Проклятие Имир.

«Она — злое, насмешливое создание», — подумал Обломов, любуясь против воли каждым её движением.

«Обломов», И. Гончаров.

      Площадь замерла. Толпа людей будто бы вся разом набрала воздуха в грудь да так и осталась стоять, боясь выдохнуть. Нечасто на их глазах происходили такие зверства, и чтоб ещё и женщина убила — где же это видано? И ведь не просто женщина, а Ева, она стояла в центре круга с трупом у ног, на первый взгляд, к общему изумлению, спокойная и невозмутимая. Кровь из расколотой головы растекалась по мостовой, вот край лужи тронул ботинок женщины. Та вздрогнула и немедленно попятилась, подняв подол длинного платья.       От этого движения толпа очнулась, волной по ней прокатились шепотки, то тут, то там очагами вспыхивали чьи-то громкие недовольства. Люди всё никак не могли взять в толк: отчего же нигде не видать полиции, и почему госпожа Марве всё молчит и молчит, точно и впрямь убийца? Ведь такого быть никак не может, это уж каждой собаке ясно. Поглядите вон, какой здоровый этот несчастный, да разве справилась бы с ним хромая трактирщица?       Люди заволновались. Несколько мужчин из тех, кто стоял позади, вытянули пальцы в сторону и что-то говорили тем, кто стоял ближе к центру. Оттуда, куда они указывали, торопливым шагом неслись солдаты Полиции. — Что здесь творится? А ну немедленно разойтись, — скомандовал один. — По какому поводу такое столпотворение? — Убили тут, милок, как есть убили, — доверительно поделилась какая-то старушка и махнула рукой в сторону Евы. — Вона, погляди сам. Такой молодой мальчик… А она! Ой-й-ё-о…       Полицейские переглянулись. В округе уже давно царила тишь да гладь, служба стала скучной. Оттого, наверное, сейчас их лица стали расстроенными, ведь скучно — значит спокойно и лениво, а им такое было весьма по душе. Теперь же, кажется, без суда не обойтись, а оно ведь долго, изматывающе, тянет жилы только так, не говоря уже о всяких сопутствующих тонкостях. — Ты пойди, пойди, милок, чай убёгнет ещё, не сыщешь потом, — посоветовала старая женщина и похлопала солдата по плечу.       Зеваки расступились, пропуская служащих по своеобразному коридору. Тот из них, что говорил со старушкой, вдруг замер, едва его взгляд упал на в центр толпы. А после просипел, не в силах сдержать отвращение: — Вилли… Блять, Вилли, посмотри.       Там, под его взглядом, у трупа сидела Ева. Юбка её тёмно-синего платья пропиталась кровью и грязью — она, к ужасу полицейских, сидела задницей прямо в луже, натёкшей из размозжённого черепа. Она была повёрнута спиной к ним, равнодушная к любому вниманию, и даже не дёрнула головы в их сторону.       Да что это, в самом деле? Солдаты растерянно переглянулись: им было странно и как-то неловко окликать женщину, будто бы они нарушали некий молчаливый обряд.       Наконец, прокашлявшись, Вилли обратился: — Госпожа, вы э-э… не могли бы отойти?       Ева не дрогнула ни одним мускулом, продолжая молча сидеть в крови. — Госпожа, — уже настойчивее позвал Вилли. — Вы слышите?       А сам в это время ощутил резкое желание оказаться где угодно, но не на этой площади, напротив этой странной сцены. — Всё мямлишь, мямлишь, — неожиданно разозлился первый полицейский. — Взять её, — он в два шага оказался рядом с Евой и грубо вцепился в её плечо, — и пошла!       Женщина как-то нелепо взмахнула руками, будто попыталась согнать раздражающую муху и качнулась вбок. Она повернулась к военному: взгляд янтарных глаз полон скорби и покрыт налётом недовольства. Каков дурак, и как только рука поднимается так грубо хватать её! Евангелина резко повела плечом, сбрасывая с него хватку, и снова обратилась к телу, словно и не было рядом никакой толпы и полиции.       Такое поведение обескуражило мужчину. Злость внутри потихоньку нарастала — он снова взял Еву, уже за предплечье, и потянул на себя, заставляя подняться. — Вы что же, совсем разума лишились? — строго спросила женщина, вновь оборачиваясь. Она журила его, как мальчишку, который пару минут назад разбил окошко в её домике — бескомпромиссно и властно.       И это просто невероятно бесило. Он, когда-то лучший из лучших в кадетке, а теперь вот офицер полиции — и такой тон в свою сторону? Он чувствовал, ещё немного, и отвесит этой ненормальной оплеуху, и плевать, правда, плевать, что женщина или что люди вокруг. Где его ёбаное уважение? — Встань, кому говорю! — проорал мужчина. — Или штраф захотела? Ненормальная баба.       И тут, совершенно случайно, его взгляд упал в сторону, и он увидел, чем занималась повёрнутая спиной Евангелина.       И, блять, святая Мария-Роза-Сина, видеть этого он не хотел.       Ухоженные руки покоятся в коротких волосах мёртвого, когда-то, кажется, светлых, теперь же потемневших и слипшихся от крови. Половина головы всё ещё придавлена балкой, правый глаз уродливо выдавлен из глазницы. Гротескное, карикатурное удивление на его лице. По щеке ползёт рывками оса. Запах крови распространился в тёплом воздухе и привлёк мошек; они вились вокруг Евы, а она продолжала сидеть посреди моря крови и ласково гладить труп по уцелевшей части головы.       Маленький мальчик кладёт голову на подушку — мать подтыкает ему одеяло и проводит ладонью по волосам, убаюкивая. У мальчика ёжик светлых волос и коричневая пижамная курточка.       Точно как у погибшего мужчины.

