Мы не верим мечтам без сбитых рук

— И меня, меня поддерживайте. Я вообще тут больше всех работаю, — бурчит он наигранно-писклявым голосом в микрофон, зная, что Арс пристально смотрит на него из чёрного коридора. — Сидеть ещё буквы эти им придумывать на кинопремию, ужас. Радуется, что в чёрно-красном свете зрителям — да и Арсу, вообще-то — его толком не видно, только слышно, чуть подпрыгивает, ожидая команды из наушника, перебирает пальцами и топит неуверенность и усталость глубоко внутри. Столько выходов, столько концертов отыграно, но волнение настигает снова и снова, а предыдущий съёмочный день выжал его совершенно, потому что четыре мотора оттарабанить за день — это пизда горлу, мышцам и немного голове, которая под вечер гудела нестерпимо. И снова свет, софиты, бьющие в лицо, набившая уже оскомину музыка, пот, неприятно мажущий спину под несколькими слоями одежды. Снова улыбка — отточенная, до ушей — Антон уже на самом деле очень давно не ощущает её: она словно приклеенная к губам, растягивается автоматически при виде камеры. Наверное, профессиональное — если так, то хорошо. Потому что так означает, что он и правда актёр, а не одно название, что он достиг профессионализма — означает для него самого, а не для кого-то со стороны. И даже так Антон изо всех сил старается улыбаться искренне — потому что зрители не должны видеть кислую моську, потому что они не виноваты, что он немножко заебался, потому что команды очень давно шли к этому проекту. Потому что он сам очень давно к этому проекту шёл — развивал, тащил, горел. И горит. Правда горит — потому что когда заканчиваются расшаркивания и начинается первый раунд, Антон погружается в него полностью, почти начинает верить, что они не в павильоне, а снова в Сторе, и что можно снова совсем-совсем всё, и цензуры совсем нет. Так что голос в наушнике, просящий передать что-то командам, становится немного отрезвляющим, Антон на секунду даже теряет улыбку. Но всё возвращается, раунд за раундом Антон всё меньше обращает внимание на усталость. Начинает на самом деле казаться, что всё это не зря — и внутри появляется удивительная лёгкость, словно дальше нет второго мотора, и он может позволить себе выровнять дыхание, прикрыть глаза и выпить. На самом деле он может себе позволить пойти переодеться, выпить банку энергетика, закинуть в рот таблетку от головы и подставиться под кисточки гримёра. Возможно — где-то между этими действиями — покурить и выцепить Арса, пока он никуда не съебался, но что делать с Арсением, Антон не знает, а думать ещё и об этом в ближайшее сегодня слишком тяжело: он боится, что просто не вывезет. Антон и так наперёд знает, что будет после следующего мотора и что будет после завтрашнего финала — он, скорее всего, сорвёт голос, по случаю завершения съёмок устроят большую тусу, и наконец можно будет хоть на пару дней сбросить с себя напряжение. К сожалению или к счастью, но пока что Арсений и мозговой штурм на тему «как жить» никак в эти два дня не вписываются — Антон с мрачной мысленной усмешкой думает, что всё в жизни, на самом деле, сложнее, чем в книжках, не из-за бессмысленных страданий, а просто из-за того, что об этих страданиях думать периодически нет ни сил, ни времени. Арсений ожидаемо уматывает сразу после мотора, задерживается только попрощаться, быстро пожать руку и почти привычно уже сказать, что Антон молодец, а затем хватает куртку и растворяется через служебный выход, явно заранее вызвав такси. У Антона нет сил думать ещё и о том, куда тот съебался и почему, вроде бы у него там плановая поездка к дочке. А у Антона всё тело до сих пор в напряжении, и он старается удержать это состояние, потому что пока оно есть, его не размажет по полу, пока оно есть, он может ещё вывозить эмоции. Второй полуфинал — в том числе его нервное завершение — выжимает из него оставшиеся силы, и он, уходя со сцены, думает только о том, как бы быстрее попасть в душ, а потом лечь спать. Напряжение всё ещё не пропало, но хоть лицо держать уже не очень-то нужно; Антон только надеется, что никого не будет у служебного входа к моменту, когда он переоденется. В ГлавКино подобного можно избежать просто за счёт того, что зрителей сразу увозят, а сейчас он может лишь надеяться, что они так же вымотаны и торопятся по домам. Ира вскакивает с места вслед за ним, хотя вроде объявляют необходимую досъёмку зала и снова врубают трек, но Антон почти привычно не обращает на это внимания, только походя жмёт руку Позу, который тоже уже собирается домой. Садясь в машину, думает о том, сколько уведомлений придётся просматривать уже дома, и хочется забить на это, но с утра их будет ещё больше, так что разобраться с этим стоит сегодня. Ну, хотя бы до часа ночи. Улицы Москвы в одиннадцать вечера потрясающе свободные, и они с Ирой добираются до квартиры действительно быстро, даже не застревают нигде. Девушка рядом разбавляет тишину редкими попытками в разговор, немного пытается заставить Антона улыбнуться, но он уже так наулыбался за двое суток, что почти не реагирует. Он ценит это, правда, благодарен ей за попытки, но усталость всё же берёт своё — ещё и Арсений куда-то делся, а куда, Антон узнает только утром, а может, и через сутки — и это тоже добавляет головной боли, но уже где-то на грани сознания. В квартире прохладно — это первое, что Антон замечает, когда переодевается, быстро стягивая с себя худи. За окном январь, хотя и тёплый, глаза слипаются, а по коже бегут мурашки — вообще состояние до отвратного сонное, такое, когда наутро просыпаешься, словно кирпичи таскал, но зато вечером засыпаешь за секунду, лишь коснувшись головой подушки. Он небрежно кидает вещи на стоящий рядом стул и как будто впервые оглядывает полутёмную комнату — свет не включал, и без него всё видно, хватает отблесков из коридора. В ванной шумит вода, а он думает о том, как мало бывает в этой квартире, раз его вещи на стуле выглядят этаким анахронизмом в выскобленной и словно нежилой спальне, как будто вот этот стул стоит здесь с момента его пятнадцатилетия, когда было лень идти до шкафа, всё равно же утром надевать, а вокруг всё обновляется, меняется. Иногда Антон вообще-то себя таким же ощущает: не вписывающимся в интерьер новой жизни, застрявшим в прошлом, когда, может быть, всё было не так сложно. А когда это было? Два года назад? Пять лет? Семь? Или в далёкие уже девятнадцать? В какой момент было так просто, чтобы понимать это в ту же секунду, ведь всё время думал, что сложно, а потом становилось в разы сложнее. Всё думал, что сложно учиться не там, где хочется, а потом наступил диплом. Думал, что сложно строить новые отношения, а потом появился Арсений. Думал, что сложно бегать от коллеги, а потом бегать перестал. Сейчас думает, что сложно украдкой его касаться — и боится, как именно будет сложнее потом. Шум в ванной стихает, и Антон плетётся на кухню налить воды, потому что в горле неожиданно становится сухо, ждёт, когда хлопнет дверь, и только тогда шагает в душ, прихватив полотенце из шкафа. Зеркало запотевшее, воздух ощущается тяжёлым и влажным, у Антона немного начинает кружиться голова от резкого запаха Ириного геля для душа, пока он стаскивает футболку, а в кармане домашних шорт неожиданно вибрирует телефон. Он и забыл, что автоматически бросил его туда после того, как окончательно устал от важных разговоров по делу, но есть вероятность, что это что-то важное, так что он снимает блокировку, опираясь поясницей о стиралку, и открывает уведомления. Среди непрочитанных сообщений висит одно от Арса — и там просто фотография, подпись даже не провокационная, сугубо информативная: «Вернусь в Москву послезавтра». Антону жутковато, потому что внутренне он ждёт чего-то, что выбьет его из колеи, и даже при этом ощущении он резко задерживает дыхание, когда жмёт на загрузку фотки. Арсений хочет его смерти, не иначе. Антон скользит взглядом по ногам в чёрных джинсах, кажущимся ещё изящнее и длиннее из-за абсолютно блядских чёрных стрипов, по расстёгнутому вороту чёрной рубашки, по чуть растрёпанным волосам, словно в них не раз зарывались пальцами. Взгляд размывается, Антон на грани сознания отмечает минимализм обстановки какой-то светлой студии, в которой Арсений кажется причудливой фигурой из чёрного стекла, даже голову отвернул, запрокинул, словно фотография сделана случайно. Шея кажется хрупкой, как и весь Арс здесь, но Антон знает, что это обманка, потому что помнит, как это тело ощущается в руках. Это смотрится попыткой в извинения, потому что с ними у Арса всегда были проблемы, даром что взрослый человек. Они даже разговаривали об этом, долго и методично, не один раз, потому что с первого раза такое не решается. Арсений не может просто сказать «извини», когда виноват, если вместо этого он может что-то сделать. Он Антону как-то пытался это объяснить через метафоры, через образы — мыслит же так, без этого не может, — и Антон