»» sixteen year hell

      — боже, только не говори, что ты по-настоящему гей! шатен громко, развалисто хохочет, пока, чуя, тупит взгляд, слегка насупившись. голову парнишки легко крутит, мысли не складываются в логическое завершение, и теперь он ляпнул что-то не то — и уже даже не помнит. не стоило выпивать второй, или уже третий стакан, так ведь и зависимость появится. зависимость от полупьяных дурачков, которые неожиданно врезаются в тебя, напаивают дорогущими напитками и даже на цены не смотрят. либо новый знакомый был богат до чёртиков, либо же настолько безрассуден, что если бы чуя сейчас же попросил у него, например, билет в париж или деньги на «дорогостоящую операцию», то он бы тут же их вручил, продолжая рассказывать свои глупые и иногда — даже немного обидные шуточки. — н-но парни же намного круче! — девушки сексуальнее. — бред! накахара бьёт кулаком по стойке, наконец-то теряя растерянный взгляд и хмурится, выглядя из-за своих даже интуитивных убеждений увереннее, чем темноволосый, что явно постарше и поопытнее девственника. как выяснилось, неповоротливого незнакомца зовут «просто осаму», ему девятнадцать, (практически девятнадцать! а он с такой гордостью говорит, ещё не отметив девятнадцатый день рождения), и он учится в каком-то крутецком месте, где места только деньгам и гениям. и, если честно, чуе как-то фиолетово — главное, что банковская карточка этого простофили была просто набита деньгами, которые он благополучно сливает на алкоголь, от которого у самого же завтра будет трескаться голова по швам. — да у тебя, наверное, никогда даже секса не было с девушкой. — а ты вообще девственник! и чем дольше чуя болтает с этим загадочно богатым осаму, тем больше не замечает, как телу становится всё тяжелее и тяжелее шевелиться, будто он постепенно устаёт. — а у тебя вкуса, значит, нет! теперь уж и осаму переходит в какую-то грубую форму общения, тоже не особо трезвый и вменяемый. зато весёлый и с уже болящим от смеха животом. — вообще-то, мне очень хочется, чтобы один мальчик в этом клубе… — чуя, ведёт тонким пальцем с грубоватей кожей по прозрачному стеклу, вздыхая. — впрочем, не важно. и, кажется, у шатена даже интерес к незаконченному предложению появляется. всё-таки, всё недосказанное на этом свете — большие секреты, которые так и хочется растерзать, получить всю правду и как гной, выдавить её наружу. а может, его давило гнусное желание поглумиться над безмозглым мальчишкой, поэтому он так ненавязчиво продолжает фразу, подпирая щеку крепким кулаком: — хочешь чего? — хочу, чтобы мичи мне отсосал. кажется, на одну секундочку весь мир остановился, каждый человек на планете услышал его сдавленный шепот, тачихара уже понял, что это ему и чую ждёт всемирный позор, но получает лишь обжигающее гоготание из чужой глотки: — ха-ха, так девственник ты, а не я! — закрой свою пасть! тачихара не может узнать. тачихаре не нужно знать, как ласково обращается к нему чуя, не нужно знать, что он хочет любви и ласки, не нужно ему знать о подростковых бунтарских желаниях и скрытых влечениях, которых нужно избегать, чтобы слишком консервативный тачихара не подумал, что чуя болен чем-то неизлечимым, под названием «мама, я гей». рыжеволосый лишь громко вздыхает на этот хохот, прикрывая глаза. такое ощущение, будто ему искренне обидно за самого же себя. всё время вёл себя прилично, стоял горой, тратил нервы, деньги, время на этого ублюдка, а сейчас? а сейчас его оставляют какому-то странному мерзавцу, который смеётся над глупыми возбуждёнными мечтами мальчишки шестнадцати лет. — то есть, тебе совсем-совсем никогда не сосали? осаму выглядит совсем слегка… ошарашенно. какой же, чуя, оказывается, бывает искренний, ведь отрицательно мотает головой, после чего пожимает плечами. а ведь, чуя, уже произвёл впечатление чего-то элитного, дорогостоящего. каждый его хлопок рукой, каждый сдвиг бровей