Мы не верим мечтам без сбитых рук

      После баттла за третье место Антон выжат не так сильно, как был вчера после полуфинала с Минскими, поэтому он даже может пару минут поболтать с Серёгой, пока тот сидит почти у Масича на коленях, а самому Шасту поправляют грим. Антон бы отпустил пару шуток, но они все так много и часто друг друга за что-то стебут, что к месту не приходится. Лишь в особых случаях, когда шутка формируется в голове сама, Антон её озвучивает, но вступать в ехидную перепалку сейчас не хочется совершенно. Он прощается с Чехом, жмёт руку Абрамову и тепло встречает Мягкову — всё это ощущается сплошным одним событием: лица, улыбки, голоса. Кузнецова улетела сегодня днём, Антон сам предложил ей, сказал, чтоб не переживала из-за цены билета. Внутри всё скреблось чувство вины, но Ира сказала, что она сама в состоянии оплатить себе билет на самолёт даже за пять часов до вылета. Шаст не успевал её проводить, но девушка, кажется, не злилась — или Антон убеждал себя в этом, чтобы вина не съела его окончательно. Мягкова пристально глядит, как телефон Шаста внезапно заходится мелодией, а на экране высвечивается весьма лаконичная подпись контакта. Антон почти тут же вырывается из рук гримёра, подхватывает с вешалки куртку и выходит, бросая короткое «ща вернусь». Он принимает вызов сразу, выходя за дверь, прижимает телефон к плечу и на ходу одевается, слушая негромкий голос, по которому, оказывается, скучал. — Привет, Тох, — Арсений, кажется, где-то в помещении, потому что ветра не слышно, но Антон сосредотачивается только на его голосе. — Привет, — выдыхает в трубку, перехватывая телефон, немного кряхтит из-за запутавшегося рукава и слышит, как Арс смеётся. — Ты там марафонишь, что ли? — Ага, спринт до курилки и обратно. — Не задохнись. Антон вываливается на улицу через служебный вход, около которого топчется доставщик Яндекс, флегматично спускается по ступенькам до урны и закуривает, пряча огонёк зажигалки от ветра. Шапку он взять не додумался — так и валяется где-то на столике в гримёрке, так что волосы треплет холодными порывами, и Антон кутается в куртку, не отрывая телефона от уха. Сейчас он даже радуется, что у Наташи страсть к многослойным образам: не так холодно, хотя за кроссы его, возможно, отругают. — Чего звонишь? — интересуется не потому, что не хочет слышать, а потому, что просто так Арс почти никогда не звонит. — Да так… — голос Арсения как-то приглушается, тихнет, и Антон щурится, затягиваясь. — Узнать, как дела, всё такое. Антон запрокидывает голову, чувствуя, как ветер лижет открытую шею, выдыхает дым и прикрывает глаза. Если бы он мог видеть глаза Арса сейчас, то, наверное, сразу бы сказал, что не так, но теперь придётся вытаскивать из него клещами. — Ты ждал перерыва между моторами, чтобы позвонить, Арс, — он говорит немного устало, но старается держать голос, потому что если он будет звучать заёбанно, то Арсений замкнётся, сбросит вызов и вообще не скажет, из-за чего звонил. — Что-то произошло? Молчание затягивается на долгие несколько мгновений, пока Арсений на другом конце шумно вздыхает. Антон представляет, как он прикусывает губу и глядит из-под ресниц, — и хочется прикоснуться. Доставщик всё ещё потерянно озирается, но, видимо, заметив Антона, успокаивается и просто ждёт. Шаст только надеется, что это человек, не смотрящий телевизор. Ну или хотя бы не знающий про кучу слухов и теорий относительно звёзд ТНТ. Про себя до сих пор очень странно так думать — мысленно произносится это «звезда канала», и хочется ехидно усмехнуться, потому что ну, какая звезда, просто улыбчивый парень. Но из всех утюгов транслируется его моська, и в некоторые моменты это начинает давить. Антон так уходит в свои мысли, разглядывая явно нервничающего доставщика, что почти пропускает момент, когда Арсений подаёт голос. На фоне слышится какое-то объявление, и он, судя по всему, в аэропорту где-то далеко, вряд ли в Москве, может, в Питере. Но Антона пробирает не это. — Я от Алёны с Кьярой только вышел, — Арсений говорит, явно живя в прошедшем времени, словно он сам застыл в том моменте, когда выходил из чужой квартиры. — Она… Антон, она так повзрослела. Арсений не знает, почему говорит именно это. Кажется, сказать надо что-то другое, но разговор