Солнечный Скейтер

V Птицам обувь не нужна - Ну что, дофὀтаем? Первое, что появилось в поле зрения спросонья расфокусированного видоискателя пробуждающегося к новым боевым будням сознания Хомячкова - склонённая над собою румяная мордаха со слегка брезгливой гримаской, в окружении венца торчащих во все стороны пушистых золотистых лучиков. - Привет, солнце! - Я Сони. - Слегка раздосадовано поправило фамильярного фотографа лучистое сокровище. - А Сонни- это и есть- солнечный в переводе. - Ты не рубишь тему. Я от ёжика хотел... Недопоняв спросонок, зачем рубить ёжика и от какого Тёмы Хомячков всё- же не стал вникать в подробности, дабы сохранить рассудок неповреждённым хотя- бы до обеда. - А что с настроением? - Честно? - По возможности. - Духáн от тебя... Вас... Как от матери... С перепою. Непьющий... Все вы такие! Ай. - Это всего лишь... корвалол! Неуверено пробормотал обезоруженный столь безапелляционным заявлением Хомячков, пытаясь припомнить, открывал ли он в пятницу на работе сейф не для того, чтобы достать от туда пачку фотобумаги. Хотя.. мог бы и не вспоминать. Ведь- Пятница! Души освобожденье! - Так что, сешн? Нетерпеливо подпрыгивало на пружинистых цыпочках взбудораженное солнце, не смягчая слегка напряжённого выражения лица. - Сперва умываться! - Я... уже! - Руки покажи! - Áгрите! - Хендс АААП! - Шатáпнись, шаннарὀо! Не капсѝ! Хὀли шит!!! - Немедленно стартанув, будто от кикера, движком маленького подарочного «Харлея» привычно взревело дитятко. И здесь в голове Хомячкова что- то замкнуло. Будто мозг его одномоментно перешёл в иное устойчивое триггерное состояние. Тайное восхищение и томные сердешные воздыхания немедленно отпрянули на второй план, высвободив в небритом лице Хомячкова суровую, но заботливую и справедливую матерь- одиночку. Нет, это не была ничтожная месть за правду, чистосердечно и наивно высказанную детскими устами непосредственно в заспанную и чуть слежавшуюся морду. Это был обычный «нормальный» протокол «правильных» действий в «правильной» семье. - Так, в вАнную, чИстить зУбы! Вот, - распечатай щётку! Потом зАвтракать! - Мало заботясь о возможных последствиях с нажимом зачало рутинный семейный вайоленс зерцало духовности, пытаясь препроводить полтора метра упорства и независимости в замкнутое пространство царства вод, шампуней и банных полотенец. Фри- чайлд- же со своей стороны привычно и громко орал какие- то непонятные угрожалки типа «Качманáй! Щя втащỳ! Я те не хѝкка какая !.», но довольно послушно, хотя и не без упирательства пятками в пол, продвигался в предписаном направлении. - И без разговоров мне! -Прорычал Хомячков, дивясь своему голосу, будто из его пронафталиненого нутра поучительно благовещали сами непреложные правила. Изолировав, наконец, посланца вольных ветров в четырёх стенках, Хомячков перевёл дух, но на всякий случай скрестил пальцы на левой руке, в ожидании максимально бурных проявлений яркой индивидуальности. Однако, на удивление, из ванной комнаты вскоре послышался плеск воды, фырчание и, даже звук, напоминающий трение зубной щёткой о ребро стакана. - Чем вытираться? - Тем, розовым. - Фу, бабский цвет. ... Хомячков хмыкнул. С той стороны постучали. - Входите, ваше сиятельство! Сиятельство проявилось в дверном проёме чинно ступая, сияя румянцем на хорошо отодраеных щеках, и... улыбаясь. Столь разительная эмоциоальная перемена слегка обескуражила великого доморощенного укротителя добрых, но колючих солнцеликих ёжиков.Что случилось там, за дверьми, скрывающими сокровенные житейские тайны от взглядов посторонних? Уже ли два- три литра хлорированой водопроводной воды способны смыть дурное настроение, а мятная паста агрессию? Хомячков нежно и трепетно взъерошил соломенно- золотистую копну слегка влажных, дурмяно пахнущих волос, похожую на ясные солнечные лучики, как вдруг... В нём проснулся зануда- перфекционист. - Так. Стой. Нет. Сядь! Вот, - на табуретку. Терпи! Приступивший с этого момента к исполнению обязанностей внутренний стилист великого студийного мечтателя взял руками Хомячкова расчёску и с удовольствием придал своей первой нежданной, но- желанной модели хайр- стайл «солнце- паинька», убрав всё лишнее со лба и зачесав все лучи на косой пробор.. Но, даже безграничному, усиленному внутренней волевой сталью терпению приходит тайм- аут. Не прошло и мгновения, как зеркало, наверняка по умолчанию находившееся в сговоре с Хомячковым, доложило о попятном процессе растрёпывания и разлохмачивания авторского ханд- мейд фешна в первозданное состояние, произведённое шустрымия пятерёнками в тот самый момент, пока нерасторопный стилист укладывал расчёску обратно, в мещанский кармашек подле массивного обрамления. Оценив результаты бунтарства, внутренний стилист возражать не стал, так как на этот раз лучики вредного солнышка снова, но уже более опрятно и ровно топорщились во все стороны кичливым одуванчиком, что, в принципе, было вполне эстетически приемлемо. Ибо прилизаный скейтер- маменькин скейтер. А таких нам и даром не надь. -После беглого анализа наблюдаемой картины согласился с доводами стилиста Хомячков, привычно отогнав от своей второй головы мысль о крепчающей шизофрении. Это от одиночества. Да. - Оправдывался перед собою Хомячков. Жить среди людей и быть одиноким... Крест истинного подпольного эстета.. - Сὀрри за кѝпеш... Не люблю доминирования... - Ничего, бывает. Я, вот тоже, не особенно. В этом мы с тобою неразлучные коса да камень. Но так, чтоб глотку сразу перегрызать?! Научишь? - А то! Широчайшая из улыбок бриллиантовым ятаганом полоснула по гипофизу Хомячкова, высвободив пару стаканов бодрящего малиново- апельсинового эндорфина, подтверждая что нелепый инцидент полностью исчерпан на корню. - Завтрак, юноша! - По утряне не шáмаю.. - А ни кто и не заставляет упхаться до потери равновесия. Пара - тройка диэтических бифштексов для поддержания ваших замечательных золотых трусов.... - Вот здалѝся тебе. Тихо завидуй. Не вашей жѝзы шмот, кѝсазáя. А про пожрать- у тебя сонное всё. Что ни заточи. - Нам сегодня сниматься до потери сознательности. Тебе-же до 12 нужно? Вот. У нас целых... Всего три часа.. Если не покушаешь- наверное ни одного трюка не сделаешь. А ведь придётся и