выглядел так, будто чуя и вовсе не человек, а кукла, слишком похожая на живое существо. причём какая кукла — коллекционная, которую продавали в одном экземпляре, но из-за чьих-то небрежных рук куколка скоро оказалась на помойке. или же рядом с «просто осаму». и, честно, через пару секунд чуя, жалеет, что тачихара не услышал его предыдущие слова, жалеет, что возлюбленный не кинулся на него с кулаками в позоре. в животе что-то неприятно ёкнуло, заставляя слегка подпрыгнуть на барном стуле, и без того розоватые щёки покрывались пеленой стыда и где-то в голове противно засвербило, будто уже началось похмелье, и пальцы непроизвольно сжали кофту, растягивая полупрозрачную ткань. осаму его поцеловал. это не было что-то сногсшибательное — возможно, в первую секунду чуя даже не понял, что произошло, но тут же сразу очухался, превратившись в красное месиво. у осаму совершенно сухие, обветренные губы, — даже у чуи они в разы лучше, нежнее и выглядят аккуратнее, ухоженнее. это было простым прикосновением губ об губы — ничего такого, вроде как, а рыжий уже ощущает, как по напряжённым мышцам спускается учащенный пульс, делающий из желудка земельный комочек. — я, как истинный джентльмен, хочу вежливо исполнить твою мечту, так что немедленно поднимай свою задницу. чуя никогда не мог подумать, что впервые изменит своей девушке в шестнадцать лет. а потом всё как в тумане. он помнит, что выпил последний стакан, встал, в голове закружило и помнит резко изменившийся свет, как только он зашёл за дверь. здесь было до тошноты светло, но тесно. лёгким движением руки за талию осаму ставит его куда-то между раковиной и стеной, зажимая буквально в углу. а потом чуя помнит, что в следующую секунду осаму стоит перед ним уже на коленях, протягивая свои широкие руки к его кофте и выправляя её из штанов. — подожди, у меня там… осаму может лишь вопросительно поднять бровь, совершенно игнорируя руки чуи, которые обхватили его ладони и приподнимает кофту, тут же странно смущённо улыбаясь. — что там? волосы? от пупка и вниз шла дорожка из рыжих волос, уходящая за штаны. раз чуе так не нравится, то почему не сбреет? неужели волосы на теле по его мнению — признак мужества? осаму нежно, слабо целует его живот и спускается ниже, вынуждая чую тихо-тихо запищать, сдвигая коленки вместе. никто так ему не делал. никто так ласково не расстегивал длинными пальцами ширинку, не припускал штаны до середины бедра, и совершенно никто не оттягивал резинку его дешёвых трусов, купленных на рынке или в ещё каком-нибудь непроверенном на гарантию качества месте. осаму в последний раз смотрит чуе в глаза, вызывая мурашки по спине, а потом чуя наконец-то заливается стыдом, ловя зубами нижнюю губу и мыча от нахлынувших ощущений. дрочка, оказывается, совершенно другое — совсем по-другому ощущаешь ком в животе, становится стыднее в раз семь, и ноги начинают коситься, поэтому чуя поспешно хватается за край хлипкой раковины и за стену, чтобы удержаться. осаму проворный — он сам понимает, как трепетно нужно облизнуть головку, прихватить на начале и ввести в глотку, слегка расслабив челюсти, и упереться в лобок, не останавливая движения головой ни на секунду. он знает, как вызвать у чуи раздражение от того, как губы противно громко чмокают, отпуская на секунду, а потом по новой, так хорошо и спокойно. кажется, чуя даже не помнит, в какой момент кончил и в каком состоянии были его красные щёки, но точно помнит, как осаму, недовольно бормотал что-то на подобии «мог бы и предупредить», ещё несколько минут после окончания ухаживая за ним. чуя мальчик глупый. так хотелось чего-то взрослого, развратного, а как только желание ушло, так сразу ноги вялые, одежду натянуть — пытка.

хочется знать, как чуя позволил с чистой душой провести нового знакомого себя до самой квартирной двери, но он никогда никому об этом не расскажет, даже самому себе.