почти понял. Теперь может иногда сказать, что Арсений пытается таким образом извиняться, но вот сейчас извиняться вроде как не за что, а фотка всё-таки есть, он её разглядывает — и, кажется, будет разглядывать ещё очень долго. Потому что не разглядывать не может и теперь начинает догадываться, что сообщение о планах на возвращение — не приезд, а возвращение — не просто так, и от этого на душе то ли очень хорошо, то ли очень плохо. Антон нервно смеётся, ощущая, как затекает поясница, прижатая к краю стиралки, поднимает взгляд на зеркало напротив, видит размытые очертания собственного отражения за стекающими каплями конденсата и хочет себя понять. Здесь минут десять назад была его вроде как девушка, которая сейчас, скорее всего, ждёт его в спальне, а он думает о том, как же пиздецово Арсений смотрится на каблуках и в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Телефон снова вибрирует, и Антон сворачивает фотографию, глядя на новое сообщение от Арсения. Тот, наверное, издевается, потому что у фразы «Не уверен, стоит ли это публиковать, но та фотосессия мне понравилась» явно есть немножко сучьей интонации, Антон даже может себе представить его голос, как бы невзначай о таком сообщающий. «Как бы невзначай» в воображении превращается в слишком острый взгляд из-под ресниц, тихий голос и бесенята на дне зрачков, и Антону хотелось бы, чтобы это были только фантазии — потому что тогда всё было бы проще. Но тогда бы он не знал, как удобно Арсения обнимать, когда у них наконец совпадают выходные и можно просто стоять посреди коридора, не думая о времени и других людях, не знал бы, что у Арса максимально быстро сменяются фазы с ленивого валяния в кровати утром на шило в заднице и желание прямо сейчас пройтись до острова Декабристов. И ещё Антон бы не знал, что Арсений с прилипшей ко лбу чёлкой, сбившимся дыханием и красными щеками может смотреть на него так, словно он — лучшее, что только могло с Арсом случиться. Он выдыхает, прикрывая глаза, под которыми сухо, словно песка насыпали, перехватывает телефон удобнее и печатает ответ, сглатывая и несколько раз меняя текст, потому что сформулировать получается коряво: не поверю, что ты не знал, как выглядишь иначе бы не фоткался Арсений не читает сообщения сразу, потому Антон в ожидании снова открывает фотографию, рассматривая. Фотка и правда немного блядушная, хотя, казалось бы, у Арсения достаточно эксцентричных образов — и Антон невероятно рад за него и очень восхищён его смелостью, — но сейчас восхищение словно достигает апогея, потому что он только догадывается, сколько нужно моральных сил, чтобы решиться на такое. Выкладывать фотку нельзя однозначно, потому что страна, медийность и некоторая часть из того полумиллиона, что есть у Арса в подписчиках, которая непременно выскажется. И ладно, если обойдётся комментариями, до Гарри Стайлса и на России 1 доебались, и Антон искренне беспокоится об Арсовой карьере. Хотя дело тут не только в каблуках, но и в немного порнушно откинутой голове, неярком свете, в самой позе — Антон чувствует, как покалывает кончики пальцев от желания провести сверху вниз вдоль этого позвоночника, чтобы Арсений ощутимо вздрогнул, чтобы потянулся за прикосновением. Чтобы вцепился пальцами в спинку стоящего рядом стула и пошатнулся на этих своих каблучищах, от которых у Антона мурашки по коже. Чтобы на сидении остался след от чёртовой шпильки, которой Арс в него упирается. А ведь в них Арсений, наверное, выше него. Эта мысль почему-то прошибает, Антон чуть дёргает подбородком, не видя уже фотографию — перед глазами чужие, голубые и прищуренные, внимательно глядящие немного сверху. Он быстро облизывает губы и даже не замечает этого движения, представляя, как такой вот Арсений ведёт пальцем по его скуле, ещё немного приподнимая его голову, прикасается к губам, лижет и затем коротко прикусывает. Тепло ощущается почти реально, Антон даже на секунду позволяет себе представить тяжесть Арсова тела, придавливающего его к стене, — и это внезапно до того реально, что он чуть не теряет равновесие, хватаясь свободной рукой за край стиральной машинки. Антон не думает, как бы Арс его касался, потому что это детали, на них сейчас растрачиваться не хочется, у него в голове общая абстрактная картинка, от которой внутри разливается острое тепло, и он чуть дёргается, когда чувствует вибрацию телефона в руке. Мне надоело, что они без дела дома лежат, а тут появился тот, кто был не против опробовать образ Антон несколько секунд смотрит на сообщение и пытается решить, стоит ли подыграть и оценить двусмысленность или забить, потому что он как бы не дебил и сразу понял, что Арсений имеет в виду. Параллельно в голове бьётся птичкой мысль о том, что он знал об умении Арса ходить на каблуках, потому что тот рассказывал, когда учился, но не думал, что это может выглядеть так. Так, что у него не будет ни одной чёткой фантазии, но мысли будут расплываться от желания. мог бы мне сказать, опробовали бы раньше Антон, честное слово, старается писать, глядя на буквы и без ошибок, но всё равно взглядом съезжает выше по переписке, где видно уже только кусочек фотографии, только одну ногу в тёмной облегающей ткани и чёртовы лакированные стрипы. И ведь не подросток уже давно, чтобы от одной фотки башню сносило, и девушка за стенкой ждёт — а он, между прочим, даже воду не включал, а торчит в ванной уже минут пятнадцать, — но Антон чувствует, что его немного ведёт, а взгляд замыливается. Мысль о том, что он мудак, Антон запихивает подальше, блокирует телефон и всё-таки лезет под душ, надеясь сбить узлом закручивающееся возбуждение. Не думать об Арсении получается у него в целом неплохо, даже под тёплыми струями воды, потому что усталость наконец берёт своё, а ему уже даже не двадцать, чтобы мысли о сексе снимали сонливость по щелчку. Постепенно жар внутри стихает, забирая с собой остатки сил, и Антон, уже с трудом моргая, добирается до спальни, где Ира выключила свет и легла спать. Больше в телефон он не смотрит, если там кто-то что-то и написал, он разберётся с этим утром. Он, стараясь не шуметь, некоторое время стоит перед дверью в спальню, привыкая к темноте, гонит внезапно захлестнувшую лёгкую детскую тревогу о монстрах из коридора прочь и пробирается в кровать, попутно отложив телефон на тумбочку. Всё тело отзывается тянущей усталостью, и он едва давит тихий стон, когда мышцы медленно расслабляются, а из головы одна за другой вылетают ненужные мысли. Двигаться больше нет сил, напрягаться снова нет желания, и он даже не двигается ближе к девушке — так и проваливается в сон почти у самого края кровати. Утром его будит — внезапно — Ира, а не противная трель будильника, Антон даже на секунду панически тянется мимо собственной девушки к тумбочке, чтобы проверить, не опоздал ли он, но потом вспоминает, что всё, что они могли, они решили вчера, и к десяти утра его никто нигде не ждёт, в павильоне надо быть только около двух. Наконец он фокусирует взгляд на поджавшей губы Ире, которая явно расчитывала на другую реакцию. Сразу становится стыдно — не за это, а за самого себя в целом — и он неуверенно улыбается, пытаясь вспомнить, что же она говорила, пока он пытался разбудить мозг. — У тебя будильник не стоит, — произносит девушка, полулёжа рядом; она явно встала достаточно давно, но не одевалась, значит, не собирается никуда. — Проспишь съёмки, а там вроде важное. Она улыбается, легко и ласково, и Антона даже не задевает, казалось бы, пренебрежительное отношение — она знает, что для него это правда важно, это всего лишь попытка не нагнетать атмосферу. Другое дело, что Антон рядом с ней себя чувствует неизбежно вором, которому по ошибке досталось что-то хорошее, и теперь он боится, что вот сейчас его рассекретят и выгонят. Такое себе сравнение, учитывая, что он не то чтобы прям хочет это хорошее. Антон прикрывает глаза, чуть откидываясь на подушку и пытаясь прогнать сон, а затем садится, разминая плечи. Спать хочется невыносимо, но Ира права: если он не встанет сейчас, то потом работать будет через силу, а им это нежелательно. — И у тебя телефон вибрировал как ненормальный, я думала, ты уже от этого проснёшься, — добавляет Ира, тоже поднимаясь, и Антон вдруг понимает. — Тебя разбудило, — он виновато поджимает губы и тянется к тумбочке, хмурясь. — Всё нормально, — отмахивается девушка, вставая. — Я чай сделаю, приходи. Антон машинально кивает, открывая уведомления и смахивая самые, на его взгляд, неважные или же те, которые не требуют сиюсекундного решения — если никто не написал, что что-то внезапно перенесли, то всё хорошо, а с остальным можно разобраться. В телеграме среди закреплённых контактов висит зелёная отметка около иконки Арса, и это встряхивает что-то внутри. Антон быстро протирает вспотевшие ладони об одеяло и открывает сообщения. Он блокирует телефон, кидая взгляд на дверь, а затем снова