переснять.. Ну.. чтоб как покрасивше. - Поставишь. Трюки не делают, а ставят! - Менторским тоном поправило Хомячкова лохматое солнце. -Переснять... А с первого разу не судьба? Ты- ж просасианал! Уже в который раз, но- чисто рефлекторно, у великого воспитателя неземных солнц снова зачесалась рука задать отроку неземной трёпки. Но, опять- таки, именно всвязи с трудностями межвозрастного перевода, так как было совершенно неясно- нахамило дитя или просто так разговаривает, затея неотвратимого физического внушения истинных человеческих ценностей просто рассосалась в черепной коробке Хомячкова, лишь слегка трансформировав выражение его лица из напряжённо- индифферентного во «в принципе не представляющее спонтанной опасности». Видимо, смекнув, на какие именно кнопки благорасположения Хомячкова следует давить в первую очередь для спускания избыточных альфа- паров и стабилизации патерналистских всплесков, малыш предложил компромиссную уловку: - Тогда чай. С бутером. А пицы нет? - Что за обряд причастия? Пица, ролы, пепси... Пица- тупо худосочная пришлёпнутая ватрушка. С сыром и колбасой. С кровью невинных помидор. Могу принести исходники. В бородинское крошево реконструируешь сам! Давай рушить шаблоны. Поверь- это очень увлекательно!. Последний раз предлагаю. Ням. Котлетки. - Пипяу.. Кааатлета... Гааарячая, жЫЫрная.. На завтрак. Кринжово же. - А бутер тогда с чем? Есть варёная, есть сервилат, есть буженина... (полуторасекундная мело- драматическая пауза ) : - А икры крокодила нет? Фудпорн просто какой-то, а не завтрак . - Гена в этом сезоне ещё не метал. Они с чебурашкой год уж как в разводе. Так что только ММЯсо. - Отбил тролевидно- сатирическую атаку Хомячков встречным стенд-апом, однако шутка не зашла. Судя по выражению глаз, Солнце был явно на стороне Чебурашки. - Я те чо, людоед чёли, на завтрак мясо жрать? - А в обед? Людоед? - А в обед- людоед. Только детский. - В смысле? - Всмысле в смысле. В коромысле. Дети не жрут как некоторые бегемоты по десять котлет во все дырки! - Разведя руки в стороны, будто пытаясь объять необъятное и, скользнув по не первой изящности фигуре величайшего из прожорливейших эстетов откомментировал юноша. - Бросьте, мальчик, не такой уж я и... Может, тогда с вареньем будешь? Совершенно неожиданно для Хомячкова на поступившее предложение глазёнки экстремальчика оживились. - Варенье? А какое есть? - Клубничное, вишнёвое, виноградное... - Карлсон чтоли? Сам засаливал? Наверное буду вишнёвое. Если косточков нету. - Косточков нету. Я из них цианистого калия наварил. Для вредных мальчиков. Да только пришлось самому всё и выпить. Мальчиков больно долго не попадалось. - Верю. Знатный от тя сегодня по утряне духан стоял. Вот потому и нету, наверное. - Вот снова ты... - Тихо! Браза звонит! Телефон. Дрынь- дрынь. Карманный третий лишний. Когда- желанный, когда- наоборот... Он- последняя твоя надежда, пока не сели батарейки, он- же вечно сующий в твои слишком внутренние дела свой зелёный, как робот на заставке кибернетический нос неотвязный интерпол. Дрынь- дрынь. - Да. Чё? И чё? Потому, что занят был. Нет, не рот... УУУуу... Ну. Не лечи. Нах тот чимергèс. Со Светкой вместе. Шепперить, ля, качманай! Да отвянь, всё чики- бом. Ролы хáваю. С чем с чем. С молоком удава? Почему удава?. От Жоржика привет? И чё? Это.. не тот Жоржик. А ты его не знаешь. А прỳфы смèтчил? УУУуууй... Пипяу. Ну мать матерей просто. Яростно, но- достаточно нежно швыряя мобильник на подушку и громко сопя резюмировал задушевную беседу экстремальный конспиратор. - А... - Цыц. Ща снова позвὀнит. ...Дрр- ынь! - Да, зая. Почèкаешь. Хоть эхолὀтом. (милая, умиротворительная, светлая гримаска на мордашке , переходящая в удушающий жест в районе кнопки включения с яростно выпучеными глазами и до скрежета сжатыми зубами). С таким бразером и призывной медкомиссии не надо. - Старший? Сколько лет? - Двадцать один. Третий курс. Каникулы. Самое страшное время. Хоть бы бабу себе какую завёл. Сидит себе, программирует, на мне срывается, когда что... Шáйзе! - Шайзе??? - Ну да. А чо. - Но... ведь это из совершенно другого вокобуляра!- Искренне изумился готовый к любому повороту сослагательных местоимений Хомячков. - Чё? - Да ничё. Так. Заметки на полях. - Так мы сегодня сымать чего будем, или заметки тупые замечать? - Ах, сорри, мой юный джентльмен! Ежли вы уж откушамши, то я и всё моё нехитрое оборудование в вашем полнейшем распоряжении. Пора, мой друг, пора! Короче, бутерброды в тарелочке и газировку я вынесу тебе в сад. Только примечай, чтоб пчёлы и прочий полосатый летучий народец твоих сластей вперёд тебя не употребили. - А- ли- лỳууй- я! - Да вы, мальчик- истинно полиглот какой то. Даже на церковно- славянском парле ву ферштейн? - И на морковно- марсианском! - Послышался звонкий с хохотком отклик на репризу, но- уже откуда то издалека. Распахнутая настежь дверь уютной жилклетки высвободила из добровольного заточения вольную пичугу, которая тут же, не теряя времени по напрасну, расправив по ветру пёрышки, с интересом и прилежанием стала обживать пригодные для своей затеи окрестности... - Эх, в движеньи -жизнь, в покое - увяданье! - Проникла внезапно в сознание Хомячкова, с упоением наблюдавшего сквозь оконницу веранды за стремительным колёсным полётом пушистого солнечного зайца чья- то поэтическая строфа. Вот интересно, чья? Не моя- же, в самом- то деле... Ай, симпатично.. Надо будет загуглить что ли чья... Хомячков не был поэтом. Его поэзией были фотоснимки ... Народ бает- немалого таланту сей муж... Истов, ретив до благолепий. Талант- талантом, а ума- чуть. Ибо лишь сей момент, бредущий смиренно на закат карьеры и светлых дней человечишко, для коего мерилом правильности этого несовершенного мира являлась прозрачность продукции неоспоримых брендов- Carl Zeiss и фабрики гранёных стаканов, вдруг призадумался, - если движение- жизнь, то не творит ли он грешное, на своё усмотрение обездвиживая размереное течение её мгновений? Право, что за мания овеществлять дух небесный? Какова цель? Дабы он камнем грохнулся со своих манящих высот на блеющее поголовье ценителей? Раздавит. Изведёт. И поделом! Ведь чувствительнее всего нас тревожат именно секунды живых проявлений