Травматические причины

— Да пошла ты нахуй! — крик долбит не столько по самим стенам учебного заведения, сколько по ушам студентов и преподавателей, резко обернувшихся на вылетевшего из кабинета парня. Последнему же откровенно до пизды — он взмахивает руками, обращаясь к выскочившей женщине, у которой голос похож на крысиное пищание: — Забирай свои документы и катись отсюда к чертовой матери! — она истерично жестикулирует руками, подобно самому парню, не обращая внимание на косые взгляды замерших людей. — Чтоб я больше никогда твоей рожи здесь не видела! — выражения она уже не подбирает. На ее морщинистом лбу выступили вены из-за сильного напряжения и повышенного давления. Громкий хлопок дверью. Которую парень со всей дури бьет каблуком лакированных ботинок с последующим: — Бактериофаг долбаный! Чимин молча стоит у противоположной стены, держит телефон у уха, переговариваясь со своим другом уже минут пять, но последние секунд тридцать он просто наблюдает за развернувшейся сценкой с лицом лица. Моргает. Эмоций особо никаких не выражает, лишь чуть брови приподняв. Здесь должен быть тяжкий театральный вздох. — Позвоню как доберемся, — бросает Пак спустя минуту в трубку, и наконец-то отклоняет вызов. Пялится на друга, который еще какое-то время выкрикивает оскорбления и только потом оборачивается на Чимина. Тяжелый вздох Пак все же роняет. Отчислялся Чонгук красиво. И громко. Потому что в отделе кадров парировал каждую хамскую шутку, а когда к замдекану его завела озлобленная разъяренная тетка из кабинета напротив со словами «куда ты, черт возьми, собрался отчисляться?», Чон сказал, что познакомился с мужчиной и через месяц у них свадьба в штатах. Была ли это смелость или элементарная наглость, — Чимин не знает. Да и порой не понимает, поражается ли он этому человеку, либо же считает его неисправимым идиотом. Хотя, если так поразмыслить, то Пак скорее завидует ему белой завистью, на фоне Чонгука ощущая себя малость неполноценным. Неполным. Такой, знаете, наполовину функционирующей личностью. Впрочем, может, и не личностью вовсе. Он дотягивает до понятия «личность» вообще? Может, все-таки понятие «овоща обыкновенного» ему будет ближе? — Я сюда больше ни шагу не сделаю, — звучит Чонгук, однако, уверенно. Твердо. Недовольно. Брови хмурит, руки в боки ставит. Чем-то напоминает Чимину петуха. Ну, так. Тоже очередная одинокая мысль в виде сравнения. Или фазана. Нет, фазан птица более статная — петух как-то оскорбительнее звучит. Самое то, чтобы друга описать. — Хочешь отчислиться за пару месяцев до конца первого курса? Ты ебу дал? — Пак скептически смотрит на парня, надеясь на наличие в черепной коробке мозгов. Нет, мозги там, конечно, есть — это еще одна мысль, которая не покидает голову. Чонгук эрудированное существо, да и поумнее Чимина будет. Да и смелее Чимина. И сильнее Чимина. Чимин овощ. Если что, факт он этот принял, с ним смирился, с ним живет, сосуществует дружно, нога в ногу с ним идет и с ним же сгниет. — Звучит как план, — бросает в ответ Чон, хмыкнув. — Звучит как долбоебизм, — Чимин смотрит на него, как на душевнобольного, примерно пять секунд, после чего они двигаются с места, начиная идти в сторону лестничной клетки. Не то чтобы Пак чему-то удивлен. Этот выкид со стороны друга мог бы показаться необычным и интересным зрелищем для людей, с Чонгуком не знакомых, но не для Чимина. Для Чимина это что-то сродни обыденности: пожрать, поспать, посрать. Где-то в промежутке между этими тремя действиями Чон и застрял. Беспросветный идиот. Клоун. Петух. Тупой бессовестный придурок. Эпитетов на Чона он никогда не пожалеет — все для него любимого, от чистого сердца, и нет, совесть Чимина не мучает — уж душой он не покривит никогда, если подвернется возможность друга обосрать с головы до ног. Да и не то чтобы этот непробиваемый бронепоезд могло что-то свалить. На нем, к счастью, ни царапины не остается. Чимин вовремя одергивает себя и поправляет: «К сожалению». — Совмещать физическое и ментальное здоровье с адекватной успеваемостью мы, конечно, не умеем, особенно с преподавателями, у которых «высшее профессиональное образование» нарисовано на лбу переводной татуировкой, — быстро и невозмутимо проговаривает Чонгук. Легко спускается по ступенькам, сунув руки в карманы брюк. Чимин спускается же медленнее, плетясь чуть позади, и потому с друга ястребиных глаз не сводит. Яркий он человек. И даже не из-за того, что на нем синяя гавайская рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц. На крепкой шее болтается на веревочке черный круглый камушек, выделяющийся среди парочки других побрякушек: двух серебристых легких цепочек и крестика. Рукава небрежно закатаны, являя всему миру человеческому забитые чернилами руки, пальцы которых в кольцах. Массивненьких таких. Красота, не иначе. Что же касается его внешности, то здесь его природа явно не обделила. Ни на рост, ни на лицо, ни на тело Чонгуку жаловаться не приходилось. Проколота бровь, проколота губа сбоку и, помимо этого, обколоты уши. Смотря на количество лабретов в одном ухе, Чимину становится плохо. Кажется, их десять. В рядочек десять гвоздиков берут начало от мочки уха и убегают далеко вверх, к хрящу. Совсем недавно парень сделал себе смайл — проколол верхнюю уздечку, расположенную над верхней губой, — в которой у него теперь вдет обычный циркуляр с шариками. И язык проколот. Вроде на этом список железяк, воткнутых в его тело, заканчивается. Чимин уверен, что если раздеть Чонгука с головы до ног, включая снятие пирсинга, то все вещи в совокупности будут весить килограмма два, реально. Каждый шаг Чона отдается звонким звуком