщину, игнорируя её раздражённое «Эй!» и вгляделась в самый центр происшествия.       Посреди образованного толпой круга стояла прямая как палка Евангелина. Лицо её было бледным, в янтарных глазах… нет, не страх.       Флегматичное смирение.       Подле неё лежало мужское тело с головой, раздавленной увесистой балкой. Кровь заливала землю, и когда она наконец коснулась подошвы госпожи Марве, кто-то крикнул: — Она его убила!