и личного сопричастия к ним. А изваяный из мрамора да гранита Аполлон? Обманка. Идолище, что само в себе. Карго культ. Вроде как и трогает, и согревает, но - пробуждая лишь череду смутных переживаний, предчувствий, да затаённую индивидуально- эгоистическую блажь... Ведь бога этого отныне можно ощупать руками и вытворять с ним прочие разные штуки... Делать сэлфи, например. Не кощунство ли это? Не приставишь же к каждому этажерочному слонику или марке да фотографии музейную служительницу, которая при каждой попытке подобных покушений станет орать в мегафон «ррруками не трогать!» Да и нужно ли? Ведь именно через персональный образок в Святом Углу человеческое существо приобщается к совершенно иным поведенческим ритуалам, становясь в чём-то смиреннее, в чём-то более свободно- раскрепощённым. В зависимости от лика избранного им божества, естественно... Что поделать- слаб человек делать выбор первым. А вот под небесным покровительством.. Пусть диковато- языческими способами, посредством идеальных медиаторов- кукол вуду из тряпок, воска или мрамора, либо ликов на досках и холстах в пол- стены ... Просто перекладываешь ответственность, что вот- вот, секунду назад ещё, лежала на собственных плечах,- да на крылья безликих, бесплотных, заоблачных сущностей, коим все их деяния уже прощены! Априори! И дело сделано. Откровенно- страшноватый путь, когда твоя вера со временем становится слепа настолько, что через эти пустые глазницы и сама душа давно покинула твоё тело... И всё же это крайности. Нужно как-то соизмерять, господа товарищи. Не каменный, всё таки, как ни как век. Хотя автору, как доброму провокатору, во все времена следует ощущать ту самую грань, за которой хорошее искусство превращается в убивающую человечью суть наркоту. Как ни крути, -гениально исполненный эксклюзивный шедевр высвобождает тебя самого из- под спуда наносного, привитого как банан на черёмуху, выворачивая наизнанку все твои потайные кармашки, вытряхивая из тебя всё доброе и нелепое, гадкое и злое... И ты становишься наг и беззащитен пред всем этим выбором возможных исходов наоборот. Но, бойся! Этот великий дезинсектор сознания, изгнав из твоих мозгов бестолково, озлобляюще жужащих и отупляюще скребущих лапами по извилинам тараканов, способен привинтить на их место ещё пачку нехарактерных доселе клинических деменций типа гипертрофированной совести или сострадания к страждущим.. Или... Ну, хотя- бы, нечто, на манер желания стать светлым, чистым и лёгким. Вот, как этот мальчик -ветер, который с этого мгновнения и для тебя стал тенью твоей проявившей свои истинные очертания сути. В этом и состоит страшная, но желанная сила искусства, каким бы гением она не была явлена медиально... Хоть скульптором, хоть фотографом, хоть дизайнером сосательных леденцов. Так то. Застывшее в образе не несёт в себе покой. Оно пробуждает и побуждает.. Правильное искусство -это всегда провокация! Если ты ещё способен чувствовать... Вот говорили мне люди, - зачем тебе в саду ровные дорожки? Их из камешков нужно, из булыжничков, из плиточки красивой.. Романтика! А ты, как ума с горошину, ровные забетонировал. Полигон. Полоса взлётная. Всё не как у людей! И не знал, что ответить Хомячков. Но сопел и бетонировал. Сопел и бетонировал. А потому что хоть и художник, но ландшафтный дизайнер- так себе. Полоса взлётная... Ну будто в воду глядели... А может и наколдовал кто незамутнённым свежим глазком.. Ах, спасибо. Ай, уважил! А вот, вот для чего, оказывается... Всё в этом мире... Не просто чтоб хухры - мухры... Всё для полёта. У кого есть чем летать. И всё- же на два кружочка салями на тарелке стало меньше! - Не без удовлетворения приметил Хомячков... Хотя... Может следовало бы на всякий случай заглянуть под стол? Ведь коты, как правило, варенье едят крайне неохотно. Но и пережить этот умоляюще- укоризненный взгляд в равнодушном созерцании гарантировано не сможет ни один детский людоед. * * * Небольшой, в десяток фруктовых деревьев да пяток кустов малины и смородины, с узенькой грядкой пожухлой клубники садик, произвёл положительное впечатление на мальчика- ракету... Ведь не прекращая полёта, под аккомпанимент развесёлого жужжания колёс, здесь можно было полакомиться и сливкой, и вишенкой и кисло- зелёненьким яблочком, и даже попытаться откусить кусочек грушки! Чего-бы с некоторых пор сам Хомячков сделать бы не рискнул. По крайней мере, не дождавшись попадания грушки в компот. Но, что с огромным удовольствием и сочным хрустом проделывал сверкающий в самых нескромных местах скейтер- плодожорка. Да- да. Тот самый, которого невозможно было уговорить покушать ни коим иным способом. Видимо всё же следует различать обыденные напрягающие подневольные процедуры и наоборот- весёлую охоту на фрукты. Однако, не прошло и четверти часа, как великий наблюдатель пушистых солнечных зайцев вновь пережил де жа ву под тегом «Мальчик , снова и снова вынимающий занозу». Присевши на скейт (транспортное средство, он- же- персональное тронное место) и аккуратно выпаковав из обувки левую стопу, Солнце вновь погрузилось в пасмурную тучку самоанализа. - Да что там такое?- Опять левая? -Уже не на шутку переполошился Хомячков, снизойдя долу из небес просторной веранды. - Ну а какая же. Ясно что левая. Я ж тебе не гỳффер. И не опять, а снова. Вчера же и занὀзил . Как темнеть начало. Монгὀ делал. По сáже грейданỳлся. Чую- поймал. Как лὀбен вср*тый. Вчера типа лайтὀвее было. Тудèй ахтунк. Не вдупляюсь, мазафака... Как шурупом сверляет. - Так где ты её занозил, в каком месте? - В парке же. - Я спрашиваю- где оно в ноге у тебя торчит. - А я бубỳ? - Что, совсем непонятно? - Нихт. Жѝза. Тут.. Или тут... Мей би... - Давай посмотрим, жиза! - Успокаивающим тоном бывалого костоправа, уже не пугаясь своей собственной настырности пробасил Хомячков. Виктория! Пред слегка затуманеным от душевного треволнения взором Хомячкова предстаёт таки во всей обольстительной красе мощная лапа, размером ни как не менее сорок второго, которую дитя отважно вверяет самопровозглашённому эскулапу, вовсе не тревожась, что последний, рассмативающий ея с неким чрезмерным плотоядным пристрастием , урчанием и причмокиваниями может случайно, но- с аппетитом