бьющихся друг о друга аксессуаров. На брюках у него двойная цепь еще висит. «Брыньк-Брыньк». На каждый его шаг приходится достаточно громкое «брыньк». Чимин думает постоянно: «На кой хер нацеплять на себя столько безвкусных вещей?» Чимин думает: «Он похож на цыгана. Ему бы к кришнаитам в секту, танцевать с бубнами, медитировать перед алтарем, пока не выполнит свой кармический долг и не ебнется». Чимин думает: «Ладно, брынькают его побрякушки прикольно». В том, что совмещение несовместимого Чонгуку идет, Пак не признается никогда в жизни, и, тут уж точно к счастью, другу его признание не особо-то и нужно. — Все не настолько плохо, ты гиперболизируешь, — Чимин пытается как-то оправдать качество образования в колледже, но Чонгук быстро находит ответ: — Ты литотируешь, все правда настолько плохо. Че? — Дебил, такого понятия в литературе нет, — констатирует факт Чимин с интонацией пассивной токсичности, заранее зная, что правила писаны для моралистов, а Чонгук у нас нигилист, и правила бессмысленны так же, как и само наличие всего живого на планете. — В литературе есть понятие гиперболы — преувеличения. И есть понятие литоты — преуменьшения. Если можно использовать слово «гиперболизировать», то не вижу ни одной причины не иметь права сказать «литотировать». И ведь не доебешься. Чимин не спорит. Спорить ему заведомо не с чем, потому как не имеет никакого смысла что-то говорить про правила языка, ведь этот язык придуман людьми, а все, что людьми придумано, истиной не является, поэтому имеет полное право на искажение. Вот Чонгук и искажает, вносит свою правду и с ней живет. Заебись ему, конечно. Чимин повторится, что малость завидует. Если сесть, подумать и Чона хорошенько проанализировать, то можно сделать вывод, что раскрепощенность, открытость и смелость этого человека рождена из жизненных принципов и устоев. Наподобие «все мы умрем рано или поздно, поэтому нет смысла тратить свою жизнь на страхи». Что ж. Ладно, Чимин смирился с тем, что его жизнь сплошная кринжатина вдоль и поперек. Не в самом приятном смысле, в отличие от Чонгука. Чонгук просто… Просто Чонгук, понимаете? У него за всю жизнь ни одна банковская карточка не дожила до окончания ее срока действия, каждую неделю он обязательно просирает какую-то практическую работу, а в метро, выходя из вагона, может спокойно оставить на сиденье телефон, и, видит Бог, если бы не Чимин, Чонгук бы обитал на улицах города без места жительства. Тусовался под мостом, знаете. Ему нужна майка с эмблемой «супер-лузер», чтоб все знали точно, кто сегодня звезда недели. И он обязательно подарил бы такую же майку Паку. За компанию. Вот только сам Чимин особо от Чонгука не отличается. Разве что у них разная первопричина. Чонгук проебывается, и сам же со своих проебов угарает, как и все люди, которым он направо и налево спешит о них рассказать, а Чимин проебывается и хочет в это же мгновенье зарыться головой в песок, потому что любой проеб автоматически становится неловким, а неловкость это самое отвратительное чувство на Земле. Пак к нему за годы своей жизни не привык и привыкать не хочет, но, тем не менее, оно его сильно любит. У них с неловкостью невзаимная любовь. — Тебя отчислят, — обреченно подытоживает Чимин, шагая по коридору первого этажа, на который они спустились. Походка Чонгука, по сравнению с ним, очень уверенная и спокойная. Пак же, потонув в своем сером оверсайз худи и широких голубых джинсах, штанины которых чуть ли не до пола достают, рядом с Чоном выглядит как хомячок. Тем не менее права их равны, и сейчас они оба сваливают с последней пары. — Нас всех отчислят, — с радостной улыбкой сообщает Чонгук, которому пару минут назад наказали в этом заведении жопой своей больше не светить. — Возможно, вы скажете, что я студент этой неземной шараги и меня в скором времени реально числанут, но сегодня вечером я священник, барыжащий святой водой и иконами, хоть бизнес это и не самый невыгодный в нашей стране, — цепляется за эту тему, немного поразмыслив. — Хотя я могу начать лепить статуэтки Будды, если посмотрю пару туториалов на ютубе. Пояснение: в свободное от учебы время (а такового у Чонгука полно) он рисует всякие иконки и продает их на разных сайтах. Какое-то время он ориентировался чисто на Корею, но потом переметнулся на иностранцев. «Можно просто продавать свои рисунки» — скажете вы. Чонгук вам ответит, что рисунки существуют для эстетического наслаждения, а боженька актуален будет всегда, особенно в тяжелые для людей времена. Чимина же иконки скорее пугают, в частности лики человеческие, изображение тел, цветовая гамма — все это угнетает, нагоняет на него необъяснимую тревогу — будь то изображение японских Богов, будь то всякие славянские, греческие и тому подобные Боги. Одним словом, неприятное чувство. Наверное, если Чон допрыгается и доведет преподавателей до клиники, его реально отчислят, и в таком случае он устроит праздник на весь мир. Но пока что его никто не отчисляет. Почему — для Чимина загадка человечества под номером один. Выходят на улицу. Октябрьский ветер в меру прохладный, а если постоять под солнцем какое-то время, станет даже жарковато. Яркие дневные лучи отражаются в лужах после недавнего дождя, из-за чего Пак корчится с непривычки. Ощущает себя пещерным человеком, веками не видевшим света белого, и из-за которого теперь глазные яблоки выкатиться норовят. Больно. Свежесть кружит голову. Парня от нее скоро стошнит. Черт, Чимин словно одна сплошная болячка — не так до него дотронешься, и он на бок повалится, а обратно больше не поднимется. Сложно ему живется. Если бы только Чонгук знал, насколько тяжело его другу