открывает телеграм, проверяя, не показалось ли, но видео как раз загрузилось и теперь проигрывается без звука — и, видит бог, этого хватает, чтобы сердце забилось чуть быстрее. Лаконичное «Бэкстейдж. Наслаждайся» от Арсения звучит издевательски и порнушно, но Антон искренне наслаждается, хотя думает, что это очень грязно и подло с его стороны. На кухне что-то падает и гремит, и Антон зажмуривается, сворачивая к чертям приложение. Некоторое время он сидит, не делая ничего. Перед глазами пятнадцать секунд, на которых Арсений — истинная модель, чтоб его — под вспышками фотоаппарата плавно перетекает из позы в позу, и эту картинку никак не убрать. Антон мотает головой, надеясь избавиться от неё, но воображение рисует, как точно так же Арс бы двигался рядом с ним, как была бы возможность коснуться, провести по открытым предплечьям от локтей к запястьям, глядя прямо в глаза, а затем сцепить пальцы, притягивая его к себе и заводя руки ему за спину. Чтобы смотреть на Арса снизу вверх, ощущать, как на секунду сбивается его дыхание, видеть, как он прикрывает глаза, а затем глядит, кажется, в самую душу. В мыслях Антон тянется выше, ведёт языком по скуле к подбородку, ощущая едва пробивающуюся щетину, коротко прихватывает зубами кожу, а затем поднимается к губам и замирает в миллиметре, чувствует чужое дыхание и — как Арс подаётся первым, целуя так, словно дорвался, словно очень давно хотел и ждал момента. Фантазия настолько живая и яркая, что почти ощущается в реальности, где Антон тяжело сглатывает и выдыхает, открывая глаза. Телефон показывает нейтральную тему рабочего стола, и он на секунду зависает на иконках приложений, а потом открывает снова телегу, пишет короткое «ну ты и скотина, арс», блокирует от греха подальше и решительно идёт в душ. Чувство стыда начинает заполнять лёгкие, и он стоит под струями воды, не позволяя себе думать и воспроизводить в голове картинки, но получается в разы хуже, чем накануне вечером. Теперь его фантазия ожила не сама по себе, теперь у плоской фотографии отчётливо появился объём, теперь настигает осознание, что это действительно Арсений, что он так умеет, и Антона это восхищает — и волнует. Волнует, надо признать, в большей степени, потому что восхищает его в Арсе почти всё, даже чёртова привычка говорить много, не говоря ничего важного. По телу разливается обжигающее тепло, концентрируясь внизу живота, когда он на секунду представляет, как Арсений, глядя сверху на него, проводит ладонями по его бокам, останавливаясь на бёдрах, и несильно сжимает, притягивая к себе и порывисто целуя. Антон выдыхает, жмурясь, вода бьёт по коже, создаёт фоновый шум, который не мешает ощущать фантомные прикосновения. Это просто дьявольски неправильно, и Антон думает о том, что будет ненавидеть себя за это, но прямо сейчас остановить мысли не получается, потому что — он даже не врёт себе в этом — не хочется останавливать. В его мыслях ещё никто ничего не сделал, а он уже растекается по прохладному кафелю, сгорая изнутри. Член предательски стоит, и Антон не хочет думать, насколько он моральный урод, когда обхватывает его ладонью, проводя сверху вниз тягучим движением. Дыхание, кажется, сбивается окончательно, и он почти теряет ощущение реальности, упираясь рукой во влажный от конденсата кафель и прижимаясь к нему лбом. Каждое движение отдаётся в теле лёгкой дрожью, чёткой фантазии уже нет, только фантомное ощущение чужого тела, прижимающегося близко, до звёзд перед глазами. Антон чувствует сам, что сдерживает себя, потому что если позволит мыслям разгуляться, то рискует упасть, но, кажется, сознание решает всё за него, потому что на коже ощущаются призрачные прикосновения чужих широких ладоней, проходящихся по коже бёдер и живота, прижимающих ещё ближе, а за ухом чудится горячий язык. Он не замечает, как начинает дышать ртом, судорожно втягивает влажный воздух, не давая себе окончательно упасть в фантазию, в которую его невозможно тянет. Вода совсем становится фоном, он совсем перестаёт её замечать, только крутит в голове это короткое видео, представляет тяжёлый взгляд из-под ресниц и горячее дыхание на коже. Боже, когда-то он отрицал, что хочет этого, а сейчас не может перестать думать и чувствовать. Фантазия начинает дополняться ощущениями из реальности, и это ощущается последней каплей. Потому что к выдуманной сцене, к придуманному образу примешиваются воспоминания, одно за другим и все разом. Антон чувствует сразу, как широкие ладони оглаживают бока, как проходятся по лопаткам, слегка царапая, чувствует, как невидимая рука сжимает бедро, а на губах ощущаются чужие, целующие внезапно грубо и резко. Он едва-едва стонет от фантомного ощущения чужого тела, прижатого к его, от воспоминаний об уверенных касаниях чужих пальцев к его телу, собственные ладони покалывает от желания ощутить Арсову кожу под ними. В один момент всё становится слишком реальным, слишком ярким, Антон зажмуривается до пятен перед глазами, колени подкашиваются, и он медленно сползает по кафелю на дно ванны, боясь открыть глаза. Под веками всё ещё пляшут цветные круги, а тело ощущается чужим и неповоротливым, но теперь звуки становятся отчётливее; он чувствует, как вода льётся на голову, чудом не попадая в нос и рот, кафель холодный и неприятный, а керамика ванны жёсткая до боли. Это отрезвляет, постепенно Антон начинает дышать ровнее, больше не хрипит, хотя пальцы ещё немного подрагивают. Он отклоняется в сторону, чтобы была возможность открыть глаза, и в голове мутнеет от яркости. Приходится подниматься на ощупь, чтобы постепенно привыкнуть к свету, и, методично растирая руки под водой, он чувствует, как мысли начинают снова заполнять голову, причём с удвоенной силой. В зеркало Антон изо всех сил не смотрит, только наспех вытирается, натягивает футболку с шортами и шагает в прохладный после ванной коридор, ощущая бегущие по телу мурашки. В спальне телефон так и лежит на тумбочке у кровати, и Антону до ужаса не хочется проверять, ответил ли кто-нибудь, но если там есть что-то из рабочих чатов, то узнать нужно прямо сейчас, поэтому он плюхается на незаправленную постель, тут же подключая телефон к зарядке, и открывает уведомления. В общем чате тихо со вчерашнего дня, когда Арс писал, что задержится на пятнадцать минут, а остальные активны всё время, но Антон слишком давно понял, что там ничего сверхважного не происходит, и, если будет нужно, ему напишут лично. И только в диалоге с Арсом, чёрт возьми, новое сообщение. Разве я Ровный тон в голове настолько спокойный, что кажется издевательским, впрочем, скорее всего, так и задумано. Действительно, разве Арс здесь скотина? На Антона накатывает волна самоуничижения, по силе куда большая, чем были до — хочется исчезнуть, испариться, раствориться как кофе. Потому что с кухни доносится Иркин голос, а его кожа всё ещё влажная и горячая после душа — жаль, что совесть так не отмоешь. Антон закрывает приложение, блокирует телефон, оставляя его заряжаться, и, размяв плечи, идёт к девушке. В голове только теперь появляется мысль о том, где там Арсений и чем он занят, раз отвечает. Если Антон верно помнит, то Арс как раз после съёмок хотел улететь к Алёне с Кьярой, и в таком случае ему точно не до него. Замирая на пороге кухни, Антон думает о том, что надо, наверное, с Арсом поговорить. И с Ирой. С Ирой, которая сейчас выглядит совершенно по-домашнему, сидя за столом с чашкой чая в руках и глядя в телефон. Антон ощущает, как кошки скребут изнанку души, и ему больно уже от того, что он в будущем, скорее всего, сделает больно ей. Он уже делает, просто девушка об этом ещё не знает — и от этого тяжелее. Но для начала — надо поговорить с Арсением, потому что то, что происходит между ними, не понимает, кажется, ни один из них. Они будто плывут по течению, пока всё складывается, как пазл, но в их случае течение может привести к огромным проблемам, и Антон боится. Боится так многого, что от этого голова идёт кругом. Боится, что если они продолжат ничего с этим не делать, то оба утонут и потащат за собой кого-то ещё. Боится, что если они всё-таки поговорят, то он Арса потеряет, потому что сейчас он не знает, чего Арсений хочет и хочет ли. Если тот не хочет отношений, то Антон не станет ему показывать, как сильно в него вляпался — по опыту знает, что видеть, как тебя любят, но не любить в ответ, очень сложно. А если Арс хочет отношений… Антон не знает, справится ли, хочет справиться, но по дороге боится наделать стольких ошибок, что склеить потом это будет уже нельзя. Они и так с Арсом ходят по тонкому льду, словно танцуют, и он не знает, насколько его хватит. Антон боится, что не может дать Арсу совсем никаких гарантий, но чертовски хочет. Может, разговор как-то поможет ему разобраться в том, к чему он готов на самом деле? Или они сожгут к чертям Питер и Москву, пытаясь докопаться до самих себя и друг друга. Антон берёт со стола