оную отгрызть. Доверие- шаг к открытости... Но наивно тут же примерять лавры хозяина положения! Ведь подобный жест доброй воли может оказаться всего лишь испытанием Вас на соответствие с собственными, внутренними, едва сформулироваными представлениями о добре и зле. Дети есть дети. Жестокий оне народ. Ходят упорные слухи, что иные недоросли, для придания себе большей сцепляемости с колёсным спортинвентарём, предпочитают фасониться в обувке на полтора- два размера больше, от чего верхом на своих весело гремящих тарантайках выглядят, как шкодные зайцы . Так вот,- моему Солнцу не нужно ухищрений. Природа одарила его врождённой устойчивостью! Не взирая на внушительные размеры, лапу сокровища невозможно было назвать уродливо- непропорциональной. Напротив- она имела вполне поэтические и вдохновляющие очертания. А что до размеров- то если сделать поправку на то, что обладатель сей стопы , не взирая ни на какие сбивающие с толку признаки - всё ещё ребёнок, то расти ему до небес ещё сантиметров пятнадцать. Минимум! Вот вам и вся отгадача загадочного феномена. По неким устоявшимся канонам, стопу подобных форм принято называть греческой . Причём, (какое невероятное совпадение!) именно греческая форма стопы как бы и была отождествляющим признаком, по умолчанию предписывая своему обладателю буйность натуры и своенравие. До чего-же наблюдательны были наши предки. Просто диву даёшься! - Пошевели пальчиками! Очаровательный, тёплый , смугло- розовый, но основательно- надёжный пятипальцевый механизм интеллектуального сцепления приходит в движение. Хомячков надавливает указательным пальцем на чумазую, чуть огрубевшую подушечку между средним и безымянным пальцами и... моська отважного фристайлера напрягается. - Где болит? - Оно не болит, оно ... Вымораживает, шо капец. Нудно так.. Пекёт.. Когда шевелишь. Вотута. Где-то. Где вы давите. Повсюду. В нёрвы наверно воткнулось. Выругав себя внутренне последними и пред- последними словами за то, что давеча позволил дитяти отойти ко сну не омывши стоп, Хомячков таки предпринял попытку очередного насилия над свободной личностью, сколь возможно рассудительней и спокойнее разъяснив, зачем именно в данном случае, как ни в каком ином, следует, превозмогая ненависть и отвращение к нудному человечьему племени вцелом и ничтожному Хомячкову иже с ним, пойти в душевую и до розовых подушечек аккуратно вымыть ноги. С мылом ! Сработало! Тем временем, под плеск воды, Хомячков метался по комнатам, пытаясь сообразить, каким именно инструментом сподручнее исцелять травмированых скейтеров в подобных случаях. Скальпель? Имеется, но .. Боже упаси!. Плоскогубцы? Пикантно, смело, но они, покрытые ржавчиной, имели не очень хирургический вид. Болгарка? Штопор? Матерчатый скотч? Ну не крестовая-же отвёртка, в конце -то концов! Вероятно сам пациент изрек бы по поводу всех этих суетливых метаний что-то типа «это фиаско, братан!». Но это было куда хуже чем фиаско. Это была беспомощность при полнейшей готовности. И вдруг... Что это? Там, на полочке? И какова вероятность случайной встречи рассеяным взглядом с этой позабытой- позаброшеной покрытой пылью блестящей вещицей? Да она практически стремится к нулю.. И всё-же... Да! Так бывает. Лежит себе фиговина, десять лет лежит, пятнадцать... И вот - настаёт её час! Да хорошо ещё, что с памятью не в раздоре... Речь о прочном и надёжном зубном пинцете, оточеном на хватающих концах до состояния цыганской иглы, распиленой вдоль -пополам, и, имеющих мельчайшую, но- цепкую насечку. Хищный пинцет этот презентовал Хомячкову в незапямятные времена один из благодарных клиентов. Помнится- принтер зажевал бумагу и перепечатать фотку на какой-то очень ответственный и срочно необходимый кровь из-носу документ ни как не представлялось возможным. Из- за единственного кусочка глянцевой бумаги, который всё ни как не удавалось достать из утробы механизма, шибко умная , но, как оказалось- истеричная рисовальная машина выдавала ошибку и требовала немедленно снести её в сервисное обслуживание. Вот тогда-то и оказалось, что клиент- зубной врач и у него случайно с собою пинцет, который и спас положение. Ну, вы верите в подобные совпадения? Вот и я. Верю. Вскоре, вместе с раздавшимся из ванной радостным визгом, положительных известий удваивается : - Ааа! Я вижу, вижу где оно! Вот- чуть-чуть торчит! Железное! - Ничего не трогай! Аккуратно хромай сюда. Сейчас доставать станем! Командует Хомячков, приветливо, но слегка нервно улыбаясь из-за стола, на котором шеренгой выстроились пузырьки с перекисью, йодом и зелёнкой, рулон ваты и катушка медицинского пластыря. - Шикардὀс. Пытошная Урфина Джюса. Ммм.. Ска... Дай, я сам! - Ну уж нет. Доверьтесь военно- полевой хирургии! Когда из мальчиков торчат куски железа- такие ужасы по нашей части. Железо и мальчики, как известно, одинаково плохо совместимы, что в экстремальных условиях, что в мирных, если не можешь контролировать момент, когда одно проникает в другое. Где? Показывай свою находку. - Вот там. Зесь. И чуть туда. Видите? Крохочное. Ну - блестяшное! Да ну дай же мнееее !.. Я сам же !.. - Пациент, сидите смирно. У вас руки .. не стирильны!. - Так я же их с мылом щяс только... - Шат ап! Quod licet Jovi, non licet bovi! - Ыъыхъъ... Достоверно известно, что вид специалиста с серьёзным лицом,- будь то палач, или педиатр, всегда вызывает некое подсознательное уважение. На уровне жути. Столик на веранде был мал и шаток. Сперва Хомячков намеревался использовать его в качестве операционного. Но оказалось сподручнее усадить страдальца в глубокое кресло, и исследовать оперируемое пространство, держа ногу навесу руками. Возрастная близорукость, всилу непонятного комплекса причин психо- эмоционального свойства, перемежающаяся со внезапной дальнозоркостью, со своей стороны так - же не давали возможности спокойно сосредоточиться на выполнении задачи. Более того, - будто на зло, ближе сантиметров двадцати резкость наводиться и вовсе на прочь отказывалась. По этой причине ничего «крохочного и блестяшного», кроме небольшого красного пятнышка на подушечке под средним пальцем рассмотреть ни как не удавалось. Внезапно, усиленно моргавший в непрекращающихся попытках поймать фокус, едва