приходится каждый божий день, то повесился бы. Чего стоит только одно лишь раннее утро… — Завтра последняя пара по физре, — сообщает Чимин весьма так важную информацию, заранее зная, что Чон не в курсе. Все же конец октября, близится ноябрь, а там и практика, конец семестра, года, первого курса, каникулы. Итоговые экзамены уже начинаются. Не то чтобы они были сверхважными, но за них можно получить дополнительные баллы, и вот они точно важны, потому как если не набрать нужное количество, то на следующий семестр ты не попадешь. — Какой она? — сто процентов Чонгук это спрашивает для того, чтобы услышать один из двух ответов: либо первой, либо последней. Хочет свалить. А хуй ему. — Второй, — бросает Чимин, вытягивая из кармана телефон, дабы еще раз глянуть адрес проведения концерта. Обычно отчетник проходит в одном и том же месте, но в этот раз его решили перенести. Самое то для Пака, который вообще на местности дерьмово ориентируется; его за две станции от дома увези, он подумает, что в Сибири. И знаете, что успокаивает? Долго ломать мозги не нужно, ответ всегда был и будет простым — Чонгук. Этот чмырь даже из дыры черной выползет. С одной стороны удобно иметь такого человека под рукой. Но вот с другой… — Буду к третьей, — бросает Чон на легке, даже не раздумывая. Вообще не парится. — А ты сдавал зачет вообще? — Чимин вопросительно выгибает брови, посмотрев на парня через свои круглые очки, отчего выглядит немного осуждающе. Носит их из-за дерьмового зрения, а не для пафоса, если что. Быть может, вкупе с серым худи и свободными штанинами это делает его больше похожим на хомячка. Такой же беспомощный. Пака так послушать, он вообще предстанет человеком жалким, с самооценкой ниже Мэрилин Монро. Это не так. Частичка правды есть, разумеется, но не до такой степени все плохо. Наверное. — Неа, — мотнув головой, кидает Чонгук и добавляет с полной невозмутимостью: — Да похуй так-то, нас все равно всех отчислят, — улыбается чуток истерично даже, со смирением таким. — Ты меня в этот оптимистичный список не причисляй, придурок, — наказывает Чимин, стараясь не пропускать в голову мысли о своих долгах по предметам, из-за которых, собственно, каждое утро Чонгука и начинается со слов «нас всех отчислят, а меня в первую очередь». Чон к успеху близок. — Все мы доживем до второго курса, — Пак пытается успокоить не столько Чонгука, сколько себя самого. — Ха, — парень пускает смешок, перерастающий в очень саркастичный гортанный смех. — А до третьего уже нет. И ему тут же прилетает подзатыльник от Чимина. — Пошли, петушара, а то опоздаем, — переводит тему Пак, хлопнув Чонгука по спине. — Я тебе адрес выслал, глянь по навигатору, — будь он уверен в своих силах, то не попросил бы об этом. Увы и ах. Уверенности в нем не настолько много. Чонгук оперативно проверяет адрес, смотрит, как добраться до необходимой точки, задумчиво мычит и в конечном итоге говорит: — Нам минут десять на метро ехать, это рядом с какой-то школой, — они начинают шагать в нужную сторону, а Чимин мысленно выдыхает. Спасибо, что он хотя бы в адресе не проебался. — Хосок там направление не сменил? — Он тебе танцор, чтоб направление менять? — чисто риторический вопрос с подколом. — Мало ли, — Чон спокойно жмет плечами. — Не в обиду, просто каждый раз одно и то же, — поясняет. Чонгук не хочет сказать ничего плохого про отчетные концерты Хосока, и Чимин это знает, но разнообразия в них никакого, если честно. — Прикольненько сгонять в театр разочек, или на какую-нибудь выставку, но только если после этого я пойду в бар, — без зазрений совести признается, намекнув на тот самый прелестный случай, когда они с Чимином гоняли в современную галерею, походили там минут двадцать и решили пойти пить. Просвещение прошло успешно. — Если бы не колледж, мы бы вряд ли в такие места ходили, — соглашается с ним Пак. — А тут вроде какое-то разнообразие. Не на постоянке же гонять в бары, клубы и всякие клубные концерты, — где исполнителей зачастую они даже не знают. Наверное, можно сделать вывод, что Чимин ходячий затворник, из дома не вылезающий, но на самом деле это не так. Скорее, у него сто и одна причина из дома дать деру как можно скорее. — М-м, — задумчиво мычит Чонгук. — Окей, твоя правда. Я, типа, понимаю, что искусство безусловно необходимо, но не ебу зачем. У людей извращенное понятие искусства и того, что они решают им звать, — подходят ко входу в метро, начиная спускаться по ступенькам, дабы попасть в подземный переход. — Все это абстракция — я могу нарисовать бабочку и сказать, что это шедевр, но никто так не посчитает, потому что таких бабочек дохуиллион уже нарисовали. То же самое касается произведений и стихов. В общем, спорно это, — подытоживает свой небольшой монолог, который прерывает, чтобы достать из кармана проездную карточку. — Все спорно. Легче живется с этим осознанием, — говорит Чимин, зная, что Чонгук согласится, и это непременно так. — Факты-факты глаголишь, — с напущенной мудростью изрекает. Так вот, все это было к тому, что Хосок учится в музыкально-педагогическом институте, и как минимум два раза в год проводится отчетный концерт, дабы показать, каких фантастических успехов достигли студенты. Он уже на третьем курсе, и таких отчетников Чимин с Чонгуком посетили штук восемь только в пределах учебного учреждения, а ведь они еще каждый год бегали на концерты во времена, когда Хосок учился в музыкальной школе. Они называют это проще — «натерпелись». У них есть обряд, обычай, так сказать: они обязательно покупают конфеты и цветы, приходят на концерт, сидят там с болью ровно до того момента, пока их дорогой друг не выступит, а