о серьёзном и важном должен быть не по телефону, а с возможностью прикоснуться — и он говорит про другое. Про дочку, про то, как девчонка ощущается в его руках, как она выросла и какая замечательная. Про Кьяру хочется говорить часами с правильным человеком и молчать рыбой — с чужими. Антон правильный, раз с ним выходит так просто вывалить кучу эмоций. Шаст делает шаг в сторону и прислоняется к стене, ощущая её холод через куртку. С неба начинают медленно падать снежинки, а он и не заметил, когда ветер стих почти совсем; теперь маленькие белые хлопья оседают на разбитой в кашу колёсами дороге, на припаркованные рядом машины. Что Арсу отвечать? Антон не знает этого чувства, может лишь догадываться, как ощущаются детские руки на шее — своего ребёнка, не чужого, которого любишь, как родного, а своего, у которого твои глаза и нос, который смотрит на тебя и называет папой. Он не знает, а потому не знает, что нужно Арсению, но — тот позвонил, дождался, позвонил из другого города, чтобы его услышать. — Похожа на тебя? — голос внезапно хрипит, и Антон прокашливается. — Не знаю, — Арсений, кажется, дышит через раз. — Не присматривался, наверное, похожа. — Ты ведь... — Антон не уверен в своих словах, не уверен, не обидят ли они Арса, но молчать не может: — Не жалеешь, что съездил? — Если бы я мог, — Арсений, судя по звуку, едва не задыхается от эмоций, и Антон пытается себе представить шквал чувств, которые его охватывают. — Если бы я мог, Тох, я бы ездил к ним чаще. Думал об этом половину времени — и о том, что летом она у меня останется. Антон сам выравнивает дыхание, мельком смотрит на часы на запястье — он уже задерживает мотор. Но бросить трубку сейчас означает оставить Арса одного с этими эмоциями — а значит, найти его потом, всего сгорающего и рушащегося. Окурок летит в урну, и Антон достаёт следующую сигарету. — Когда в следующий раз? — он старается сделать голос максимально участливым, потому что для него счастье Арса очень важно, каким бы заёбанным он ни был. — Не знаю, — вроде бы Арс приходит в себя, собирается по кусочкам, точно пазл, словно Антон своим спокойствием не даёт ему рассыпаться. — Примерно через пару недель, перед пулом хочу слетать. — Хороший план, — Шаст кутается в ворот куртки, наблюдает, как кто-то выбегает к доставщику, отморозившему, кажется, себе все конечности. — Я, когда далеко, по ней скучаю, — Арсений говорит совсем тихо, его почти заглушает хлопающая дверь, но Антон слышит, хочет уже ответить, но Арс продолжает: — А когда с ней — по тебе. И — всё. Воздух выбивает, Антон едва не закашливается от того, что задерживает дыхание, глядит перед собой невидящим взглядом в темноту неба, пытается проглотить внезапный комок в горле. Арсений в аэропорту Сочи молчит тоже, только прижимает телефон к уху, разглядывая пассажиров. Смотрит на какую-то женщину, несущую пару больших сумок, рядом с ней прыгает девочка лет семи, держит в руках плюшевого волка и явно просит что-то ещё. Мама устало огрызается, говоря, что и без того тащит только кучу её игрушек. Внутри Арсения что-то замирает, ему уже кажется, что сказал лишнего, что начал разговор, который они не смогут закончить по телефону, а ругаться с Антоном он не то чтобы хочет. — И я, Арс, — наконец вытаскивает из горла слова Антон, затягивается глубоко, так, чтобы заменить эмоциональную горечь на языке на реальную. — Я по тебе тоже. Арсений усмехается. Антон чувствует эту усмешку, слышит её, едва заметную, непонятно, горькую или радостную, кажется, всё вместе. Арсений может ответить, может огрызнуться, съехидничать, располосовать и без того горящую изнутри кожу. Антон зажмуривается, надеясь, что Арсений этого не сделает. А Арс сидит и внезапно ощущает, как по языку растекается солёная горечь. Он не понимает себя — он ждал, что Антон это скажет, хотел это услышать, хотел, чтобы Антон признался в этом. Нет. Он хотел, чтобы Антон убедил его. Осознание этого разрывает сердце и душу, выворачивает наизнанку, Арсению хочется ударить самого себя за то, что он Антону не верит. — Когда с ней? — он выплёвывает слова быстрее, чем успевает подумать, как больно делает им обоим. Внутри что-то бьётся — Антон выдыхает и распахивает глаза, а Арсений упирается локтями в колени, сгибаясь и стараясь