***

      Кристоф Нугель с самого беззубого детства любил военных. Сначала это были деревянные солдатики, вырезанные дедушкой: грубые и топорные, на людей-то почти не похожие. Потом — кадетское училище, в которое сорвался из отчего дома на всех парах, а уже после, кажется, шестнадцатый по счёту от лучшего к худшему вступил в ряды Гарнизона.       С самого начала было ясно, что он не то, чтобы хороший солдат. Да, он старался, он действительно превозмогал себя, но с каждым днём всё яснее становилась одна простая истина: Кристоф — фигура среди военных довольно посредственная.       И жил он так же — где-то посередине, никогда не плох, но ни разу не идеален. У Кристофа была милая и трудолюбивая жена, с которой они познакомились в цветочной лавке: он выбирал букет на день Рождения матери, она — цветы на могилу дочери. У будущей его супруги был длинный нос, взгляд собаки и привычка всякий раз заламывать руки. Не красавица, но какое-то трагичное очарование было в её чертах; Кристоф снова оказался посередине, когда делал ей предложение.       Жизнь его была простой и какой-то очень уж беспечной. Ни тебе домашних скандалов, ни проблем по службе. У них с Элизой не было даже детей. Словно мальчишка, он проживал день за днём в любви ко всему вокруг и не держал обид.       А Шиганшина, о Роза, Шиганшина — она испортила всё.       И ведь он был там. Всё видел, вот этими вот своими глазами: красную лапу на стене, полчища монстров на улочках родного города и мёртвых, мёртвых. Их было особенно много. Лишь благодарил святых, что смог, успел, забрал Элизу. Она стояла подле их дома с проломленной крышей, в одном лишь ночном платье, потому как, приболевшая, заснула днём, по-глупому растерянная и от страха не могла выронить ни слезинки.       «Всё образуется», — постоянно твердила она. И вправду, кажется, понемногу, но их маленькая семья вновь становилась на ноги.       Но так уж получилось, что Смерть поджидала Кристофа, и планы у неё были очень и очень чудовищные.       (позже, немного позже, Ева со вздохом перечеркнёт запись о нём в гроссбухе, и больше никогда нога Кристофа Нугеля не переступит порог Последнего Оплота. лишь забытый им на кровати белый платок с вензелем «К. От Э.» будет напоминать о постояльце. остаточный эффект, самодельное бессмертие, если хотите).       Он входит в небольшую палатку, нагнувшись. Ева хорошо запомнила эту простую деталь, ведь у Кристофа был поистине исполинский рост. Неловко озирается в полутьме, чешет в затылке и, наконец, обращает внимание на сидящую за круглым столиком женщину. «Ева! — восклицает он и дружелюбно ей улыбается. — Ты что ж тут… Никак, гадаешь?»       Она тогда кивнула ему, блеснув загадочно стёклышками пенсне в свете огня. Ева знала, что всё это выглядит очень заезжено: и этот полумрак, и таинственность — но с большим удовольствием продолжала принимать гостей и рассказывать им о пути грядущем. «И мне тогда скажи, чего-сь мне ждать», — просит солдат, приседает за столик и от неудобства смешно растопыривает колени, враз становясь похожим на кузнечика.       Женщина как-то печально качнула головой, думая про себя, что Кристофу лучше бы никогда не искушать судьбу. Всё у него хорошо, что ж он так неспокоен? Святые уберегли его и супругу от страшной участи, а стало быть, поблагодари её да живи дальше, не зная бед.       Но Ева не нашла поводов ему отказать. Глупая, глупая Ева, любой повод — даже самый нелепый — мог бы всё исправить.       