свою кружку, привычно упирается бёдрами в высокий рабочий кухонный стол и ловит Ирину улыбку. Кошки начинают скрестись активнее. С Ирой же тоже надо будет говорить, и Антон малодушно радуется, что пока затеять этот разговор не может — у него нет ответов, а просто сказать «эй, знаешь, я тут, кажется, в Арсе тону, не уверен, что ему это надо, и, может быть, нам с тобой не придётся расставаться, но просто знай» не вариант. Антон неслышно чертыхается, прикрывая глаза. Стоило произнести это про себя, как пришла абсолютно чёткая мысль, которую он до этого успешно игнорировал: с Ирой-то всё равно отношений не получится. При любом их с Арсением раскладе он не любит её, не видит смысла делать ей больно постфактум. Выходит, с ней говорить надо как можно скорее, потому что так или иначе, как подруга она ему дорога. Антон глубоко вдыхает, смотрит на её профиль. В голове бьются трусливые идеи отложить разговор, ведь впереди съёмочный день, впереди два важных мотора, да и утро такое погожее, что портить его серьёзными разговорами моветон. Антон гонит эти мысли подальше и бросает взгляд на часы, допивает чай, ставит чашку в раковину и даже включает воду, чтобы тут же помыть. Надо поговорить, но как и о чём конкретно, что сказать — он не знает. Ира удивлённо на него смотрит, когда он тщательно моет кружку, хватает ложку со стола и тоже принимается мыть. Для человека, который обычно оставляет всё на столе со словами «не трогай, я потом ещё приду» это максимально странно. Антону тошно, он ощущает себя ребёнком, которому внезапно надо какие-то взрослые разговоры разговаривать, а он хочет только чтобы отстали, в плед и к Арсу. Но для последнего пункта надо разговаривать. Это бесит. И пугает. Девушка подходит со спины, осторожно касается и обнимает, дотягиваясь носом до плеча и слегка потираясь о него. Антон под её пальцами замирает, дышит как-то рвано и судорожно — то ли от страха, то ли от боли, он сам понять не может, только сердце заходится и не даёт говорить. Прикосновения Иры ощущаются сейчас самыми жестокими оковами, но резко сбросить их он не может себе позволить. Потому Антон выключает воду, вытирает руки полотенцем и мягко старается выпутаться из объятий, ловя озадаченный взгляд карих глаз. Ира действительно ничего не понимает, но ближе не лезет, словно Антон всем своим видом выстраивает между ними барьер, а самому Антону тошно от этого, потому что он не хочет совсем её отталкивать. Он боится — и это отражается в его лице, позе, движениях, а Ира чувствует. — Антош, что-то случилось? — спрашивает она, прикусывая губу и замирая, точно очень хочет подойти, но не позволяет себе. — Нет, — он говорит быстрее, чем думает. — Да. Чёрт. Смеётся глухо, уже нервно. Надо же, как он сумел себя за считанные минуты накрутить, а ведь полчаса назад они спокойно говорили. Он цепляется пальцами за стол, не знает, куда деть руки — и деться самому, потому что противоречия в голове орут сиреной. — Ира, — зовёт он, но в глаза пока не смотрит, разглядывает пол. — Ир, я хочу, чтобы ты очень чётко запомнила, что я тебя люблю. Он наконец поднимает взгляд, девушка выглядит встревоженной, но отчего-то сосредоточенной, опускается на стул медленно, упирается локтем в стол и выжидающе смотрит. Антону кажется, что она уже прочитала его мысли. — Хочу, чтобы запомнила, потому что это правда, и ты мне дорога. Ты одна из самых близких для меня людей, — у Антона перехватывает горло: он никогда так откровенно ни с кем не говорил, но, очевидно, пришло время взрослеть. — Но есть кто-то ближе. Ира смотрит с прищуром, но голос её не убитый и не укоризненный. Она словно приходит к какому-то логическому выводу, будто в голове составила цепочку и сейчас озвучила догадку. Антон не выдерживает, подходит к ней и опускается на корточки, едва касаясь её коленей. — Не ближе, нет, — он мотает головой, силясь найти нужную формулировку, и переживает, что не может. — Просто не так. Чёрт, как же объяснить. — Антон, — она тянется поправить его чёлку, чуть наклоняется вперёд, доверительно заглядывая в глаза. — Я в курсе, что любовь бывает разной. Знаю, что можно любить как друга, как девушку, как сестру, как парня, и ни одна из этих любовей не превосходит другую, потому что все они — сильные обещания. Ты иногда забываешь, что я не сахарная и не глупая. Антон смотрит на неё и сквозь лоск последней пары лет видит ту девчонку, которая уехала с ним из Воронежа. Он и правда забыл, из-за чего тогда её выбрал, а ведь, наверное, не должен был забывать. Антон прикрывает глаза и утыкается лбом в её колени. Хочется просить прощения, потому что даже так он видит отблеск боли в её глазах. Она зарывается пальцами в его волосы, перебирает мягко, и он чувствует, что недостоин этого, и внутри всё протестует, хочется посыпать голову пеплом и орать о том, какая он скотина, но внешне он только тяжело дышит от накатывающих эмоций. — Я не буду говорить, что мне не больно, — он поднимает голову, Ира говорит всё так же спокойно. — Но я знаю, что эта боль не настолько сильна, чтобы я могла позволить себе потерять тебя как друга. Антон хочет ещё раз сказать, что любит её, но кусает губу, чтобы словами не сделать ей больнее. Он не знает, насколько сильно ранил её, но не хочет увеличивать эту рану. — Я надеюсь, вы хоть говорили обо всём? О вас и о чувствах? — она смотрит на него с прищуром, и Антон обречённо мотает головой, за что получает неожиданный шлепок ладонью по лбу. — Ну и идиоты. Ты же знаешь, что хорошего от этого ничего не будет. — Знаю. Я поговорю. Ира кивает и тянется за телефоном. Антон наблюдает, как она что-то ищет, кому-то печатает, а затем произносит, заглядывая в глаза: — Я, наверное, лучше уеду ненадолго, — сердце, только застучавшее, замирает снова, Антон переползает на соседний стул. — Вернусь в Воронеж на несколько дней, зато хоть часть вещей увезу. Не уверена, что буду делать, конечно, для начала от мамы отбиваться. Она улыбается, и Антон не может не улыбаться ей в ответ. Решать организационные вопросы вроде вещей и квартир всё равно придётся, и это всё будет иметь горький привкус расставания в любом случае, и ему так сильно не хочется с этим разбираться. Но с одним он разобраться может. — Ну, тебе ж не обязательно из Москвы уезжать насовсем, — Антон не уверен, что ей его слова понравятся, но, откровенно говоря, он уже так давно ни в чём не уверен, что плюёт на это. — Брось, ты знаешь, что я никогда особенно не любила этот город, да и в одиночку я жизнь тут не потяну, — она чешет кончик носа. — Может, в Питер переберусь, конечно… — Из Москвы в Питер перебираться легче, чем из Воронежа, — он наблюдает за реакцией, чуть щурясь, облокачивается о стол, а Ира легко смеётся. — Ты просто хочешь, чтобы я не уезжала? Эх, Тотошка, сказал бы сразу. — Я хочу как-то мило и не очень прямо сказать, что эта квартира всё равно оплачена на два месяца вперёд, а ты мне мешаешь это говорить, — он наигранно дуется, внутренне всё ещё немного переживая за реакцию, но девушка улыбается. — Но вообще серьёзно, если тебе не очень некомфортно здесь, то тебя же никто не гонит, нет причин хватать манатки и бежать. А то, что тут я, так это не такая проблема, найдём что-нибудь, придумаем, — он смотрит прямо ей в глаза. — Я не хочу, чтобы ты переживала из-за таких мелочей. По крайней мере, не сейчас. — Спасибо. Больше Ира его не касается. То ли не позволяет себе, то ли защищает себя от боли, Антон не знает, но не рискует нарушать её пространство. Внутри сидит ощущение, что хоть на него и не наорали и нахуй не послали, он всё равно проебался. Хотя вообще это ощущение преследует его так давно, что он почти с ним сроднился.