удержать этот взрыв внутри. Как будто, если он достаточно закроется, то слова больше не вырвутся едкими ножами наружу. Краем сознания Арсений знает, что не прав, но поделать со шквалом эмоций ни черта не может. Они с Антоном о таком не говорили — никогда не признавались в подобном, он сам нарушил это негласное идиотское правило просто потому, что устал ничего не знать. И вот, получил ответ, но всё равно взорвался где-то внутри и сам этого не понимает. — Арс… — голос тихий и растерянный, и Арсению больно ещё и от этого. Антон докуривает, тушит сигарету о край урны и снова глядит на часы, отмечая, что с начала мотора прошло уже минут десять, и телефон в руке вибрирует приходящими сообщениями. Нужно что-то сказать, но слов не находится, как будто прямо сейчас между двумя городами разверзлась такая пропасть, которую не перешагнуть и не перепрыгнуть. Антону надо как-то сказать, что с Ирой он расстался, что правда скучает по Арсу и больше всего сейчас хочет оказаться где-нибудь с ним — желательно в его съёмной однушке в Москве, но это уже опционально. И в этот момент, когда он уже собирается произнести не до конца сформулированную мысль, на пороге появляется Оксана, кутающаяся в худи на два размера больше неё. Девушка явно рассержена, что-то громко говорит про команду и операторов, и Арс тоже это слышит, потому что тут же шумно выдыхает в трубку. — Иди давай, — Антон слышит его улыбку, такую, словно не было ничего пару минут назад. — Тебя ждёт столько народу, а ты тут со мной пиздишь. Антону очень хочется сказать что-нибудь важно-пафосное вроде «ты важнее их всех», но Арсений, хоть и имеет тягу к эффектным фразам и драматичным сценам, всё же не любит, когда бросаются такими словами. Кроме того, это всё же разговор не телефонный, Антону нужно видеть глаза Арсения и иметь возможность взять его за руку. Поэтому он только кивает Оксане, а когда дверь за ней закрывается, бормочет в динамик: — Когда приедешь, сразу напиши, ладно? — Антон надеется, что голос не звучит слишком жалобно, но Арсений по другую сторону смеётся. — Конечно, Тох. Сразу напишу. Антон кивает в пустоту, забывая, что Арсений его не видит, скомканно прощается и торопится в павильон, а Арсений только после разговора с Антоном — сбивчивого, немного странного и вроде как завершившегося не лучшим образом — чувствует, как его начинает отпускать. Словно до этого он был пружиной, а тут его разжали, хотя внутри сидит какое-то тёмное тяжеловатое ощущение; теперь он думает, что справится. Режущие эмоции практически отпустили, секундный взрыв, которым он мог обидеть Антона, кажется, завершился, и теперь Арсений хочет оказаться быстрее в съёмной квартире в Москве. Он ждёт, пока пройдёт вся очередь на посадку, чтобы не толкаться в толпе, и думает о том, что они с Антоном поговорят. Арс очень боится, что снова решается на это только, пока они не рядом, но, кажется, в этот раз всё иначе. Эта уверенность спокойная, не резкая и не сжигающая, а ровная; Арсений давит внутри мысли о том, что может этим разговором потерять Антона, что может разрушить дружбу или что-нибудь в этом роде. В конце концов у него есть пример, как расставаться друзьями. Арсений думает об этом весь перелёт, даже не замечает, как проходит время, просто в один момент осознаёт, что бегает глазами по строчкам в электронной книге, но не понимает ни слова. Он возвращается на пару страниц назад и выключает книжку, отворачиваясь к окну. Виски немного давит, и в салоне ощущается, как воздух под крыльями клубится, но Арсений почти равнодушным взглядом скользит по темноте, снова погружаясь в нечёткие мысли. Думает, что, наверное, ему очень повезло, потому что после развода Алёна не стала его ненавидеть, не заблокировала везде, где могла, и он сейчас действительно может вот так прилетать к ним, даже остаться на пару дней может, если будет необходимо, — хотя сам понимает, что вряд ли когда-то этим воспользуется. И очень надеется, что с Антоном у них что-то получится, даже если пока он не знает, что именно — дружба или что-нибудь большее. Арсений любовью это не называет, потому что любовь куда более общее понятие. Даже если они будут только дружить, это всё равно будет любовь. А ещё он думает, что Алёна была права и они встретились с ней слишком рано.