потом жмут ему руку, благодарят и хвалят за все его старания, а после этого момента их сдувает ветром, словно в концертном зале они никогда и не мелькали. Иначе говоря, ценят старания друга, так что не пропустили ни одного его концерта. При ином раскладе их обоих Хосок бы кастрировал без раздумий. — Конфеты у тебя? — спрашивает Чимин, когда они заходят в метро. — Да, в шоппере, — отвечает Чонгук, кивнув на болтающуюся, внимание, вязаную черную сумку с изображением мухомора посередине. Сам связал. Золотой мальчик на все руки. Решился он на это лишь потому, что насмотрелся в интернете вязаных шопперов с индивидуальными рисуночками. Захотел такой же, а нигде не купишь — только заказывать за баснословные деньжища. По такому же принципу он плетет браслетики из бисера на скучных лекциях — в его бездонном шоппере всегда есть проволока, маленькая прозрачная коробочка с отсеками для бисера, в одном из которых лежат застежки. Плетя их на парах, Чонгук каждый раз нацепляет их на Чимина. Он называет это «браслеты дружбы». На руках друга, под толстым слоем длинных рукавов худи, скрытые от всего внешнего мира, сейчас около семи таких браслетов. — Цветы где брать будем вообще? — интересуется Чон. Пак без понятия. В душе не чает. Зарождающееся чувство тревоги подсказывает ему, что стоило бы позаботиться о цветах заранее, но он умело игнорирует его, с фальшивым спокойствием ответив: — По дороге купим где-нибудь… …Разумеется, по дороге не оказывается ни одного сраного цветочного магазина. Они обошли весь район, заглянули под каждый куст, в каждую щель между домами, из-за чего потратили двадцать минут своей жизни. В кармане у них еще около десяти, чтобы добраться до концертного зала. Напрашивается вопрос, почему концерт проводят не в самом университете? Ответ как никогда прост — обычно это не обычный отчётник, а выступление на публику. В непривычной обстановке. С новыми людьми. Знаете, в какой-нибудь средней или старшей школе. Вот тебе минус тройка нервных клеток. — Ебаный свет! Чимин маленько жмурится от громкого мата Чонгука на всю улицу. М-да. Он начинает выходить из себя. Чон в принципе человек без особых комплексов, да и голос у него непозволительно громкий — Пак узнает его из тысячи. Даже в колледже он может по смеху определить, что идет Чонгук, даже если тот находится на первом этаже, а Чимин на четвертом. Матерится он на всю улицу. Что ж… — Блядство, да тут даже ни одной бабки с цветами нет, что за пиздец, а?! Быть может, порой у Пака есть желание сделать вид, словно Чонгука он не знает. — Оке-ей, — тянет Чон, взяв телефон в руки и быстрым шагом двинувшись куда-то. Чимин спешит за ним, поправляет очки, которые от долгой беготни начинают потеть, но кто он такой, чтобы возражать, когда они опаздывают на концерт друга? — Ты… — Пак прерывается на попытку заглотнуть как можно больше воздуха, — хочешь забить на цветы? — запыхался. Чимин и в физической нагрузке не силен, чего не скажешь о Чонгуке, который умудряется бежать тридцать минут без остановки, дабы заработать зачет. Прогуливает он физкультуру по настроению, вы не подумайте. В большинстве случаев он ее посещает, как и все другие пары, — прогуливают они лишь самые ненужные. Пак может долго перечислять положительные качества своего друга, которые, кстати, не создают вокруг него образ отличника, волонтера, спортсмена и вообще золотого мальчика. Нет. Он смышленый парень, хорошо учится, увлекается всякой откровенной херней, но придурком во многих ситуациях быть не перестает. Этот человек как-то хотел с вертухи ударить ветку, а в итоге сделал круг, ветка долбанула его по лицу, и когда Чона рефлекторно отбросило в противоположную от нее сторону, он въебался в столб. На таких людей порой смотрят и говорят: «Он мой кумир». Сначала Чимин был далек от этой фразы, но как-то раз в загородном доме их знакомого они готовили барбекю, и Чонгук притащил себе на улицу кресло, на котором и разлегся. После около нескольких десятков подобных случаев Пак задумался над тем, что с головой у этого парня что-то не так. А после стал задумываться над тем, что с головой у самого Чимина что-то не так. — Да насрать уже на цветы, — через плечо бросает ему Чонгук, не сбавляя темп. — Если быстренько впихнуть Хосоку конфеты и обкидать комплиментами, а после этого смотаться, то вряд ли он вообще про цветы вспомнит, — рассказывает о своем наполеоновском плане, пока смотрит по навигатору, куда им дальше сворачивать. — Он вновь обидится на то, что мы свалили так быстро, и все, — Чимин находит в себе силы закатить глаза, потому как знает, что история повторится вновь. — Дак для этого цветы вообще не нужны по сути, от них ничего не изменится, — быстро проговаривает Чонгук, и, в общем-то, он прав. Без цветов или с ними это не отменит того, что после концерта они не задержатся. Как-то раз на первых порах они совершили такую ошибку — более тусклого времяпрепровождения, чем с одногруппниками Хосока, не было даже у Пака, но если последний может пережить это, то Чонгук не в силах — он от скуки пойдет заигрывать с людьми искусства или же полезет на стену. Будет дергаться, как глист в припадке. Чон резко тормозит. До такой степени резко, что Чимин чуть не врезается в его спину. — Ты бл… — автоматически вырывается из уст, но друг его не слушает, с хитрым намеком проговаривая: — Навигатор показывает, что путь через школу. Походу тут раньше был сквер или проход, — большим пальцем показывает на здание за небольшим черным забором. Так как они шли по узкой улочке, то бишь дворами, чтобы сэкономить время, то пришли не к центральному входу на территорию, а к боковой части школы. Иначе