***

— Если бы ты был таким, как сейчас, тогда, может быть, у нас бы что-то вышло. Арсений смотрит, как Кьяра сосредоточенно лепит фигурки из песка в нескольких метрах от них. Тёмные волосы наверняка даже под шапкой в песчинках, которые потом придётся тщательно вымывать шампунем, а носки, скорее всего, почернели, и песок стоит вытряхнуть из ботинок. Даже на щеках, по-детски немножко пухлых, видны следы грязи, без которой не обходится ни одна детская прогулка. Арс отстранённо думает, как его дочь, часто такая неусидчивая, наверное, обычно носится по двору, разбивая коленки и пачкая футболку, когда Алёна разрешает гулять одной. — Не вышли мы, зато у нас вышла она, — он поворачивается к Алёне, но почти сразу снова смотрит на Кьяру. — И я рад, что так получилось. Рад, что… Он пытается найти слова. Перебирает в голове фразы, но зависает, глядя, как дочка откидывает со лба мешающую прядь, — и молчание затягивается. Алёна не прерывает и не торопит, только молча кивает, Арсений замечает это краем глаза. Он не знает, как правильно выразить, что рад даже разводу — потому что тогда это их тянуло обоих, и девочка пострадала бы первой. Рад, потому что они оба думали, что справятся, но не смогли, зато смогли сохранить тот уровень, который остался после брака — доверие друг к другу, которое даже с расставанием никуда не делось, а только, кажется, усилилось. Арсений помнит, как Алёна ему звонила и рассказывала, что встретила нового мужчину, помнит, как она делилась с ним переживаниями по этому поводу и как поначалу всё спрашивала, не против ли он, что она так делает. Помнит, как её голос в первый раз, когда она позвонила, сорвался к концу фразы, когда она сказала, что набрала его скорее по привычке. Она тогда хотела сбросить, но он остановил, потому что Арсений на самом деле против не был. Кажется, они очень правильно и плавно перешли от страсти друг к другу к ровной дружбе, когда оба знают, что есть конкретный человек в конкретном городе, который никому ничего не растреплет и поддержит, потому что знает достаточно хорошо. Он и сам ей рассказывал, говорил про съёмки, про неудачные короткие отношения, про душевные метания, про попытки завалить себя работой. Антон как-то услышал их разговор, и Арсений, наверное, никогда не забудет этот долгий странный взгляд, в котором он так и не смог расшифровать эмоции. Наверное, дружить с бывшими так не принято, но Арсению вообще-то плевать хочется на все эти «принято» и «не принято». Эта женщина была ему близким человеком и осталась им после всех юридических формальностей. — Как твои съёмки? — Алёна спрашивает мягко, не напирая, как и всегда спрашивала, предоставляя возможность не отвечать. — Я слышала, фильм выходит. Арс улыбается, ощущая, как внутри что-то подрывается и расправляет плечи, он смотрит на неё, и в голове вертятся забавные истории с площадки, куча информации по прокату, досъёмка и реакция друзей. Он знает, что она спрашивает не из вежливости, ей и правда интересно — они видятся слишком редко, так что всегда ловят новую информацию. — Неплохо, — говорит, глядя на дочку, мысленно прикидывая, что можно рассказать, а что — нет. — В новый проект позвали. Пока непонятно ничего, но мне бы хотелось поучаствовать. Кажется, это будет что-то принципиально новое. Алёна рядом хмыкает, придвигаясь ближе, почти вплотную к его плечу. От этого жеста становится даже теплее, хотя адлерский ветер всё так же забирается под куртку и треплет волосы. — Принципиально новое потому, что надо учиться ездить на пингвинах или взглядом прожигать дырки в виде схемы московского метро, или тебе просто проект понравился? — она спрашивает не с целью задеть, Арсений знает это и тепло улыбается. — Нет, — отвечает спокойно, почему-то даже не думая язвить. — Это… Я не знаю, как объяснить, но чувствуется, что результат может удивить зрителя. Это ощущается, как что-то новое. Как будто готовишь сюрприз родителям на юбилей. Он ненадолго замолкает, пытаясь найти слова, чтобы объяснить собственные ощущения от проекта, в который он на удивление для самого себя смог пройти на кастинге. Нет, надеялся он каждый раз, но в этот отчего-то совсем не рассчитывал попасть, пошёл на удачу, на случай, а вдруг. Прокатило, так, что сам удивился, а теперь ждёт расписание своих смен и почему-то внутренне переживает. — Люди новые, — говорит он наконец, разглядывая медленно прогуливающихся неподалёку мамочек. — С половиной из них я знаком не был, хотя, конечно, с Чеботарёвым виделись несколько раз, да и проект может показаться сомнительным, но чувствуется, что за ним что-то стоит. Что-то грандиозное, знаешь, как будто за корявым постером будет невероятный фильм. И я рад, что могу в этом участвовать. — Неужели один только проект? — А тебе хочется послушать, на скольких кастингах я побывал за этот месяц? — Ну, цифра вряд ли перевалила за десятку, ты вроде в Питере был полтора раза, — она смотрит хитро, но просто констатирует факт. — Ну-у-у, — тянет он, — так нечестно, ты слишком хорошо всё сама знаешь, что мне тебе рассказывать теперь? — Я не помню ни одного месяца, где бы у тебя ничего не случалось, — спокойно произносит она, и в Арсении на целую секунду встряхиваются воспоминания, которые он коротким усилием прогоняет. — У меня ничего нового, честное слово, — ему хочется замереть в этом моменте. — Съёмки, ещё съёмки, кастинги, концерты. — В Москву так и не планируешь переехать? — Арсений тихо вздыхает, скашивая взгляд на женщину. — Что мне в этой Москве делать? — вопрос риторический, оба это знают, потому что разговаривали уже тысячу раз. — Жить, Арс. Ты же всё равно там больше времени проводишь. — Больше-то оно больше, — он опускает взгляд на свои пальцы на коленях. — Если я продам квартиру в Питере и куплю в Москве, мне будет нечем оправдывать желание быть не здесь. Алёна молчит, ждёт продолжения и не торопит, а у Арса мысли в голове копошатся, теснят друг друга. Ведь правда, у его нежелания перебираться в столицу причин намного больше, одна важнее другой, но Арс сам не может выстроить их в нужной последовательности. Каждая является важной, но при этом каждая кажется надуманной. Они ведь часто об этом говорили, и у него самого часто спрашивают, почему он насовсем не переедет, но для разных людей у него разные объяснения — а Алёне хочется рассказать сразу всё. — Москва, она же шумная, большая, бесконечно движущаяся, но вся какая-то мёртвая, что ли. Бездушная как будто. Ощущаю себя там как бабочка под стеклом, распятый весь, словно каждый разглядывает, — эту причину он говорил Серёге и Димке со Стасом. — Я в ней теряюсь всё время, тысячи людей, никому ни до кого нет дела, но и приткнуться как будто негде. Чем мне в Москве заниматься? Команды судить каждые три дня? Алёна негромко хмыкает опять, и Арс мысленно с ней соглашается, потому что оправдание и правда дурацкое, он бы нашёл занятие, если бы захотел. Но эта версия, дополненная, была для Оксаны, когда он ждал поезд после съёмок только в её компании. Арсений глубоко вздыхает, словно перед прыжком. Последняя причина была лично его, её слышали только стены питерской квартиры и съёмной московской однушки. Последняя причина, которую он всегда боится озвучить, словно молчание делает всё менее реальным. — Да и знать, что мы с Тохой в одном городе постоянно… — он делает паузу, пытаясь собрать мысли воедино. — Я не хочу всё время поглядывать на дверь и каждое утро смотреть на пачку с чайными пакетиками на кухонной полке. А так хоть ощущение, что у нас просто нет времени никак, всё поезда-самолёты, всё дела. Арсений к концу фразы совсем стихает. Алёна не отвечает, но он чувствует её прохладные пальцы, касающиеся его ладони, и это не даёт упасть в мысли. — А с чего ты вообще про переезд спросила? — Да мы думаем в конце года перебраться куда-нибудь, — она чуть ёжится от ветра, и Арс рефлекторно начинает поглаживать большим пальцем ребро её ладони. — Макс предлагает Москву, но я не уверена. Тоже не хочу туда, да и Кьяру туда везти нет сильного желания. — Макс предлагает? — Арсений чуть хмурится, но не заостряет на этом внимание. — Да, я тоже удивилась, — Алёна легко улыбается уголками губ. — Он хочет в большой город, говорит, осточертело здесь. Я его понимаю в целом, но… Теперь очередь Арса молча ждать — и он не торопит. Алёна часто рассказывает об их общих планах, но это скорее планы на отпуск — она всё смеялась, что они и без того на курорте живут, — а чтоб вот так… Но оно и понятно, если они переедут, то ему же надо об этом знать. Алёна вздыхает и трёт нос, немного щурясь. — Здесь спокойно. Уныло немного, но спокойно, не страшно за Кьяру. Не хочется её туда везти, но альтернативой рассматриваем Калининград. — В Кёнигсберге красиво, — Арс помнит, он туда ездил как-то, по работе, конечно, но город ему понравился, чем-то похож на Петербург. — И не так шумно. — Да, — она кивает, а он снова глядит на копающуюся в холодном песке дочку. — Там красиво, но Макс переживает, что мы там работу не найдём. Не знаю, Арс, мне уже так нервно об этом думать, что, кажется, даже если он предложит Северодвинск, я просто пойду собирать чемодан. — А чем тебе Северодвинск не нравится? — он улыбается, и Алёна беззлобно пинает его коленом. — Переезжать есть смысл, если знаешь, чего хочешь. А я уже совсем не знаю, чего хочу. Да и Макс, кажется, не знает, потому и топчемся на месте, не можем принять решение. Мне не хочется ещё Кьяру в это втягивать, у неё же дружба, отношения с ребятами налаживаются, и мы вот так её из этого выдернем? Она же ребёнок ещё. — Она сильнее, чем ты думаешь, — серьёзно говорит Арс. — Но ты права, выдёргивать её из её круга общения без её согласия идея не из лучших. А ты у неё самой не спрашивала, куда она хочет? — В Петербург, — Алёна глядит на дочь каким-то очень печальным взглядом, а потом смотрит Арсению в глаза: — Я спросила. Она сказала, что хочет в Питер. Знаешь почему? Арсений гулко сглатывает и глядит на Кьяру. Он хочет и не хочет одновременно верить, потому что в обоих случаях сердце по ощущениям трещит по швам. Его девочка… Взгляд размывается, и он прикрывает глаза. Самым оптимальным вариантом был бы Питер, потому