не касаясь носом продольного свода стопы Хомячков, ощутил непонятный, и ранее совершенно неизведаный приступ нежности ... Тепло подошвы с растопыренными пальцами, источая аромат шалфея и тончайшие струйки дурманящих и кружащих голову феромонов, манило и благословляло щёку, которая буквально жаждала заполнить собою весь нежно- розовый свод на всякие легкомысленные проступки... Но, в самый критический момент стихийно развивающегося грехопадения, фотохирург Хомячков, отпрянув с мужественным испугом, немедля прогнал подозрительное наваждение, на всякий случай воровато скосив зрачки на бок. Однако, на спокойно- сосредоточеном лице пациента бледной малярной кистью было чётко написано, что даже если бы Хомячков коснулся оперируемого места пылающими в этот момент от нечеловечьи повышеного давления и чудовищной концентрации безумства губами, то, скорее всего, страдательной стороною этот апогей чувственного безрассудства был- бы расценён не иначе, как терапевтическая процедура. Сложно всё!.. - подумал Хомячков, понадёжнее пряча язык за зубами, дабы случайно не потрогать красное пятношко чем- либо иным, кроме указательного пальца. - Да, вот там. - Потерпи, сейчас будет чуточку больно. А может быть и нет. Вы ж, экстремалы хреностные- народище неубиваемый! И бесчувственный. Отбитыми местами. Ляг на коврик! В этой грубовато спроектированной фразе Хомячков разместил достаточно логических замыкателей, способствующих концентрации на выполнении задачи, и взбодривших приунывшее солнце до короткого, но вполне позитивно- эмоционально подсвеченого «гы-гы». Зажав лодыжку между своими коленями и зафиксировав ногу у голени дополнительно левой рукой, эскулап- любитель ринулся пинцетом в атаку на едва выступающий из огрубевшего в адских тренировках кожистого нароста микроскопический, поблёскивающий металлом кончик. Удивляясь своей ловкости, фельдшерских дел фотограф точным движением вдавил кожистый холмик от себя, от чего остриё стального волоска выросло над поверхностью на высоту, достаточную для того чтобы надёжно его ухватить и с честью завершить операцию. Зубной пинцет с мёртвым прикусом стального пеликана идеально справился с поставленой задачей. Под хрипловато- сдавленное «Ё...шкин кот...» откуда -то со стороны, противоположной розовым пяткам, на божий свет из натужно сопящего, послушно распластанного на пушистом коврике тела с небольшим усилием было извлечено нечто, напоминающее кусочек очень тонкой металлической проволочки с чуть загнутым концом, длиной миллиметров семь. Воспаления за ночь чудом не случилось лишь по той причине, что малец умудрился загнать большую его часть в довольно плотно утоптаный тренровками, практически безжизненный слой кожи. - Наверное из меня мог бы получиться неплохой полевой хирург, .. Не дай бог... - Подумалось Хомячкову.. Но кровь не переношу. Особенно когда её носишь вёдрами, спотыкаясь об оторванные руки и ноги... Жуть какая... А подамся- ко я в филипинские хиллера! Не скажу за центр, но- парой кварталов окрест конкурентов не замечено. Ну, пожалуй, кроме той бабки с Московского Тупика, что беременность яйцом заговорённым выкатала. ). - Ваши предположения, - наконечник стрелы индейца? - Да не... это от тросика наверно . От тормозов. И зачем Индейцу бы мне пакости делать? Он сасный кун. Почему то с серьёзным выражением лица отрефлексировал на явную хохму свежеисцелённый. - Ну как, то есть, зачем?! Скальпы, там, зеркальца, сокровища, золот...ые трусы.... - А, вы про настоящих индейцев. А я думал что про моего - наконец- то заискрилось улыбкой ёжиковое Солнце. - А твой ненастоящий? Это который? - Мой тоже тру. Ну... Я не спрашивал. Ну индеец и всё. Он мне рил бро. Да и райдер топ левел. Вы его видели. Тот, что я с кем пáрил перед уходить. - Африканец? С косичками который? - Да не, Индеец. Ник такой. И это не косички . Стайл такой. Индопендус. Кажеца так. Так что- бэмỳхеры это! Только у их тормоза на проволочках. Больше же ни у кого. Ни у скейтеров, ни у самокатеров, ни у роллеров. А эти докатают, что у их тяги все лохматые поделаются, вот и сыпят перхоть... Вот и верно выходит, что все траблы от тормозов. Пока сверкающее заливистым, заразительным смехом Солнце приводило в порядок пару минут тому напряжённо- деловую атмосферу импровизированной операционной, щедро залитой светом ласкового тёплого июльского утра, улыбающемуся за компанию Хомячкову, подло изловчившись, таки удалось помазать оперированое место йодом. При этом заблаговременно сморщеный носик мальчико- Солнца разгладился в исходное состояние без диссонирующих смеху звуковых спецэффектов. Что можно было расценивать как полнейшую победу здравоохранения над жизненными печальками. - Ну, теперь шевели. (восхищённое свечение глаз, счастливая улыбка, само-тестирование привода). - Что, совсем-совсем ничегошеньки не болит? Самодовольно прищурился Айболит- надомник, хищно пощёлкивая пинцетом. - Нὀуп! Хурррèееей! Изо всех сил с радостными визгами попрыгало попеременно на обоих конечностях Солнышко, вызвав непроизвольное сотрясение посуды в кухонном шкафу, покачивание телевизора на тумбочке, и монотонное, опасно- нарастающее гудение стёкол во всём доме, включая веранду, но прислушиваясь лишь к свежим тактильным ощущениям. - Сяб! Сябулечки! Сябище! Каждый нокаутирующий контакт упругих лап с настом достчатого пола отзывался на внутренностях Хомячкова так, будто Солнце прыгал пятками по его сердцу, но, как-бы сквозь глазурь млостного мёда, где, облачившись во взбитый медовый сироп, сердце эстета и затаилось, тихохонько поквакивая клапанами. Однако, не в предвкушении близкого, неминуемого деструктирующего апокалипсиса домовладения от несовместимых со строительными нормами ошалелых вибраций, а совершенно по иной причине... - А... ты... не пробовал... босиком ездить? - Тихо выдохнул Хомячков, как выдыхают самое сокровенное пред лицом самого творца или светлых ангелов его ... - Ееездить? Катáть, лáмер! Грамотник. - Послышался бодрый, воодушевлённый свежей нездоровой идеей ответ сияющего от переизбытка энергии Солнечного зайца. - Вобще то стрёмно. Можно фингерá ушатáть. Мизинцы, форэкзáмпел. Или скин ацвальтом снести нафиг до мослов.. - Асфальтом? хитро улыбнулся Хомячков. - Ну.. мрамором. Смущённо поправило себя солнце. Но у вас там, у тебя, опять же, не как у людей...