говоря, им в любом случае придется обходить всю территорию. Сэкономили неудачно. — Отлично, пошли, — сразу же смирившись с поражением, Чимин легонько хлопает Чонгука по спине, мол, чувак, ты проебался, с кем не бывает. — Мы не пойдем в обход, — уверенно заявляет Чон. Пак останавливается. Моргает глупо, пялится на парня, и брови вопросительно ползут вверх. — Мы потратим на это вдвое больше времени; да заборчик все равно невысокий, — для себя он уже все решил. Чимин первые пару секунд пялится на Чонгука с приоткрытым ртом, пытаясь решить для себя, окончательно ли друг рехнулся, или ему еще есть, куда расти. Судя по тому, что Чон начинает потихоньку свою вылазку, расти явно есть куда. — Скажи, — с интонацией, наполненной серьезностью, говорит Чимин, — тебе за всю свою жизнь хоть раз было за что-то стыдно? — Э-э… — задумчиво тянет Чонгук, ибо ему сложновато концентрироваться и на незаконном проникновении на чужую территорию, и на вопросе. — Не, ну, моментик был, конечно, — перелезает через забор, спрыгивая на траву как можно бесшумнее. — Я, короче, как-то на концерте нажрался, телефон проебал и пошел к охранникам. Не знаю, каким сраным образом, но там оказалась продюсерша выступавшей группы, поэтому мы вместе с ними всеми искали телефон, — Чонгук поворачивается к Чимину по ту сторону решетки. — Она мне дала инсту свою в итоге, но страшной какой-то была, да и стыдно мне было, поэтому я ее продинамил, — подытоживает. Пак тяжелым взглядом пилит эти бессовестные глаза, и где-то спустя секунд пять Чон решает добавить: — Жалею, кстати, а то она в вилле тусуется со своей группой, хотя там мог бы быть и я. — Тебе не стыдно, — утверждает Чимин, качнув головой. Друг в ответ подозрительно сощуривается, но ломается в итоге недолго. — Не, ни капли, — хлопает решетку, — Перелезай давай, маугли, тут наверняка есть клумбы с цветами, что-нибудь да раздобудем, — оглядывается по сторонам, пока Чимин на свой страх и риск начинает осторожно перелезать через забор. Мысленно он читает молитву, взывает о прощении Будду и клянется, мол, такого больше не повторится, что, впрочем, он делает всегда, когда приходится творить какую-то хуйню вместе с Чонгуком. Паку часто бывает стыдно перед собой и другими людьми, он бывает недоволен и зол, да и ситуации частенько стрессовые или рисковые, а еще он соврет, если не скажет, что морально изматывается и хочет после всего этого отдохнуть недели так две, никуда не вылезая из комнаты. Тем не менее его жизнь без Чонгука была бы вопиюще скучной, да и сам Чимин постоянно задает себе вопрос, как бы он проводил свои дни без этого человека рядом? Мысли эти угнетают чрезмерно сильно. Но, разумеется, Пак об этом умалчивает. Держит в себе. Чон Чонгук это Чон Чонгук, и он не изменится, если Чимин расскажет ему о своих переживаниях, потому что глубина этих переживаний зависит исключительно от самого Пака. — Ты больной, — кряхтит Чимин, стоит ему спрыгнуть на территорию школы. Говорит тихо, чтобы их никто не заметил. Они, чуть пригнувшись, начинают идти напролом. Чонгук подходит вплотную к зданию, двигаясь по стеночкам, потому как при такой позиции куда меньше вероятность быть замеченными. Чем дальше они от школы, тем шире круг обзора у тех, кто смотрит из окна, а при такой позиции для того, чтобы их двоих заметили, необходимо целенаправленно глядеть вниз. Обычно такое происходит нечасто. Окна на первом этаже расположены достаточно низко, поэтому в какой-то момент им обоим приходится согнуться в три погибели и продолжать быстрым шагом преодолевать расстояние до забора. Цветов, к сожалению, на территории школы нет — только всякие кустарники и кипарисы. Хосок сегодня без букета. А Чимин без очередной нервной клетки. К моменту, как они добираются до пункта назначения, Паку начинает казаться, что он поседеет от страха быть пойманным. Нет, риск это прикольно — адреналин, все дела, но статья в его личное дело не вписывается, поэтому, когда Чимин, кряхтя от боли в сердце в связи с сильным стрессом, начинает взбираться на забор, он не выдерживает и говорит: — Мне дурно. — Хочешь, расскажу анекдот про пупу и лупу, — дружелюбно предлагает Чонгук. Вот обещает, и за несколько лет их дружбы Чимин так ни разу и не услышал этот анекдот. Пак застревает где-то наверху забора с перекинутой ногой. Недовольно зыркает на друга, выплюнув: — Иди нахуй. Наверное, вот причина, по которой Чимин этот анекдот не слышал еще. И не услышит в ближайшее время. — Если только освободишь место, — язвит Чонгук в ответ, и, Бог свидетель, — Пак его любит, но удушить готов прямо сейчас. — О, горе мне, — тихо вырывается из уст Чимина давно заученная манерная фраза из «Ромео и Джульетты», хотя он не особо уверен, цитата это или уже крик души. Если честно, он выглядит как человек, способный повторять «о, горе мне» на постоянной основе. — Это худшая твоя идея, — добавляет. Чимин думает: «Знакомство с этим уебаном не лучшее событие в моей жизни». Чимин думает: «Это наихудшее событие, блять». Чимин думает: «Ладно, эта его идея была не самой ужасной из всех. Можно сказать, самая безобидная. А самое обидное это само наличие Чон Чонгука». — Эта идея даже не может быть приравнена к спектру «плохих» — не то что «худших», — уверенно парирует Чон, оценивающим взглядом пробежав по искаженному от недовольства лицу Чимина. — Ты так говоришь почти о каждой моей идее. — Потому что они такие же уебищные, как ты сам, — выплевывает Пак, но без настоящей злости. Оскорбления просто часть его обихода. — Когда-нибудь ты пробьешь дно. — И найду клад. — Найдешь место для могилы, — фыркает Чимин. — Смотри, долбоеб. — М? — Чонгук вопросительно глядит