что он меньше Москвы, потому что он родной для Алёны, потому что он всё ещё крупный город, где можно найти неплохую работу, но Арс не стал бы его предлагать. Не стал бы, потому что это его город — так однажды сказал ему Максим, муж Алёны. Арсению слишком легко представить, как его дочка ответила на вопрос, почему. — Папа! — он крупно вздрагивает от звонкого девчачьего голоса и резко поворачивается на звук. Кьяра сидит, едва не подпрыгивая, и, кажется, если он не подойдёт сию секунду, то она вскочит и подбежит сама, но при этом девчушка поглядывает на песчаные фигурки рядом, словно боится, что, если уйдёт, их сломают. Алёна слегка толкает его в бок, и он, ощущая внезапную слабость в коленях, поднимается. Кажется, всё внутри вечность будет вздрагивать от того, что Кьяра зовёт его папой. Он же даже появляется в её жизни не так уж часто, всё ждёт, что однажды она назовёт так Максима. Но девочка упорно обращается так к нему, и он не знает, кого благодарить за такой бесценный подарок. Арсений присаживается рядом с дочкой на корточки, легко треплет по волосам и улыбается, глядя, как она тут же ёрзает в песке. — Смотри, — она немного картавит и выговаривает некоторые буквы с явным усердием. — Надо же, — он оглядывает слегка неряшливые башенки. — Кто здесь живёт? — Дракон. Большу-у-ущий, с зелёными глазами. — Почему с зелёными? — Арсений смотрит на девочку и ощущает, как внутри разливается тепло. Каждый раз, когда он приезжает, они проводят вместе столько времени, сколько могут, и Арсений всякий раз поражается фантазии дочери. Алёна говорит, что воспитатели удивляются: Кьяра фантазирует всё время, пока у других детей мысли чёткие и завязаны на реальности, она может сидеть за листами бумаги и рисовать-рисовать-рисовать, не обращая внимания вообще ни на что. Она скидывала ему небольшой кусочек видео, которое снимали в садике, Арсений смотрел столько раз, что и не вспомнить — на вопрос о будущей профессии его дочка со всей непосредственностью ответила, что непременно станет феей. Алёна смеялась тогда ему по телефону, говорила, что большинство девчонок сказали про парикмахера или стюардессу, а их девочка, даже не задумываясь, выпалила фантазию, в которую искренне хотела верить. Он так гордится малышкой, хотя, казалось бы, повода даже нет, но он смотрит на эту шебутную, но усидчивую временами радость и до дрожи рад, что она — его. В её фантазиях всегда чудесные миры, немного странные и нелогичные, но Арсений думает, как она представляет это в голове, и уверен, что они красочные и яркие. — Потому что зелёные — самые добрые. У мамы зелёные, ты знал? — девочка заглядывает в его глаза с видом человека, сообщающего очень важные сведения, и Арсений кивает. — Согласен, зелёные — самые добрые. Как малахиты. — Махал... иты, — она хмурится, пытаясь выговорить, но интерес в её глазах не исчезает. — Малахиты, — медленно произносит Арсений, отряхивая от песка деревянный бортик, чтобы сесть рядом. — Это такие камни зелёного цвета. Они очень красивые, и про них есть очень много сказок. — Сказок? А расскажешь? — Ох, — Арсений тихо смеётся. — Они очень длинные и запутанные. Давай лучше ты мне расскажешь свою сказку, а в следующий раз я тебе расскажу про малахитовую шкатулку? Кьяра смотрит на песочные башенки, которые так усердно строила, и, помедлив, всё-таки неохотно кивает. — Так что там с драконом с зелёными глазами? — Он живёт здесь, — она указывает на самую маленькую башенку. — Здесь? Но разве он здесь поместится, он же очень большой? — Не-ет, — девочка мотает головой и объясняет, как неразумному. — Он только днём большой. Потому что днём к нему приходят всякие рыцари и пытаются его убить. А ночью он обратно становится маленьким. — Просто уменьшается? — Обратно маленьким, вот такусеньким, — она, явно подражая взрослым, показывает большим и указательным пальцами, что имеет в виду, но получается показать только всей горстью, и Арсений тепло улыбается. — С хвостом и крыльями, только ходит уже на двух ногах. — О, получается, это получеловек. Интересно. И что же, он живёт совсем-совсем один в этой башне? — Наверное, у него есть там кто-то, — Кьяра на секунду задумывается. — Кого он защищает от этих рыцарей. Он возвращается домой вечером, и там его кто-то ждёт. — Как думаешь, его может там ждать принцесса? — Арсений смотрит, как дочь морщит носик и потирает щёку, поглядывая на него из-под ресниц. — Нет, — твёрдо говорит она. — Зачем ему принцесса? С ней скучно, будет ещё наряды целыми днями перебирать. Пусть с ним живёт друг. — А с другом не скучно? — Не-а, не скучно. С другом они будут читать книжки и пить чай. — Значит, здесь живёт очень добрый дракон и его хороший друг. Я думаю, в этом замке живёт счастье. — Да, — Кьяра просто жмёт плечами, а затем поднимается и, перебравшись через бортик, тянется к нему, забираясь на колени. Арсений рефлекторно прижимает дочку к себе, помогая усесться, чувствует её тонкие испачканные в песке пальцы у себя на затылке, но даже не думает протестовать. Она такая хрупкая вообще-то, совсем лёгкая для него, но прижимается явно изо всех сил, и у Арсения сбивается сердце с ритма. Он гладит её по спине и волосам, попутно стряхивая песчинки, и прикрывает глаза. — Пойдём к маме или так посидим? — он наклоняется к уху девочки и негромко спрашивает, не желая тревожить уютную тишину. Кьяра яростно мотает головой и утыкается носом ему куда-то в грудь, так что он только коротко кивает, улыбается и прижимает её крепче к себе. Иногда он всё ещё не верит, когда улетает от них и живёт на два города, когда ходит на кастинги и снимается в шоу. Тогда мысли об этом затираются, отходят на второй план — а потом он приезжает, и его накрывает осознанием это маленького чуда. В такие моменты он клятвенно обещает себе приезжать чаще — и старается выполнять по мере возможностей. Арсений думает о том, как совсем скоро заберёт дочку к себе на несколько дней, старается одёргивать себя, потому что прекрасно знает, какая она капризная по утрам и как тяжело с ней ходить по магазинам, но не может отказать себе в удовольствии представить эти выходные. Каждый раз это что-то новое, потому что каждый раз Арсений ощущает, что знает её очень мало, старается за короткий промежуток времени наверстать упущенное — и, кажется, Кьяра сама к этому стремится, по крайней мере, подсознательно. Она рассказывает ему истории, которые рисует, радостно бежит к парапету у канала Грибоедова, быстро находит ступеньки к самой воде — Арсений первые пару раз чувствовал, как сердце останавливалось, когда дочка замирала у самой кромки воды и наклонялась над ней. Волны плескались в считанных сантиметрах от неё, капли долетали даже до лица, но девочка только быстро стирала их с кожи и с интересом разглядывала тёмную воду. Порыв ветра, кажется, вынуждает Кьяру прижаться к нему ещё сильнее, и он перехватывает дочку поудобнее, шепчет ей в висок короткое: — Держись крепче. И поднимается с места. Кьяра цепляется за его шею, Арсений подкидывает её, чтобы не сползала, и идёт к Алёне, но внезапно девочка легко скребёт его затылок ногтями и чуть дёргается. Арсений останавливается, удивлённо глядя на неё, но она только впивается пальцами в его куртку и смотрит как-то очень уж несчастно. — Яр, — осторожно начинает он, перехватывая дочку одной рукой, а другой поправляя лезущую ей в глаза прядку. — Что-то случилось? — Не хочу домой, — бубнит девочка, мотая головой. — Ветер поднимается, ты же мёрзнешь, — Арсений успокаивающе гладит её, придерживая. — Так и заболеть можно. — Всё равно не хочу, — Кьяра прижимается, как может, к нему и добавляет, проглатывая половину букв: — Если мы пойдём домой, ты уедешь. В Арсении что-то трескается, в грудь будто ударяют чем-то тяжёлым, он глядит на дочку, которая прячет взгляд, но рук не отпускает, и во рту становится внезапно горько. Слов не находится — он действительно всегда проводит с ними здесь день, а после исчезает, прощается и обещает приехать снова, но уезжает всегда. Потому что дом не его, потому что не имеет права оставаться, да и дела всё время ждут. Но как объяснишь это ребёнку, который скучает по родителю? — Мы можем, — Арс прокашливается, чувствуя ком в горле, — мы можем спросить у мамы, если она не будет против, чтобы я остался с вами на чай, то я не уеду сразу же. — Но потом всё равно уедешь? — Кьяра заглядывает в глаза, и Арсений старается тепло ей улыбнуться. — Я обязательно вернусь, как и всегда, Кьяр. Я же ещё ни разу не обманул, правда? — девочка сосредоточенно кивает и вздрагивает от порыва ветра. — Ну вот. Ты уже вся дрожишь, пойдём. Кьяра, всё ещё хмурясь, кладёт голову ему на плечо и позволяет унести себя к маме. Алёна, наблюдавшая за ними всё это время, поднимается со скамейки, и Арсений видит в её глазах отражение улыбки. Девочка тут же сползает с его рук и начинает подпрыгивать вокруг родителей, сбивчиво уговаривая маму на то, чтобы папа