***

Самолёт прилетает в Питер уже под ночь, у выхода из аэропорта народу больше, чем в метро в час пик, и Арсений движется куда-нибудь подальше от толпы, чтобы вызвать такси, тихо надеется, что водитель приедет достаточно быстро и никто его за это время тут не узнает. Неуверенность в себе робко поднимает голову, но Арсений впечатывает её ботинком в землю, натягивая капюшон. Не до этого сейчас. В такси он почти засыпает, на самом деле, но открывает телеграм и всё-таки решается уточнить, есть ли смысл ему приезжать. Потому что до пула ещё пара недель, а Москва ему вообще-то не то чтобы сильно нравится. Если они не будут проводить это время с Антоном, то ему надо будет проводить его с другими людьми, потому что сидеть на месте означает кормить свою лень. Палец зависает над клавиатурой ненадолго, но потом всё же быстро двигается по буквам. Я в Питере, могу завтра днём приехать. Или ближе к вечеру Арсений думает, что как раз сможет залететь в зал утром перед поездом, если Антон сейчас согласится. А вероятность отказа в Арсовой голове вообще-то стремительно увеличивается, когда он воскрешает в памяти их телефонный разговор. Он с ума сходит, как хочет увидеть Антона, но если тот не готов его видеть, то Арсений подождёт. В конце концов, он и правда виноват. Вспоминаются слова Алёны о том, что их в этом — двое. Он же обвинил Антона по сути, сказал то, что обожгло обоих, — и он хотел сделать ему больно. Как-то подсознательно хотел, слова жглись на языке, словно его мозг отказывался понимать, что принцип «мне больно, я сделаю тебе так же» тут не работает. Арсений не выдерживает. Если ты хочешь Две галочки появляются сразу на обоих сообщениях, словно Антон ждал, что Арс это добавит. В голове какой-то голос ехидно напоминает, что с Арсовыми тараканами даже они сами дружить иногда не хотят. Арсений нервно кусает губу, глядя на мигающие точки и мысленно ругается с этим голосом. было бы круто очень хочу, арс только напиши мне, когда поезд прибывает Арс сглатывает и открывает клавиатуру. Кажется, написать, как сильно он рад, будет слишком эмоционально, и он бесцельно водит пальцами над экраном, пока не пишет спокойное и безликое «хорошо» и не открывает сайт РЖД. В голове бьются мысли об их встрече, от них нет страха — в самом деле, они столько лет друг друга знают, разберутся — есть какое-то тянущее чувство. Арсений не понимает, хочет он злиться на Антона за что-то или просто хочет к нему. Оплачивает билет на завтра, всё ещё об этом думая, пытается представить, как будет себя вести, — он уверен, что будет размышлять об этом до самого прибытия на Ленинградский и немножко после. Всё нутро хочет обнять покрепче, даже кончики пальцев колет, а дыхание резко затрудняется, как будто его уже прижали к себе, впечатали в чужую грудь с силой. Однако он думает, что, возможно, Антон на самом деле не хочет быть с ним так близко. Возможно, он хочет только поговорить, хочет выяснить всё, чтобы закончить их раз и навсегда. От такого предположения Арсений прикрывает тяжёлые веки, ощущая, как под ними глаза устало расслабляются, и глубоко вдыхает. Антон сам написал, что хочет, Арсений специально для этого спросил, но подсознание начинает подкидывать вопросы. От этого становится как-то гадко — то ли от того, что он, оказывается, Антону не верит, то ли от того, что это самое неверие в его голове обретает всё больший процент вероятности. Арсений распахивает глаза и просит остановить на углу, не доезжая до дома пары сотен метров. Таксист недоверчиво уточняет, и даже это вызывает лёгкое раздражение, которое пополам с усталостью делает ситуацию не очень хорошей. Арс вываливается из машины на мокрый тротуар, прихватывая осточертевшую за несколько дней сумку, и шагает в сторону круглосуточного. Желание покурить заполняет каждую клеточку тела, лёгкие немного ещё давит, и он, удивляясь себе, берёт даже не такие же сигареты, которые обычно курит Антон. У этих фильтр, кажется, пропитан вместо обычной кнопки, и на губах остаётся сладкий синтетический привкус. Арс быстро облизывает нижнюю, прикрывает глаза и затягивается, а затем шагает, наконец, к дому. В питерской квартире Арс отчего-то чувствует себя почти чужим. Вроде всем говорит, что живёт здесь, но бывает тут по сути так редко, что иногда сам себе не верит, что у него уже несколько лет есть питерская