Она согласилась и стала тасовать в изящных руках карты. Белые картонки мелькали между пальцами, пестрели полосатыми рубашками, ни одна не смея выпасть. Лицо госпожи Марве было чрезвычайно сосредоточенным, в свете огня даже немного сердитым: углублялись тени и складки лица. Вверх-вниз, вверх-вниз двигалась кисть, чуть позвякивая тонкими браслетами. «Ну, давай поглядим», — вздохнула Евангелина и отточенными движениями начала раскидывать карты в один лишь ей известный узор. И чем больше их разбрасывалось по столу, тем пасмурнее становилось выражение её лица.       Первым падает на деревянную поверхность червовый король. Это — ясно, это, несомненно, — Кристоф. Только вот… «Ева? Что там такое? Ты, никак, смерть мою увидала, хах!» — весело подмечает солдат. Он постукивает ногой в крепком башмаке, всем своим видом выражая нетерпение.       Но Ева молчит.       Нехорошо молчит.       Перед ней действительно стоит Смерть. Она распласталась по столику, от края до края, недвижимая и молчаливая, она смотрит на Евангелину, и та смотрит в ответ, не замечая, как растёт в горле ком и намокают глаза.       Это — всего лишь бумажки с рисунками, и ничья судьба им неподвластна. Вот только Ева хорошо знает, что дело вовсе не в них.       Просто так получается, что все они, кто Еву знал и любил — все рано или поздно ложатся под землю. И пасьянс тут совсем не виноват.       Вот они, стоят в ряд, будто вся колода подтасована: шестёрка, семёрка… вплоть до десяти, и все — пиковые. И госпожа Марве стоит с ними во главе шеренги, как самая чудовищная вестница смерти. Просто потому, что не бывает так, Ева и некто. Есть только одна фигура, один ферзь на шахматной доске — а все остальные в чреве её, сожранные в страшном и безумном порыве. когда-то давно она, во влюблённом девичьем трепете, выбросила ключик далеко-далеко, глубоко-глубоко в реку и пообещала себе и ему, что забудет о нём навсегда. и вот ключик позабыт, как и местечко то укромное, мальчик давно в земле спит, а на замочке том «Е + Н» криво нацарапано. «О, Кристоф… мне кажется, ты как никогда прав».       И Ева не может заставить себя взглянуть в его глаза. Потому что там — глаза Элизы смотрят на неё, полные слёз, вопрошающие       Почему? «Аха-ха… Ну правда, Ев, что там?», — уже настойчивее просит Кристоф и заглядывает ей в глаза. В них — багровый блеск и печаль всего мира.       И Кристоф всё-всё враз понимает. «Брехня это! Глупости. Я в эту чушь не верю», — вспыхивает он. Подскакивает в спешке со стула и пятится из шатра прочь, на ходу тараторя прощальные слова. «Кристоф! Кристоф, Кристоф!»       Но мужчина уже выбежал на улицу. Мгновение — и Ева слышит оглушающий треск, а следом (о, этот звук она никогда ни с чем не спутает) хруст кости. Тут же она бросается к выходу, хромая, испуганная, как в горячке. В ушах стоит пелена, мир стал звеняще-безмолвным.       Там, на земле, под огромной балкой-опорой лежит Кристоф. Часть полотнища опала вслед за брусом, укрыла лежащего погребальным саваном. Багровая лужа стремительно разрастается под ним, впитывается в куртку, а череп расколот, как орех под молоточком. Мужчина дёргает пальцами в предсмертной судороге, царапает землю, но вскоре замирает. И стоит его пальцам остановиться, как тут же в мире появляются звуки: крики ужаса, гомон и топот, визжат дети и женщины, и во всей этой какофонии Ева слышит лишь три слова.       Кристоф       Нугель       умер.