с ними остался. Арсений чувствует, как за рёбрами разливается жгучее тепло, подозрительно похожее на радость. Конечно, Кьяра вырастет, возможно, однажды перестанет звать его папой, переключится на того, кто рядом каждый день, а не наездами пару раз в месяц, но прямо сейчас Арсений ведёт дочку за руку, пока та держит равновесие на узком поребрике. Алёна тоже улыбается, вспоминает, как они ездили в выходные в Олимпийский парк — и теперь уже вдвоём с Кьярой рассказывает, что там было. Девочка делает огромные глаза и раскидывает руки в стороны, показывая, какие там горки — правда, при этом чуть не падает, и Арсений ловит её, помогая удержать равновесие. Они сидят за столом на узкой кухне, Максима дома сегодня нет, но Арсений по этому поводу не сильно расстраивается. У них так и не сложилось дружеских отношений, но оно и понятно, Арс всё-таки бывший муж его жены. Единственное, чего он боялся раньше — и немного боится сейчас — того, что Макс будет пытаться ограничить его общение с дочерью, потому что девочка, кажется, упорно не признаёт в нём родителя. Арсений не знает, хорошо это или плохо, чувствует себя вором, раз ему достаётся такое чудо, но эгоистично не хочет ничего менять, пока глаза Кьяры светятся, когда она рассказывает ему про праздники в детском саду. Алёна предлагает ей показать папе рисунки, которые победили в конкурсе, а, когда девочка убегает в комнату, пристально смотрит в глаза. Арсений видит, что она хочет что-то спросить, и даже догадывается, что именно, но у него нет ответов. Он тянется к телефону впервые с утра, проверяет уведомления — по правде, заходит в телеграм, чтобы увидеть, что напротив конкретного контакта нет зелёного кружочка. — Вы так и не поговорили? — тихо спрашивает Алёна. Арсений знает, что она не пытается задеть или дать совет. Она беспокоится за него, потому что иногда он срывается. Звонит и что-то сбивчиво рассказывает, в нём эмоции копятся долго, а потом прорывает — и это цунами накрывает меньше, если рядом кто-то есть. И Алёна знает причину большинства срывов. — Я не могу решиться, — Арс трёт пальцем ободок опустевшей кружки. — Когда вечером собираюсь с силами, наутро сливаюсь мгновенно, стоит только ему появиться. Кажется, если мы поговорим, всё разрушится и потеряется. — А он? — она накрывает его ладонь на столе своей, мягко поглаживая, и он улыбается этому тёплому жесту. — Не знаю, — Арсений поднимает взгляд, горечь на языке едва заметная, он так давно в этом живёт, что не замечает её. — Иногда выглядит так, словно его всё устраивает, а иногда так, словно на нём вина за все мировые войны. Не знаю, что хуже. Они молчат некоторое время, Кьяра роется на столе, где разбросано так много бумажек, что в них можно кого-нибудь похоронить. Из комнаты доносится жалобный крик, и Алёна поднимается с места. Арс идёт следом, садится на диван у столика, притягивая к себе на колени несопротивляющуюся дочку, а Алёна вкладывает в её пальцы нужные рисунки. Они карандашные, Кьяра показывает их по одному, Арс помогает ей разложить всё аккуратно на диване и слушает истории о существах, которые на листках изображены. Чудные создания, где-то похожие на людей, где-то нет, и девочка рассказывает сразу обо всех, перескакивая с одного на другого. Алёна смеётся, а Кьяра устраивается в объятиях Арсения, прижимается щекой к его груди и уже почти не активничает даже. Они вместе придумывают новые истории, девочка моргает всё медленнее, зарываясь носом в Арсову толстовку, и с трудом держит глаза открытыми, но слушает его голос, когда он рассказывает, как летал недавно в Калининград, как там красиво. Кьяра в какой-то момент ловит его руку и держит обеими ладошками у себя на коленях, словно боится, что он прямо сейчас вскочит и уйдёт. Арсений не любит уезжать вот так, когда она засыпает, потому что чувствует, что как будто обманывает её, исчезая ночью, не попрощавшись, но прямо сейчас дочка, вымотанная за день, засыпает прямо у него на руках, и это чувство хочется сохранить, запомнить, продержать подольше. Алёна дополняет его историю причудливыми фантазиями, наблюдая, как Кьяра погружается в сон, роняя голову Арсению на плечо, и ощущает мгновения счастья, которые разливаются в груди жаром, опаляют кончики пальцев, когда она смотрит, с какой осторожностью её бывший муж держит их дочь. Так, наверное, не должно быть — и Алёна не знает, верно ли поступает, позволяя им так общаться, но она помнит собственные слова, которые сказала Максиму, когда тот попытался возмутиться тому, что Кьяру отвозят на несколько дней в Питер. Она помнит, как жёстко отрезала все возражения по этому поводу, потому что Арсений ей дорог, и она доверяет ему так, как иногда не доверяет себе, и он имеет право проводить время со своей дочерью, потому что развод родителей не разрушает их эмоциональной связи. Только слепой может сказать, что он не любит эту девочку — Алёна думает, что их развод научил её не только тому, что отношения могут заканчиваться, но и тому, что они могут заканчиваться дружбой, более крепкой, чем была до. А любовь может быть разной. — Я не хочу, чтобы ему было плохо от выбора, перед которым я его поставлю, — говорит внезапно Арс совсем тихо. — А я поставлю, потому что скоро так уже не смогу. Он гладит дочку по спине размеренными движениями, смотрит невидящим взглядом куда-то в детские рисунки и выглядит так, словно не будь сейчас Кьяры на его коленях, потерялся бы совсем. Алёна видит, что он не знает, как поступать, но советовать не может, да и нечего ей советовать — она не психолог, лезть в чужие отношения ей не хочется и её не просили. Но видеть, как Арс меняется, ей странно — не плохо, не радостно. Потому что он то светится счастьем, то сидит со стеклянным взглядом, то негромко поздравляет её с праздником по телефону, то судорожно рассказывает что-то ломким голосом. Иногда Алёна за него очень рада, а иногда — очень боится. — Рано или поздно он сам себя перед ним поставит, разве нет? — она садится на другую сторону дивана и принимается собирать рисунки. — Когда поймёт, что не сможет так жить. — А если сможет, — голос Арса не дрожит и не ломается, но Алёна видит, что тот держится внутренним стержнем. — Я не думаю, что есть кто-то, кто смог бы, — она вздыхает, откладывает стопку листов на столик и подсаживается ближе. — Ты сам говорил, что иногда он выглядит так, словно чувствует огромную вину. Однажды это его догонит. — Однажды, — Арс смотрит на профиль дочки несколько секунд, а затем перехватывает её удобнее и осторожно поднимается, направляясь в другую комнату. — Я боюсь, что если я начну разговор, то потеряю Антона совсем. Алёна стоит у дверного косяка, глядя, как он осторожно отцепляет ручки Кьяры от ткани толстовки и укрывает её одеялом. Девочка тут же заворачивается в него, не просыпаясь, а Арс ещё несколько секунд смотрит на неё и лишь затем, не оборачиваясь, выходит из комнаты. — Он останется с ней, — Арс падает на стул на кухне, откидываясь на стену позади. — Потому что безопаснее же. Сама знаешь. — Знаю, Арс, — Алёна присаживается рядом, тянется к его руке и коротко сжимает. — Знаю, что безопаснее, может быть, привычнее, полезнее для карьеры. Арсений поджимает губы, едва заметно морщится, но кивает и усмехается. Всё так, он знает, думал тысячи раз, думал, когда они долго не могли отпустить друг друга на съёмной квартире в Москве, когда в его питерской целовались до онемения, думал, когда Антон показывал фотки из Турции и когда Ира сидела на их концертах — и когда вчера она была на съёмках, думал тоже. Эти мысли так прочно обвили его голову, что почти не позволяли дышать. — Возможно, я скажу то, за что ты захочешь меня ударить, — произносит Алёна, глядя ему в лицо и ловя его взгляд. — Может быть, это твоё недоверие к нему? Может быть, ты убедил себя, что он сделает выбор в её пользу, но ты ведь не спросил его. Получается, ты сделал выбор за него? Выходит, ты не доверяешь ему даже этого? Не доверяешь близкому человеку самому решить, чего он хочет. — А если он хочет уйти? — Думаешь, он так мало дорожит тобой, что предал бы тебя подобным образом? Арс смотрит на подругу и думает, что, возможно, она права. Наверное, он сделал выбор за Антона. Но ведь что из этих аргументов неправда? С Ирой действительно безопаснее, проще, привычнее. С ней не надо прятаться, можно ездить в отпуск и показывать всем фотки. И тут вдруг Арс придёт и предложит ему от этого отказаться? Позовёт куда-то, где даже не видно дороги, подкрепляя этот зов всего лишь убеждённостью в том, что — получится. А что у них получится? У Арсения начинает болеть голова, он ощущает, как скатывается в не самое лучшее состояние, и отчаянно хочет выбраться, цепляется за любую мысль, но не выходит — и в этот момент Алёна снова сжимает его ладонь. — Он рядом с тобой счастлив, это видно, — говорит она, пытаясь явно увидеть отблеск понимания в его глазах. — Арс, тем, что ты решаешь