прописка. Это вроде даже можно считать достижением. Он, уже зевая и с трудом держась на ногах, ползёт в ванную, чтобы сразу закинуть вещи в стирку, а то потом забудет непременно, и утром будет наверняка уже не до того. Яркий свет в абсолютной тишине квартиры не кажется уютным, но прямо сейчас Арсений не обращает на это внимания, только быстро лезет в душ, чтобы смыть с себя южный ветер и усталость перелёта. Мышцы немного тянет, но это даже приятно, Арсений вспоминает, что вообще-то надо продолжать ходить в зал, а он с этими перелётами и поездами совершенно забросил это дело. Тяга к совершенствованию ощущается болезненной необходимостью быть не просто лучше, а лучше всех — и не для других, а для себя. Просто знать все ответы, просто быть в достаточно хорошей физической форме, чтобы не стесняться это показывать, просто уметь какие-нибудь незначительные вещи вроде жонглирования. Арс вспоминает, как Антон восхищённо глазеет на него каждый раз, и это подстёгивает к новым тренировкам. Он ставит будильник на утро с чёткой мыслью о том, что надо сходить в зал перед отъездом, хотя уже догадывается, что просто-напросто проснётся, решит, что слишком устал, и уснёт дальше. Разумная часть протестует против такого плана, но кто будет её слушать? Утром Арсений отправляет Антону скрин билета со временем прибытия и, как и думал вечером, забивает на тренировку. Одна часть сознания говорит, что это лень и отсутствие силы воли, а другая возражает, что это забота о себе и своём здоровье. Арсений посылает нахуй обе, проваливаясь в сон.

***

Антон возвращается в пустую квартиру только около трёх часов. Вечеринка по случаю окончания съёмочного сезона прошла как-то мимо него, он в основном на таких сидит в углу и пилит сторис, либо пишет Арсению, если тот не спит, — а Антону иногда кажется, что этот чёрт не спит буквально никогда. Но сегодня у Арса был перелёт, встреча с дочкой — Антон знает, каким вымотанным тот выглядит после такого, так что уверен, что Арсений точно уже спит. И из-за этого он удивился, когда около часа ночи Арс написал ему — так удивился, что пялился на уведомление примерно с минуту, сперва отходя от самого факта, а затем от того, что Арс спрашивал. Хотелось истерично смеяться: Арсений действительно думает, что Антон может не хотеть его видеть. Это звучит абсурдно даже в Шастовой голове, но только некоторое время, пока он не задумывается о том, что иногда люди не просто так задают вопросы. Он успевает ответить Арсу безоговорочным согласием и намёком на то, что его машина в секундной доступности, успевает попрощаться со всеми и угнать домой — и тогда его догоняет эта мысль. Мысль о том, что, возможно, Арсений написал не потому, что думает, будто Антон не хочет его видеть, а потому, что не хочет встречаться с ним сам. Антон эту мысль игнорирует, пока поднимается в лифте, пока открывает ключом дверь и разувается. Игнорирует, пока снимает куртку, пока моет руки и идёт на кухню. Когда он замирает у дверного косяка, игнорировать эту мысль становится невозможно. Арс ведь не просто так показал сегодня раздражение, Антон не помнит, когда он ещё вот так себе позволял говорить — или не хочет помнить, он уже не знает. А тут Арсений уколол — больно, грубо, обоих. Антона накрывает мыслями о том, что Арсу должно быть отчего-то больно, и возможно — совсем капельку возможно, что тот не хочет никого видеть. Антон проверяет телеграм: в диалоге с Арсом нет никаких новых сообщений, хотя Антон уверен, что тот купил уже билет — но так и не скинул время прибытия поезда. Хочется что-нибудь сломать или разбить, но Шаст делает пару глубоких вдохов, разворачивается и шагает в ванную, на ходу стягивая худи. Он старается успокоить себя мыслями о том, что, если Арсений захочет, он скинет информацию завтра — возможно, он просто вымотался и уснул, забыв это сделать. Всякое бывает, человеческий фактор. Антон кажется себе чемпионом мира по загонам, совмещённым с умением оправдать в голове кого угодно, — а может, так просто сказываются недосып и эмоциональное истощение. Но в сложившейся ситуации Антон, ложась спать, ставит несколько будильников с разницей в час, начиная с восьми утра, — не потому, что уверен, что Арс именно тогда напишет, вовсе нет. Антон смотрит на череду активированных будильников и думает, что едет крышей, потому что он будет