на друга. — Бегония, — парень кивает куда-то вперед, и Чон поворачивается, проследив за его взглядом. Видит неподалеку клумбы с цветами. Клумбочки с бегонией. Их две штуки — по одной с каждой стороны от асфальтированной тропинки, ведущей куда-то вперед. — О, какой ты глазастый, вот и цветочки теперь у нас есть, — Чонгук вообще не церемонится — он стремительно преодолевает расстояние до клумбочек под осуждающий взгляд Чимина. Осуждает, но не вмешивается. Все же Хосок им важнее общественного мнения, хотя Пак все равно не собирается Чону помогать. Он вообще хочет сделать вид, словно этого придурка не знает, но, скрипя зубами, двигается в сторону Чонгука с наказом: — Ты только все не срывай, а, нам для вида нужно. — Пять? — замирает Чон уже с четырьмя сорванными цветочками в руках. Смотрит на Чимина. Тот смотрит на него в ответ задумчиво. Молчаливые переглядки, мысли у них в головах одни и те же. — Семь, — в итоге говорит Пак, и Чонгук быстренько срывает еще три бедных цветка, но уже с другой клумбы. Ну, ущерб не столь велик, так что государство их как-нибудь простит за данный акт вандализма. Как сказал бы простым языком Чон: «Перебьется». Таким образом, они и двигаются дальше быстрым шагом — не бегом, дабы не сломать цветы, которые на ходу Чонгук подправляет, пытаясь создать гармоничную композицию из красивых мягких розовых лепестков. Ничего страшного, что бегонию в букетах практически не продают и что Хосок сразу поймет, откуда они эти цветы взяли, ведь самое главное — внимание. Так бы сказал Чонгук, но рот он пока открывает, только чтобы оповестить Чимина о том, сколько им еще идти и куда сворачивать. Не сбавляя темпа, они и добираются до территории школы, где потом — угадайте — Чон начинает разговаривать с охранником, извиняясь за опоздание и тут же спрашивая, где находится актовый зал. Пак в это время — угадайте — пытается отдышаться. Как можно тише вбирает кислород носом и ртом поочередно, потому как не хочет лишний раз шуметь. Друг что-то там шутит, говорит, мол, мы почти успели, а Чимин думает: «Не сдох и слава Богу». — Через какие, нахуй, леса вы бежали?! — громкий шепот Хосока встречает их на входе в актовый зал и звучит он куда более угрожающе, чем любой крик. Концерт уже начался, так что на сцене студентка уже играет на скрипке хер пойми какую мелодию, которая ни Чимину, ни Чонгуку ни о чем не говорит. Ряды со школьниками и преподавателями опущены во мрак, все сосредоточены на выступающей, и лишь некоторые опоздавшие бродят по рядам в поисках места. — Ищите теперь, где сесть, идиоты, — бросает им второпях Хосок и убегает в сторону кулис, чтобы приготовиться, ведь следующим выступает он. И стоит ему пропасть с поля зрения парней, как они свободно выдыхают. Угроза миновала. Чонгук вытаскивает цветы из-за спины, которые спрятал, дабы не испортить Хосоку «сюрприз», и говорит: — Давай где-нибудь в задних рядах сядем. Пробираться через сидящих людей Чимину не прельщает, но и выбора у него особо нет. Хочется просто уместиться уже где-нибудь, сползти жидкостью по стулу и мимикрировать под его обивку, что он, собственно говоря, и делает, как только они находят парочку свободных мест. Если честно, он уже маленько устал. Может, и не маленько. Может, сильно. Может, ему вообще легче сдохнуть, чем жить эту жизнь. Чонгук никак не реагирует на Чимина, чья голова находится где-то внизу, а тело изогнулось невероятным образом. Он бы еще и капюшон худи накинул, но Паку не нравится, когда его угол обзора ограничен, поэтому он это и не делает. Тихо достает свой телефон, понижает яркость, проверяет уведомления. Пару от матери, которую он предпочитает игнорировать, пару от сестры, пару из общего чата их колледжной группы и пару от преподавателя. Вот ему-то Чимин решает ответить. Ему немного стремно общаться со взрослым мужчиной, да и разговоры у них странные, но он почему-то продолжает это делать. Они, если так можно выразиться, познакомились, когда Пак ходил на дополнительные курсы. Современный преподаватель современных взглядов. После занятий они могли поговорить о дизайне (что было темой курсов), а потом плавно перейти и ко всему остальному — начиная от мнения касаемо религий, заканчивая личной жизнью. Его «давай на „ты“, мне так легче и свободнее» и чиминово «э, окей, но мне непривычно». Как-то так общаться и начали. Приятный мужчина. По крайней мере, общение с ним парню не в тягость. — О-о, наш герой, — раздается тихий довольный голос над головой Пака, и тот, отправив последнее сообщение, выплывает на поверхность, чтобы лицезреть выступление их общего друга. Чонгук обязательно снимет часть на камеру. Кажется, он собирает коллекцию обрывков выступлений Хосока. Игра на фортепиано у него поистине прекрасна, но больше всего в ней парням нравится образ друга. Он весь такой важный, хуй бумажный, с зализанными волосами, в строгом костюме, разумеется, без штанги в переносице и без темных теней на глазах. Из фрика в человека обыкновенного. Чимин поправляет очки, смахивает чуть спадающую на глаза челку и искренне пытается не заснуть. Чонгук тоже. Поэтому раз в двадцать секунд они пихают друг друга ногами, отгоняя сонливость. Опять же, дело не в уважении — дело в заезженности. Слишком часто они гоняют на отчетники, чтобы уже чему-то удивляться. Если честно, Хосока куда приятнее слушать, если он играет им мелодию из «Ходячего замка» у себя дома, в тапочках и с рюмкой соджу, стоящей на пианино, пока ребята, пьяные в хлам, сидят на полу вокруг него. Кто бы что ни говорил, но это — атмосфера. А то, где они сейчас, — напряженка. Так что нет ничего удивительного в том, что после окончания выступления