***

      Тёплый, по-летнему душный воздух облепил окна снаружи, пытаясь ворваться в кабинет, но створки были плотно закрыты, вдобавок — задёрнуты шторы. Оттого в обители Эрвина Смита стояла приятная, почти идеальная прохлада, а оно, как известно, только в плюс работе.       Стол командора был завален бумагами, различного рода документами и бланками, чёрт в них ногу сломит, а Эрвин привык. На краю стола, почти падая, лежал иск от убитой горем старушки — получила после крайней вылазки три пальца и ногу по колено вместо живого сына. Смит долго вглядывался в письмо, но не придумал ровным счётом ничего. Да и как тут поможешь? В конце концов, она не первая, она же не последняя. — Ты кого-то ждёшь, — Эрвин не понял — вопрос это или утверждение. Просто кивнул сидящему в кресле Леви, не повернув головы и лишь скосив глаза в сторону того, и сказал простое: — Да. Ханджи. — Я, кажется, понял, — сомнения в голосе Леви хватило бы на десяток таких, как он. — И как тебе эта её авантюра? — Сейчас сам всё узнаешь, — пожал плечами командор. — Она вот-вот должна подойти. Но, если ты сгораешь от любопытства, — не улыбнулся, но в голосе просквозила усмешка, — я склонен её поддержать.       «Конечно, — подумал капрал, — сгораю», но ответить не успел — совсем рядом с дверью послышались торопливые шаги, и раздался стук. Отрывистый, короткий, посетители были явно полны нетерпения. — Войдите.       Едва последний слог сорвался с губ Смита, в кабинет вошла Ханджи, за ней, отставая на полшага — Моблит. Майор Зоэ выглядела бодро и свежо, как будто — ну надо же — успела выспаться. Преодолев несколько шагов до стула по другую сторону от командора, она плюхнулась на него и без обиняков заявила: — Командор Смит, мы нуждаемся в окончательном решении. Исследовательский отряд едва ли насчитает десять человек, не считая меня и Моблита, — она махнула рукой в сторону напарника.       Эрвин сложил руки на столе и чуть нахмурил широкие брови. — Я могу выделить тебе солдат из других отрядов. — Не пойдут! — всплеснула руками Ханджи. — Приказ есть приказ, но ведь это совсем не то. Они боятся титанов, Эрвин, а нам нужны пытливые ребятишки. Что до опыта — разберёмся.       И тут доселе равнодушный к происходящему Леви встрепенулся. Сощурил глаза и спросил, подпуская в голос стали: — Ты что же, до выпуска их вырвать собралась?       Он не знал, что на это ответит командор, но был готов давить на Зоэ до последнего — он против. Не в субординации даже дело — он надеялся, что Ханджи послушает его как, прости Роза, друга. Нельзя так, желторотиков, и трёх лет не отучившихся, и на титанов глазеть. Перемрут до единого, а в газетах нет столько места под некрологи. — Ещё чего, — и Леви выдохнул, расслабился. — Выступи, Эрвин. В день выпуска, а после — уже я. Кто захочет, сразу впишу как членов Исследовательского. Перемрём — и кто возьмётся за то, чем мы занимались? — в голосе Ханджи послышалась непривычная тоска.       Эрвин промолчал. Глядел, не мигая, проницательным взглядом прямо на майора, вычитывал одни ему известные детали. Наконец, пошевелил плечами, разминая спину и отдал короткое: — Одобряю. Выступишь перед рекрутами.       Почему-то не смог, глядя в глаза, произнести «нет». Не потому, что вдруг сражён был сентиментальностью, скорее, понимал её. Проблема Исследовательского отряда как проблема всей Разведки в целом — просто меньше в масштабе.       Ханджи поднялась с места и рывком отдала честь — ни от кого в кабинете не ускользнула её лучезарная улыбка.