- спот гладкий. Зачётный флет вангỳю. Ммм... Не запа*ло и потèстить. Барефỳт- скèйтинг называется. Найс тема. Это круче, чем просто... Эээ, да это если мы щяс чего-то на флеху понабайтим, да не тупо катку, а туториáл... Эпѝчный скилл! Все спонсеры мои! Ну, если целый остануся.... Ну , ничо. Мужика украшают. Эти... ска... Шрамы. Прист, ты хоть фотать- то рили годный? - Ненашутку взвёлся рисковый экстремальный естествоиспытатель, возбуждённо вжикая пятернёй исцелённой лапищи по колёсикам скейта, будто пытаясь их вращением высечь из осей искры. - Фотать? Уж будте- нате! Не извольте сумлеваться. День- вам не ночь. Забудем вчерашние нюансы! - Бессоветно играя лицом уверенность и пытаясь не дребезжать голосовыми связками ответствовал искуситель. А настоящего мужика, к стати, украшают не только шрамы, но и цели, которые эти самые мужчины перед собою ставят! Так что у тебя и с этим всё в полном ажуре. - Тяжело и восторженно сопя укрепил в намерениях отважную сорви- голову хитрец Хомячков. - Ты пока, ну это.. Трассу опробуй! А я ... сейчас! Горным альдебараном ворвавшемуся с дичайшей тахикардией в кабинет в поисках фотоаппарата Хомячкову, по ходу движения пришло свыше, что сперва неплохо было бы испить валерианки. Или корвалолу. Или того и другого вместе. Как всегда победила практичность в виде небольшого плоского пузырька бурой жидкости с пятью звёздами на этикетке и надписью «для сильного расширения сосудов и кругозора», по чьему-то каверзному замыслу притаившаяся между медикаментами в довольно вместительной настенной аптечке. Сработало. Грохот сердечного шара о внутреннюю поверхность рёбер слухом различаться перестал, хотя частота его сокращений по прежнему была мало отличима от ритма работающего отбойного молота. Выскочив на крыльцо в полной боеготовности , с «Пентаксом» для «специальных случаев» наперевес и попутно тяжко дыша в запястье руки, наитрезвейший из субботних фотографов не без изумления отметил, что колёсный каталец за истекшие три- четыре минуты жизни не тронулся с места, в нерешительности покачивая туда- обратно босою лапчёнкой свою самобеглую дощечку. - В чём трабл? - Крипὀво. Фирфáктор. Во избежание межгалактического скандала Хомячков не стал уточнять, как именно следует толковать очередной неологизм, предпочтя выждать тактическую паузу.. Ибо, известно наверняка, что точно так-же,- по- Станиславскому, как заряженое цыплёнком яйцо просто обязано вылупиться, так и каждый скейтер, - центр композиции для хитрого фотографа и средоточие мира для себя самоё, рано или поздно должен покатиться. Главное- нарочито не вспугнуть внутренние трепетные позывы, облачённые собственной маленькой- но- волей в ответственность за творимое, изливающееся в итоге в перепетии персональной судьбы... И вот, - свершилось! Легко и мягко оттолкнувшись пальцами многострадальной левой, будто благословив недостойную поверхность, золотой солнечный заяц одолел первый десяток метров, уверено и ловко корректируя прямолинейность движения чуть угловатыми движениями тела, плотно сжав пальчики стоп в кучку, будто вросши ими в шкуру деки. Затем, уже более бодро прокатил по двору из конца в конец. Фотографировать, по сути , было особо нечего. И всё-же, Хомячков произвёл на вскидку с десяток спонтанных снимков, как бы приноравливаясь к не характерной для студийника подвижности своей обожаемой модели. Третья попытка была ознаменована звучным и пафосным хрустящим скрежетом конкèйва тèйла о шершавый бетон садово- дорожечного подиума при лихом развороте на месте... Хомячков чуть не вскрикнул, увидев, что отважное дитя при этом рисковом манёвре едва не отщемило себе пальцы... Опасность прошуршала всего в каких- нибудь пяти миллиметрах от их побелевших от напряжения кончиков. Эта забава выглядела вовсе не детской. От неё веяло холодком жути, на манер той, с которой наблюдаешь за прогулкой по проволоке над головами горожан отважной Суок... До мурашек между лопатками... Но , вместо того, чтобы строго- настрого, не медля прекратить эти опасные эксперименты, Хомячков лишь судорожно сглотнул, и, заикаясь от переполняющего творческого, бес его в ребро, зуда воскликнул: - По- огоди, да- авай я на видео сним- му... - Так у вас и видео есть? Ты ж сказал что нет. - Я сказал что мой фотоа- а- аппарат снимать видео не может. Для видео у меня ка- амера есть. - Лол, слоупὀк! Орỳ, провтыкáл! - Восторжено светясь счастливой физиономией сквозь смех затараторила свою прекрасную тарабарщину лохматая колёсная босявка. - Давай, тащи! Когда хомяк- шатун нестройным шагом вновь появился из своей берлоги с хандикамом, хищно сверкая объективом, дыша через раз в сторону, и, будто магическое заклинание бледными шевелящимися губами повторяя : «Проверить красную точку в левом верхнем!», отважный босоногий экстре- мальчик, как-бы наслаждаясь гаммой свежих, бодрящих ощущений, красиво отклячив ослепительно сверкающий золотыми бликами амортизатор резервного приземления прокатил мимо. Это была презанятная стойка- пятки врозь, пальцы ног вкучку- поближе к середине доски... Свободный от спуда одежд, разведший руки в стороны, он был будто парящая птица, как очаровательное явление природы,- едва народившийся юный, нежный ветерок , ещё не подозревающий о своей потенциальной разрушительной силе... И даже кот, перестав вылизывать до блеска свой любимый хвост, странно улыбался с крыльца этой пичуге желтоватыми от переизбытка фосфора клыками. RR«Rec»! Хомячков пришёл в себя лишь после громкого «эЭэээ, харэ!» и постукивания тёплой, но сильной ладошкой по хребту, чуть выше почек. О том, что представление, видимо- окончено, ясно свидетельствовала светящаяся в широком откидном дисплее во всё фулл- аш- ди не менее широкая улыбчивая мордаха. Но... хоть убей... Что происходило в эти недавние мгновения??? Будто кто-то неведомый, но- могущественный вытер влажной бактерицидной салфеткой из памяти следы тех минут, что зафиксировал счётчик записи. Только чей-то голос и уже сами по себе в безотчётном и безответном глубоком маразме шевелящиеся губы- «проверить красную точку,.. красную точку... Стабилизация- оптическая! Держать