Хосока Чонгук бросает «погнали» — и они встают со своих мест, продвигаясь к закулисам. По пути Чон достает из шоппера недорогую коробку конфет. Ищут они друга недолго — Хосок находит их сам, но предъявить ничего не успевает, потому что Чонгук действует на опережение. — Поздравляю, твои успехи все лучше и лучше, — он крепко обнимает парня, впихивает ему коробку конфет и тут же протягивает цветы, которые за время успели немного опуститься и скукожиться. Чимин косится на них с жалостью. — Ты откуда их взял вообще? — Хосок на комплименты не ведется. Бровь его взлетает вверх, а скепсисом в его взгляде можно поливать поля. Пак молча извиняется. — Это че такое? — Э-э… — тянет Чонгук с неловкой усмешкой. — Бегония, — все же вставляет Чимин, не в силах терпеть провальные попытки друга оправдаться. Впрочем, все они прекрасно знают, что ничерта Чон не оправдывается, — может, ему и жаль, но жалость эта по сто бальной шкале будет единицей. Ладно, десяткой. Так, накинуть для приличия можно. — Вы обокрали клумбу, я не пойму? — да, все-таки догадывается Хосок очень быстро. — Позаимствовали, — тактично поправляет Чонгук. — Ага, блять, а возвращать должок ты как собрался? Семечки в клумбы закинуть? — ругающийся Хосок при всем параде выглядит весьма комично, поэтому всерьез его все равно никто не воспринимает. — Да не, я через десять минут о них забуду вообще, — махнув небрежно рукой, признается Чонгук так, словно ни Хосок, ни Чимин об этом не догадывались. Последний, к слову, в разговоре участвовать не спешит. Пак роется в своем бежевом обыкновенном шоппере, пытаясь отыскать среди всего хлама свою проездную карточку и карточку для прохода в колледж — они у него в одном чехольчике. — Кассель пришла, кстати? — интересуется Чонгук будничным тоном, переключая их диалог. Кассель Литик — девушка Хосока. Иностранка. Француженка, короче. — Да, она в зале, — отвечает парень. — Она дождется со мной окончания концерта, и мы поедем к Намджуну. Он не писал тебе еще? — Тэхен уже успел скинуть видео с бутылками соджу, — кивает Чонгук, мол, классика. После концерта они все хотели собраться у Намджуна тусануться и выпить — вечер пятницы все же, не хочется проводить его дома. Чон, правда, забыл оповестить об этом Пака, поэтому поворачивает голову в его сторону. — Ты ж с нами? — Я, кажется, карточки просрал, — Чимин перестает копошиться в сумке, поднимая на ребят взгляд, в котором слово «пиздец» светится ярче солнца. — Серьезно, ты уверен? — Хосок тут же переключается на проблему Пака. — Как так-то, ну? Обычно это привилегия Чонгука все терять, — и ведь не поспоришь. — Ты везде смотрел? — уточняет уже сам Чонгук, наблюдая за тем, как друг опять перерывает всю свою сумку в поисках карточек, но судя по всему, так их и не находит. — В шоппере нет? В карманах? — Нет, — Пак очень напряжен. — Пиздец, — пытается сдерживать шквал негативных эмоций, которые на него обрушиваются в этот момент, чтобы не портить момент. Если у Чимина проблемы, он предпочтет о них умолчать. Не говорить. Справляться сам. Ведь никто не будет с тем же вниманием и волнением относиться к его проблемам. Будь это, к примеру, Чонгук, который каждый день приходит на пары с новой историей охуительней другой, все будут его слушать. Чона нельзя не слушать. Категорически запрещено. Его будут слушать даже те, с кем он особо не общается. Потому что он громкий, он веселый, он постоянно смеется и шутит над своими же проебами, его смех смешнее шуток, его мимика — искусство, в его жизни не пересчитать моменты, о которых можно поведать, он прямолинейный и разносторонний — настолько многогранник, что почти шар. Небесное тело, вращающееся мимо орбиты. Таких людей в архив и музей. Его либо любят, либо ненавидят. Чимин же умудряется совмещать. Разве его будут так же слушать, как Чонгука? Нет. Его проблемы не важнее и не интереснее проблем Чонгука. Если бы Чонгук потерял карточки, то он бы громко завопил, говорил бы что-то вроде «да еп твою мать, как так произошло, Боженька, за какие грехи мне сие несчастье?». Ему бы помогли. Ведь это Чонгук. Но потерял карточки не он, а Пак Чимин. Он так же, как и Чонгук, искренне не хочет бегать и искать их по всему городу и метро, он так же не хочет восстанавливать эти гребаные карточки, ведь понимает, сколько мороки с этим будет, он так же понимает, что на проездной карточке были деньги. Быть может, Чимин себя просто накручивает и на самом деле к его проблемам относятся не менее серьезно, чем к проблемам Чонгука, а виной всему низкая самооценка. Настолько низкая, что почти ядро. — Погнали поищем. Чимин смотрит куда-то в пол. Паника нажимает кнопку «стоп». Остановочка здесь. — Мы тогда позже у Намджуна будем, — продолжает говорить Чонгук как ни в чем не бывало, обращаясь уже к Хосоку. Тот кидает в ответ: — Окей, давайте, удачи вам. Я думаю, вы где-то по пути потеряли карточки. — Пошли, — Чонгук хлопает Пака по плечу и идет по их маршруту, внимательно смотря на пол. — Ты только сейчас понял, что потерял их? — оборачивается на друга, который идет вслед за ним с таким видом, словно не ожидал поддержки. Безучастный кивок. В общем-то, Чимин правда не ждал помощи. Он уже рассмотрел вариант событий, где один шляется по городу, ища эти жалкие карточки, а потом приходит вечером на тусу, где все уже пьют и веселятся. Без него. Наверное, он слишком тревожный и боится принимать помощь. Ощущение, словно он напрягает Чонгука. Не очень хочется в этом признаваться, но Пак все же находит в себе силы это сказать уже на выходе из школы: — Все норм, ты можешь ехать к Намджуну, я сам разберусь, — не особо-то похоже на «я не хочу тебя напрягать», но