за него, ты тоже делаешь ему больно. Я не могу ни советовать, ни делать выводы. Но я очень прошу тебя, пожалуйста, пойми, что вас в этом — двое. И никогда ничего не решится, если оба будут прятаться и молчать. Кто-то должен стать чуть-чуть отчаяннее. — Алён, я не могу, — он, кажется, с трудом давит из себя слова. — Я знаю, что говорить надо, но боюсь стольких вещей разом, что не могу за ними угнаться, потому что половину из своих страхов даже не осознаю. И надо это всё ему рассказать, но как я могу что-то рассказывать, если понятия не имею, что. — Ты ему доверяешь? — Алёна смотрит на него так серьёзно, что Арсению хочется сжаться в комок. — Во всём, — шепчет он, чувствуя, что голос подводит. — Во всём, но он такой… Ты бы видела, я каждый раз смотрю и понимаю, что как только начну что-нибудь говорить, он потухнет, расстроится. Не хочу его расстраивать. — Если ты ему ничего не расскажешь, он расстроится ещё сильнее, потому что это недоверие с твоей стороны. Арс закрывает глаза. Ему так сильно хочется убежать от всего этого, удрать от проблем, не показываться никому. Желание убежать от проблем трансформируется в физическую необходимость, он ощущает это каждой клеточкой тела, понимает, что не должен так поступать, и внутренне борется с собой. Желание разобраться и не потерять Антона спорит в голове с тысячей страхов, и Арсений дрожит — вдруг страхи победят, вдруг он не решится, вдруг… — Я боюсь, — он произносит это почти на грани слышимости, едва-едва раскрывая губы, и не знает, хочет, чтобы Алёна услышала или нет. — Если поддашься страху, точно потеряешь его. Нужно быть смелее. — Почему это должен быть я? — Арсений говорит безэмоционально почти, не потому, что не хочет ничего делать, этот вопрос куда обширнее, не только про смелость, он про всю ситуацию. — Потому что ты этого хочешь. И возможно, только возможно, Арс, хочешь сильнее, чем боишься. Алёна несмело улыбается, и Арсений шумно выдыхает. Он тянет её к себе, поднимаясь, и обнимает, тычется носом куда-то в висок и чувствует её узкие ладони на лопатках. В этот момент в голове плещется благодарность ей не только за этот разговор, но вообще за всё, что она делала и делает. Арс не знает, чем заслужил такого человека, но очень хочет отвечать хотя бы чуть-чуть столь же значимо. В аэропорт он собирается только после того, как забирает небольшую спортивную сумку из отеля, где ночевал, и заглядывает на пляж недалеко от дома. Тут людей совсем немного, бегают собаки, а галька не везде крупная, есть участки совсем с песком — Арсений бредёт вдоль берега, чувствуя, как мысли копошатся в голове, перебивая одна другую. Алёна, пожалуй, права: им с Антоном действительно надо наконец поговорить, потому что разговаривают они о каких-то мелких проблемах, а о самой серьёзной — нет, игнорируют её, словно не существует. Обсуждают недомолвки, поведение и реакции — Арсений чувствует, как с каждым таким разговором связь крепнет, и отдирать её потом будет больнее — но не говорят о том, из-за чего отпуска проводят в разных городах. Волнами накатывает желание позвонить, услышать, сказать сразу столько всего, и Арсений даже достаёт телефон, но потом смотрит на часы. Первый мотор ещё не закончился, а значит, звонить нет смысла — хотя можно, вдруг Шаст увидит потом, перезвонит. Вариант написать сообщение Арсений игнорирует, потому что в их диалоге до сих пор висит видео с фотосессии и реакция Антона на него. Он уже сам не очень понимает, почему отправил — он и не старался раньше анализировать такое, просто захотелось подразнить. Но ведь, уезжая в Домодедово, он отправил Антону ту фотографию, когда внутри что-то неприятно скреблось и убеждало его, что он в чём-то виноват и должен как-нибудь извиниться. Арсений что тогда не понимал, в чём виноват перед Антоном, что сейчас, но чувство его не покидало, и он решился на привычный способ извинений — сделать что-то, что Антону точно понравится, и, если что, даже объяснять не придётся. А вот потом он дразнил уже намеренно. Потому что можно убеждать себя в чём угодно, бегать от этого, но от себя не убежишь — он по Антону дико скучает. Арс сидит на холодных камнях, бросив перед этим на них какую-то свою не очень уличную футболку, чтобы не запачкать джинсы. Мысли вертятся в голове, он представляет, что будет, если они с Антоном всё-таки разбегутся насовсем. От этих картинок в голове становится больно, но Арсений крутит их перед глазами, слушая шум бьющихся волн. Он сам по себе всегда одиночкой был, даже в компании — этот парадокс взрывал мозг родителям, которые сначала смотрели, как сын сидит, закапываясь в домашнюю библиотеку, а потом приходит домой пьяный, но усиленно играющий трезвость. Арс не задумывался об этом, пока не столкнулся с самой большой проблемой в своей жизни — когда привыкаешь к шуму, возвращаться в тишину сложно. Люди сложные. С людьми всегда как на американских горках — и дело не в том, что Арсению попадались такие люди, не в том, что вокруг него только сложные. Дело в том, что все люди такие, — и он сам. Арсений сам с собой ходит всё время в напряжении, никогда не знает, где ёбнет, кто расстроится, кому он на ногу наступит. Арсений думает, что лучше уж — ни с кем и никогда. Каждый раз ему говорят, что он ни при чём, что он хороший, и дело всё в том, что рядом с ним хочется быть лучше, но не получается — а Арсений заебался доказывать, что люди вокруг него замечательные, даже с их недостатками. У него иногда возникает ощущение, что только он тут понимает, что идеальных не бывает, и у каждого свои тараканы в голове. И у него тоже — тараканы. Такие, с которыми он учился жить достаточно долго, и такие, за которые ему предъявляют вечное хорошее настроение и желание со всеми общаться. Арсений уже очень давно не объясняет, что это не желание общаться, а необходимость убежать от самого себя, когда находиться в четырёх стенах невыносимо. Казалось бы, он столько раз читал подобное, видел людей, думающих так же, но, когда он пытается сказать, что, если хреново, он идёт веселиться, понимания не находит. Поэтому люди — сложно. Гораздо проще наблюдать за ними издалека, смотреть, как они друг с другом общаются, как сидят уютными компаниями, смеются — потому что у него так получается только на краткий миг, и он заебался. Он вполне искренне считает, что не судьба — и будет заново учиться жить с этим знанием, которое обрёл когда-то ещё в юношестве. Тогда с этим жить было проще, он и не знал, как ощущаются все эти встречи, компании, общий смех — теперь знает, и это сложнее. Закрываться снова — сложнее, потому что успел проникнуться и полюбить такое. Он только узнал, что можно по-другому — можно так, чтобы эмоции действительно били через край, можно было не придумывать их и не притворяться, что они есть, мечтая мысленно оказаться в тихой комнате с книжкой. Арсений только-только успел узнать — привыкнуть — к тому, что можно получать кайф от такой жизни. Теперь — он знает — нужно будет примерно месяц убеждать себя, что раньше тоже было круто, и вовсе необязательно быть интересным для кого-то важного, если можно быть интересным для самого себя. Стать для самого себя важным — тоже ведь можно. Книжки снова запоем читать, не волноваться о новых людях, найти наконец время для того, что хотел сделать, и не думать о реакции конкретного человека на это. Мысли окрашиваются в жёлтый цвет, сердце начинает болеть уже почти не метафорически, и Арсений заторможенно моргает, отрывая взгляд от пенящейся кромки воды. Он щурится на горизонт и поднимается наконец с места. Арсений гуляет по адлерскому пляжу недолго: ветер всё-таки достаточно пронзительный, особенно в январе, так что он добирается до ближайшей более или менее обозначенной на карте улицы и вызывает такси до аэропорта. Сейчас он часовой путь пешком не осилит никак. Звонить Антону всё ещё хочется, но Арсений пытается представить, что скажет — и не находит слов. Эмоций внутри Арса много, но не настолько, чтобы бессознательно выдать их все; нет, он знает, что позвонит, оторвёт от дел, Антон, может, будет волноваться — Арсений запихивает поглубже мысль о том, что волноваться из-за него не будет никто, — но, когда они всё-таки свяжутся, Арсу будет нечего сказать. И это пугает вообще-то, потому что хочется прямо сейчас оказаться рядом, обнять хотя бы; кончики пальцев покалывает от желания, а ещё внутри сидит какой-то внезапный страх опоздать. Арсений гипнотизирует взглядом телефон, пока едет в такси, но набрать так и не решается, хотя сейчас Антон уже должен быть немного свободен, может, курит у Main Stage, а может, в гримёрке допивает энергетик, от воспоминаний о вкусе которого Арс морщится. Гадость же редкостная, как его можно пить вообще. Арсений, вместо того, чтобы набрать номер, сидит в чистой зоне и невидящим взглядом сверлит противоположный ряд сидений. Перед глазами образ Антона, устало развалившегося в кресле в гримёрке.