***

— Дела-а-а… — выдохнула Патриция, однако, без особо ярких эмоций.       Она вообще была скупа на эмоции, буравила взглядом исподлобья, небольшой рот всегда расслаблен, из-за чего губы казались чуть надутыми, будто от обиды. Если не приглядываться, на лице не были заметны многочисленные шрамики — то царапины, глубокие и не очень, всё на тренировках обретённое.       Ей, по правде сказать, никогда не было дела до собственной внешности. Глядя в зеркало, Пат никогда не видела очаровательную красотку или уродину. Там, в зеркале, были глаза, нос, рот, щеки — словом, просто человек. И этого ей было достаточно.       Все четверо шагали по узкой улочке, севернее площади. Праздничная взбудораженность иссякла вместе с печальным происшествием, и кадеты были хмурые и молчаливые, желая поскорее уже вернуться обратно в училище. Армин шагал позади ребят из сто третьего, храня на лице задумчивость — ему всё ещё нужно было поговорить с Патрицией, но как начать, чтобы не показаться помешанным, он не понимал. Быть может, и не нужное это — казаться нормальным, ведь, как решил он сам, Пат Лестер этому слову совсем не подходит. Слишком уж она взбалмошная, непостоянная. Как оса — несётся резкими рывками, подрагивает, находится в постоянном движении.       И жужжит, жужжит вокруг него назойливыми предположениями.       Армин, пользуясь тем, что шёл сзади, мог позволить себе открыто изучать спину идущей впереди девушки. Первое, что он отметил — худая, даже тощая. Но это и неудивительно, сама беженка, как и он, а все подкидыши из Шиганшины недоедали. Высокая, выше его самого, но несмотря на это, кажется лёгкой-лёгкой, словно бы кружевом, сотканным из света и лёгкого дуновения ветерка. В том, как она двигалась, как говорила, как смотрела на Армина — в каждом её действии потаённая животная точность и непредсказуемость, присущая хищнику.       Патриция определённо точно не рождала ни в ком желания сблизиться, в этом Арлерт почему-то был уверен. Как можно доверить спину человеку настолько непонятному? Да и разговаривала она отрывисто, насмешливо, натягивая ухмылку. Его это даже раздражало.       Вот она обернулась, и ресницы её вместе с вихрастой головой вспыхнули золотом в свете солнца. Щуря глаза, она улыбнулась ему, хорошо так, широко, обнажила зубы и протянула навстречу руку. Армин было потянулся к ней в странном забвении, но тут она вдруг усмехнулась чуть насмешливо и сказала что-то — и сказочная картина рассеялась, как утренний туман. — Что? — глупо переспросил.       Она сунула руки в карманы широких штанов и, раскачиваясь как шалопай-мальчишка с носка на пятку, сказала: — Нам в другую сторону, говорю, — махнула рукой в проулок, — прощаюсь вот. Может, ещё свидимся. — Постой, Патриция.       Пат вскинула голову и вперила в него престранный взгляд. Цвет её глаз напоминал Армину уже подгнившую осеннюю листву — ту, что хранит ещё свой приятный рыжеватый цвет, но уже безнадёжно смешанную с грязью и мхом. — Я хотел у тебя кое-что спросить. Это может прозвучать странно, но ты знакома с Имир?       Девушка помолчала пару мгновений и затем честно призналась: — Ага, встречались. А тебе какое дело? — Арлерт уловил в её голосе некую враждебность и ухватился за неё, как за единственную подсказку. — Недолюбливаешь её? — осторожно поинтересовался. — Что ты всё выспрашиваешь? — огрызнулась Патриция, а лицо её потеряло любой намёк на дружелюбие. Она сделала шаг назад и вся будто бы ощетинилась, приготовилась драться. — Если это всё, что ты хотел спросить, то я ухожу. — Это, — Армин показал зажатый меж большим и указательным пальцем кусочек бумаги. — Я нашёл это в нашу первую встречу.       И тут он увидел на её лице ответ на свой вопрос — он промелькнул почти незаметным, но зацепился местами, остался в теле: в напряжённых мышцах, сжатых в кулак руках и враждебном, по-настоящему злобном взгляде. Он вдруг испугался, что Патриция набросится на него, настолько дикий страх отразился в ней, изогнётся сильным телом и вцепится зубами в самое горло, наказывая его, Армина, за неосторожные расспросы.       Но страх стёрся с её лица так же быстро, как и появился, неловкий художник, капнув краской на холст, аккуратно подтёр её ветошью. — А что это? — спросила непринуждённо. — Ну бумажка и бумажка, причём тут я?       Он поглядел на записку в руке — и весь мир болезненно сжался на ней.       В руке Армин Арлерт держал кусочек чистой белой бумаги. — А?.. Нет, это… это, видимо, не та, — пробормотал он и полез по карманам. Там оказалось пусто. Растерянный и почему-то напуганный, он посмотрел на Пат.       И всё, блять, понял. — Будь внимательнее в следующий раз, — посоветовала она дружелюбно и, помахав ему ручкой, бросилась в проулок за своими сокурсниками, оставив Армина стоять соляным столбом, сжимающим кусок бумаги как дурак. — Ты чего там копалась? — буркнул Дерек, когда Патриция подбежала к нему и Рене. — Да так, — туманно отозвалась она и обогнула костёр, устроенный ребятишками прямо на улице. Подумав, она остановилась, пошуршала в карманах и выбросила оттуда что-то прямиком в огонь.