центр!.. » . Вот так технические моменты съёмки напрочь блокируют эстетические и художественные. А совмещать не получается. При переизбытке растворившихся в крови антидепрессантов... Очень уж скорострельный процесс. Это вам не студия с застывшими в бессловесной покорности изваяниями. Так что либо одно, либо- другое. Ну да не беда. На случай глубоких провалов в сознательности- перемотка есть. Зато в целом, -как маркер качественно и без брака произведённой работы- состояние абсолютной эйфории. Может быть так и должна выглядеть фиксация идеального? Без конкретики, но на одном, сплошном нерве, как струна «*ля» , натянутая между шпилями городских ратуш, по которой катится на своём скейте невозможное развесёлое солнце в золотых трусах... - Получилось? Дай заценю!. - Птицам обувь не нужна! Осанна придумавшему крошечный откидной мониторчик на видеокамере, в котором отснятое можно наблюдать со сладостным замиранием сердца, прижавшись щека к щеке, и вовсе не усматривая в этой суперпозиции ничего асоциально- противоестественного!. И всё-же платоническую духовность творческого соития слегка подпортила проклятущая, чуть влажная ладонь Хомячкова , что уже жила собственной жизнью. В полу- обморочной нерешительности она легла на разгорячённоё округлое плечико нашего смуглого героя и всё происходящее не только на экране дисплея, но и в целом мире для величайшего из кино- документалистов босоногих скейтеров одномоментно перестало существовать вновь... Нирвана. Лишь где-то между ушными перепонками и под- сознанием падшего гиганта оптических иллюзий метались, вышибая случайные пожаро- безопасные искры отдельные мало- связаные звуки, вперемежку с возгласами, и коротким возбуждённым хохотком, которые ни как не удавалось ни интуитивно ассоциировать в состоянии сильно изменённого амурным недугом сознания, ни толком разобрать на фоне голоса кого-то третьего, по сути- являвшегося вторым, незапамятную пропасть лет одиночества нагло обосновавшегося там- же,- в гулкой тишине черепа Хомячкова, в тупом и достаточно тёмном простенке между ушами : - Повыброшу! Всё! Найду- и- повыброшу! Где найду. Ничего хорошего... И это.. не я... Это вообще- псих какой-то... Надо Бросать! Как можно... волочиться за мальчишкой??? И и... почему.., чёрт возьми, нет? Лечебный сеанс духовного самоистязания в тревожном состоянии навязчивого когнитивного диссонанса как на грех то и дело прерывался продолжающими поступать из внешнего мира диковато- восторженными возгласами, украшеными ультра- звуковыми подвзвизгиваниями, либо- без оных : - А вот, вот, ля! ААа!.. Нет. Чѝнно. Упс. А тỳто, лук! Найс? Ээкек... Покааатит... Зырь! Зырь! Не,- òффнись. :) Но это же ещё не кино? - Нет. Это лишь материал. Чтоб было кино- материал нужно смонтировать. (Выдох в сторону. Выход из хаотической Сансары). - Знаю. Выбросить всё , что не нужно. - Именно.- «Отсечь всё лишнее!». (Фраза, сказанная на вдохе). - Уууйй.. Ффи... - Что? - Снова набухался? - Это... Корвалол... Чтобы сердце .. Не остановилось... - Врёшь! Принеси. - Зачем? - Попробую. - Это... Детям нельзя. Это- лееее... карство!.. - Перемотай. Второй раз смотрели молча, напряжённо сопя, но чуть в разные стороны. - По сути- хрень. Одно спасает. - Шỳз- лесс. - Сгорбившись на диване в позе довольно громоздкого эмбриончика с поджатым к подбородку коленом правой ноги, ухватив её- же большой палец левой рукою, многозначительно откомментировал свежеиспечённый эксперт по босоногим гонкам на колёсных фанерках, продолжив, после паузы на краткий, но явно разочарованный вздох: ... Но скилá по дехе. Почти в ноль. Кикфлѝп барефỳтом- это адский треш. Эпѝчный бáтхер, хоть и вставляет нереально. Про трёху я уж просто молчу. Персонáлити гὀдно флèксить по фáну. Как бáнни.Чисто для хáйпа. На этом, вангую, можно неслабо баффнỳть, покудова сквад не пораздуплѝлся. А вот на тỳтор чуткá не кáтит. Пространный монолог грустного Солнечного зайца на своём любимом птичьем языке предсказуемо ввёл Хомячкова в состояние оцепенения... Однако недавний оратор, видимо разглядев в зеницах наипонятливейшего из великовозрастных собеседников вместо зрачков диагональные крестики, спохватился, и благосклонно снизошёл до обычной человечьей разговорной речи. - Длинные ноги. Вот у меня. Слишком... В этом трабл! - Снова печально вздохнул юный разум планеты, со стихийно сгустившейся в светлых бровках ненавистью разглядывая пальцы ног с уже недосягаемого, на всякий случай, для рук расстояния. ... Для скèйта это плохо... Вот бы их бы... Отсечь. Лишнее! Лиишнее!! Сантиметров по... Тридцать! Ну.. Ты же хер- урк! - Дитя, ты... Сей час изрекло непозволительную глупость. Длинные ноги, это.. Это- дар... В силу своего возраста... Ты... просто не способен ещё понять... - Сбивчиво и горячо сопя забаритонил Хомячков, стараясь не думать о недопитом содержимом плоской бутылочки и проводя для отвлечения внимания от этой навязчивой идеи бесконечную змеистую линию указательным пальцем от коленки приунывшего мыслителя к большому пальцу его же левой ноги, даже не подозревая о том, что зачаровывает и программирует чадо силою высших духовных сущностей, воспроизводя на смуглой, взбодрённой крошечными, но упругими золотистыми волосками кожице глиф «Сункай»... - Аай! Шὀкотно! - Минуты через две наполненной лишь еле- слышимым шорохом skin-to-skin и тиканьем настенных часов тишины, угрюмо и безэмоционально отозвалось дитя, не меняя исходной позы, в тот самый торжественный момент, когда блудный палец Хомячкова наконец-то достиг финишной точки своего путешествия. Время... подлое изобретение универсума.. Зажмуришься- вроде как и нет его... А посмотришь в зеркало- таки есть.. Счастливы блаженные да не разумеющие, коим зеркало возвращает отблески пламени прекрасных страстей сквозь бежево-розовый хрусталь идеальной пока ещё поверхности, а не серую, пыльную мешковину морщинистых щёк... Куда же уходит детство, однажды и навсегда? Кажется, Хомячков давно нашёл ответ на этот вопрос. Вот приблизительная технология утраты. Невозможно взрослеть, не прибавляя в росте. В той или иной степени, естественно, предписаной конкретному индивидууму природой. И по мере подъёма «точки зрения» над поверхностью планеты, место