Чимину гордость не позволит это сказать. Он в принципе очень редко проявляет свою добрую натуру. Особенно рядом с Чонгуком. Ему хочется говорить, какой он гандон. Хочется постоянно отворачиваться, фыркать, закатывать глаза и указывать Чону на то, какое он ничтожество, зная, что 1) Чонгук на это никогда не обижается и 2) единственное ничтожество здесь Чимин. — Слышь, мышь, ты давай, того самого, — как-то непонятно жестикулирует руками Чон, даже не поворачиваясь на друга. Лицо и взгляд в пол, в лестницу, в асфальт, в поиски потерянных карточек, — не начинай тут, а, — в итоге говорит, и сам же со своей дерьмовой формулировки смеется, пока Чимин думает: «Блять, какой же он еблан». И молча помогает в поисках, которые нужны ему же самому. Чимин думает: «Научись сначала мысли свои озвучивать». Но Чонгука все равно не поправляет. Чимин думает: «Хватит руками своими размахивать». А сам смотрит на чернильные пальцы, обвешанные массивными и не очень кольцами. Обычная бижутерия, ничего дорогого. Пак знает все кольца Чонгука наизусть, почему-то запоминая каждое. В этой тупой голове не может отложиться ни одна историческая дата, но откладывается вид каждого кольца из тридцати или более штук. Чимин всегда цепляет взглядом мимолетные моменты, когда Чонгук из-за этих колец цепляется за одежду или когда поправляет их, стоит им перевернуться рисунком книзу. Всегда. Постоянно. Пак просто видит и знает. И живет с этой информацией, которая напрочь рушит пафосность Чонгука. Но проблема в том, что, сидя в столовке, сам же Чон начнет жаловаться на то, как ему неудобно постоянно крутить эти чертовы кольца, и эти мелочи больше не будут принадлежать Чимину. Мнимая пафосность к Чону вернется. Пафосность, которой никогда и не было, ведь он такой простой и открытый человек, что хочется порой пиздануться. Чимину. Чимину хочется. Чонгука он ненавидит до глубины души. С этими мыслями Пак тянется в карман джинсов за телефоном, но замирает. Точно. Блять. У него лампочка в голове щелкает, и он начинает ощупывать карманы, через пару секунд находя в одном из них чехольчик с двумя карточками. Господи. Какой же Чимин тупой инвалид, ему хочется сесть и разрыдаться от собственной никчемности. — Ты че застыл? Я один, что ль, искать буду? — с недовольством начинает гнать на него Чонгук, которого Паку хочется слышать в самую последнюю очередь. Чимин ненавидит неловкие ситуации. Будь он один, то позвонил и сообщил о том, что карточки нашлись, нежели признался в своем беспросветном долбоебизме. Проблема в том, что он не один, и потому ему приходится вытащить из кармана этот жалкий чехольчик. Стоит. Молча стоит, держит карточки, мол, да, любуйся, вот такой я еблан, и Чонгука в этот же момент разносит. Его смех громче ядерного взрыва — прохожие на улице оборачиваются на него, не понимая, что с этим странным парнем не так, — может, он обкурился, но ему не нужно обкуриваться, чтобы так себя вести. Он сгибается пополам, от смеха его начинает колбасить в разные стороны, и Чимин терпеливо наблюдает за этим. Он думает: «Этот смех похож на крик чайки». Чимин думает: «Мне стыдно перед людьми». Чимин думает: «Ладно, он смеется, это прикольно». Чонгук смеется чаще, чем дышит, но редко так сильно из-за Пака, поэтому в каком-то роде последний даже рад, что так вышло. Чон выглядит так обдолбанно, что даже приятно. Зигмунд Фрейд, теория влечений. Танатос — влечение к смерти. Есть в философии данное понятие, противоположное эросу — влечению к жизни, — и суть его заключается в том, что людей влечет к мерзким, неприятным вещам. Чимину хочется сделать вид, словно Чонгука он не знает, чуть ли не на постоянной основе, хочется отвернуться и не смотреть на него никогда, но, тем не менее, он не может. Это как смотреть на дохлое животное на дороге. До чего жалкое и ужасающее зрелище, которое мы продолжаем и продолжаем созерцать, не в силах сопротивляться человеческому началу. Любовь к алкоголю, сигаретам, самоубийствам, ужасам и наркотикам тоже относятся к влечению к смерти. Так вот, к чему это велось… — Ну, нашел, — успокоившись, говорит Чонгук с улыбкой на лице. — Значит что, опять же, правильно, Бог уберег, — указательный палец направляет куда-то наверх. — Ага, — кидает как можно невозмутимей Чимин, закидывая бедные карточки в шоппер. Стресс и тревогу снимает рукой. Шагающий рядом Чон со своим отношением к жизни и вообще всему живому снимает ее окончательно. — Я так один раз заставил отца поднять жопу и открыть мне дверь, потому что искренне и наивно думал, что забыл ключи, — начинает рассказывать Чонгук очередную неловкую историю из жизни. — А потом такой говорю: «Ага, спасибо, можешь дальше идти телек смотреть, я закрою». Достал ключи и закрыл дверь… Чимин слушает не перестающего говорить друга на пути к метро, порядком уставая от активности этого человека. Удивительно, что такой человек вообще водит дружбу с Чимином. Удивительно, что дружат они долго. Удивительно, что несмотря на все, Чимин его лучший друг. Чонгук считает его лучшим другом, понимаете? Вот такой уровень. Высочайший уровень прокачки, дальше только реально в небеса. Наверное, если бы Пак знал о том, какая фантастическая парочка пупы и лупы из них выйдет и сколько анекдотов по ним можно будет составить, Чимин бы с ним не знакомился. По философским утверждениям главные влечения к смерти у Чонгука — это сигареты и алкоголь. По математическим подсчетам Чимина его влечений к смерти тоже два. Его стабильно раз в день посещают мысли о том, чтобы сброситься с крыши и чтобы придушить подушкой Чон Чонгука, дабы больше не мучиться. И, уж точно к сожалению, влечение к Чонгуку у него сильнее.