детской безалаберной вездесущести в пределах родительских объятий ненавязчиво отвоёвывает медлительная рассудительность. Потому, как ближние планы, мнившиеся концом вселенной, как на грех перестают скрывать планов дальних, обнажая всё более пространств, не только подлежащих тщательному анализу, но- манящих в смутные, тревожные неопределённости. К тому же, с неминуемым обретением громоздкости теряется невесомость тела, воспринимаемого ранее не серьёзней некоего уютного дождевичка для души. Отныне это тяжкий инженерный механизм, лишь для приличия обтянутый снаружи мягким на ощупь для узнаваемости покровом, нашпигованый несоразмерными взрывным сиюсекундным желаниям тягами и шарнирами, всё больше начинающий давать о себе знать. И чем далее- тем безнадёжней. Угловатость, избыточность, затруднённость манёвра... Тело, ещё помнящее лёгкость движений, вынуждено свыкаться с ощущениями некой обременённости самим собой, как с неизбывной, пока жив, ношей, делающей процесс парения в фантазиях, как в части персональных миров, отныне тяжким искусственным процессом, некоторое время ещё доступном, но всё чаще- лишь во сне. Таким образом из невесомого Эльфа- Души ты однажды превращаешься в пыхтящий бульдозер с проблесками воспоминаний об утраченном, кои воспоминания и карают тебя уже до гробовой доски. Если ты не нашёл иного способа летать. Талантами ли, открытиями- ли, прекрасной жертвенной безрассудностью на благо близкой тебе лично общности единомышленников. Но всё это ещё не скоро. А пока ты юн, и прекрасно длинноног... И ты- на пороге своей собственной , не правленной ни кем судьбы... Ибо подобные тебе рисковые персонажи не терпят правок. Кроме тех, что написаны собственной кровью. Много ловушек и препон уготовила подрастающему племени заботливая мать- природа... Опасен путь в неизведанное для тех, кто лишь недавно обрёл дар передвигаться медленно и степенно, но всё же много быстрее существ с более короткими ногами... Но твои имена- риск и упорство! Преодолевай! Ищи способов избавления от навязчивой тюрьмы, которая отныне всегда с тобою... Физически, а через это и морально. Может карма именно в этом? Блюсти чистоту и лёгкость души? Но, но... Что есть абсолютная чистота, и что- грязь? Если чистота и незамаранность- это стихия волновых струн и квантовых теорий, в которых нет ни-че-го, кроме божьего замысла, то грязь- это уже частицы конкретно сотворённого мира, узелки и диссонансы, избыточные неоднородности абстрактных идей, накопленных сверх меры. То самое тесто, из коего и вылеплена сама вселенная. Вы можете себе представить вселенную без конца и края, но в которой глазу зацепится не за что? Ибо ничего , кроме ангельского пения допплеровских смещений при бесконечном расширении великого «ничто» по большому счету и нет? И на кой она, такая невселенная, здалась? Кому в ней радости? Ведь не то, чтобы прекрасных незнакомцев,- даже тебя в ней нет, да и быть не может? Каким же, в конце концов, образом, однажды зародится та самая, персонально твоя точка зрения , позиция хладного и рассудительного наблюдателя, если- бы не песчинка заводного атома с парой электронов на орбите, благодаря которым, после мамонтов и нападения Наполеона на Крыжополь и соберётся однажды утром и сегодняшний, неповторимый, эксклюзивный, лишь для тебя день? Ты разве не понимаешь? Этот день- он для тебя! Лично! А душа... душа наверное всё- же должна быть чистой. Но, ровно настолько, чтобы умудриться рассмотеть и экстраполировать во внешний мир красоту даже этих самых узелковых диссонансов, как сродственных и любимых, не желая при этом немедленной смерти объектам, по той или иной причине находящихся вне концепции идеала. Ибо идеальное- оно и без того идеально. Даже без человека. И лишь человек- неистощимый генератор неожиданностей, связаных именно со внутренним несовершенством. Может быть он тем и интересен? Человеку, естественно. И ни кому и ни чему более. Ведь ты сам- точно такая- же, одна из миллиарда неоднородностей, как на грех всё-же имеющая и свою точку зрения на окружающий божественный бедлам. Персональная точка зрения, начала познания, точка начала мира для тебя лично- она у каждого- своя... У Хомячкова это был крошечный голубенький цветок. Он был ничтожно мал, этот цветок. И рос он, как и положено прямо по Ахматовой- из сора и грязи. У стены детсада, на текущий момент являвшейся для его обитателей одним из концов малонаселённых, но уютных вселенных. Цветок едва покрывал короной своих лепестков три маковых зёрнышка. Но в те шумные, ясельно- детсадовские года, когда сопливые со- племенники ещё не интересуются вопрсом своего появления под сень дремучих трав, этот цветок был огромен настолько, что не умещался со всеми своими необъяснимыми и неочевидными вопросами без внятных ответов в крошечный на ту пору внутренний мирок Хомячкова. И видимо именно он, этот самый цветок, и околдовал безжалостно раненое в самое сердце тайнами сокровенного дитя пониманием чистоты и правильности линий.. А сей час? Где они ныне, цветки эти? Их нет... Вернее- они есть, конечно, но их как бы и нет. Они попросту переместились в иную, укрытую от него с неких пор реальность... Укрытую именно по возрастному, черти бы его подрали сговору ... Реальность, которая на то и реальность, чтобы продолжать очаровывать тех, чьи глаза и сердца открыты для этого очарования в силу чистоты и малости. А все отлучённые пусть обзавидуются! Кон- сенсус.. тонкое со- чувствие. Равновесие души и тела- вот идеальный мир . Для каждого из миров. Всё хорошо в меру. Именно понимание меры- то, что отличает зрелое существо от более ветренных, в то время, как перезрелое, давно и напрочь распрощавшееся с детством, ощущает эту меру практически как предел собственных возможностей. Предел , порою и вовсе не достижимый. До обидного мало даётся человеку времени, чтобы привести в согласие с собственной природой свой- же собственный внутренний мир... Тем забавней полученый результат! - Э, дырку мне в лбе пропалиш. Глазами своими. Час осталось всего. Запилѝте мне три жипèга, пж, из того, что уж есть. Но- чтобы ах! Да. И... Я- бы погáмал чуть, пока вы с пѝкчей будете долбáситься. Или сѝмпли под залипὀн какой почѝлил. У вас писюк есть?