каждый час просыпаться и проверять, не написал ли Арсений, а когда — если — тот всё-таки скинет время прибытия, Антон сможет точно знать, когда можно переставать играть спящую красавицу. Он старается игнорировать навязчивую мысль о том, что он слегка наивный и надеющийся на чудо, как впервые влюбившийся подросток, который ни в чём не уверен, но отчаянен до безумия. Вырубается Антон почти мгновенно, как только ложится, хотя в кровати непривычно пусто, он этого даже как будто не замечает. Зато, проснувшись, по привычке оглядывается сперва на вторую половину кровати и только потом вспоминает, что Ира уехала. Этот факт отдаётся на языке липкой горечью, но Антон старается не заострять на этом внимание, только тянется выключить пиликающий будильник и проверить чаты. Арсений пишет через полтора часа, и Антон благодарит себя за продуманный ход, потому что время прибытия поезда около обеда, а Арс, судя по всему, вышел из онлайна, как только скинул ему скрин. Антон отчего-то расплывается в улыбке, отрубая все оставшиеся будильники и оставляя один. Арс же наверняка хотел сделать тысячу дел, но, уставший от суеты, наконец-то разрешил себе отдохнуть. От этой мысли становится даже спокойнее, и Антон досыпает ещё пару часов без беспокойства. Заталкивая в себя вторую утро-обеденную чашку чая, Антон пишет Арсению, что может его встретить, долго выбирает формулировку, но в конце концов решает, что Арс всё равно прекрасно его поймёт, и отправляет несколько сообщений. у меня сегодня вообще день пустой, могу встретить, подвезти или у тебя планы? да всё равно могу подбросить, куда там тебе надо Он останавливается, смотрит на сменяющийся значок онлайна и думает, что он, наверное, дурак. Арс же ещё вчера спрашивал, приехать ли, очевидно, что он не по делам едет, а к Антону. Удивительно, как тепло отзывается во всём теле эта мысль. Арсений едет к нему. Как будто никогда так не делал, как будто они никогда не приезжали друг к другу по причине «соскучился», но ведь они не обсуждали это. Антон думает, что здорово в книжках, когда герои просто так начинают общаться, просто так делятся всем, чем могут, а потом как-то молча всё понимают. В жизни у них с Арсом что-то непонятное, что треплет нервы нещадно, и они оба от этого бегают, как дети — только по разным городам, а не по углам в садике. Со вчерашнего дня внутри сидит какое-то странное чувство ожидания, и Антон не знает почему. Что-то вроде как должно случиться, но что и когда — не ясно. Антон просто надеется, что они с Арсом проведут день вместе. На экране появляется сообщение, и Антон теряется. Окей, давай Тон настолько сухой, что кажется, Арс то ли очень занят, то ли очень раздражён. Если первое, то всё хорошо — хотя он в поезде, чем он может быть так занят. А если второе… Антон мысленно начинает перебирать варианты, как можно это раздражение Арсения свести на нет, параллельно вспоминая, из-за чего он вообще может быть не в духе. Но пальцы уже живут своей жизнью, и он спрашивает быстрее, чем сам придумывает решение этой задачки. арс, что-то случилось? если не хочешь меня видеть, я не настаиваю Антон тут же даёт себе оплеуху, но сообщения-то уже прочитаны, и Арс уже что-то там пишет в ответ. Внешне Антон почти спокоен, даже сердце не особенно трепыхается, зато в голове творится что-то странное. Именно в эту секунду Антон понимает как никогда, что им с Арсом просто необходимо обо всём поговорить, причём нормально. Так, чтобы выслушать друг друга, потому что сомневаться в каждом своём поступке относительно другого человека Антон откровенно заебался. Всё в порядке, Тох. Остановишься там, за Ярославским? Шаст выдыхает, быстро печатая согласие, и блокирует телефон. До прибытия поезда ещё полтора часа, и надо бы начинать собираться, чтобы успеть сразу подхватить Арса. Иногда, очень редко, но всё же Антон его забирает с вокзала, но всегда дальше от толпы, там, где есть место для временной остановки, достаточной как раз, чтобы забрать кого-то, жутко не желающего, чтобы его узнали. Им вообще нежелательно нигде так светиться, потому что откопают же, найдут, поднимут кипиш, а там кто его знает, что выйдет, это непредсказуемо всегда. Но Антон хочет. Он, кажется, только теперь начинает понимать, как сильно он скучает по Арсению. Пока он одевается, сердце заходится в жутком ритме, руки начинают подрагивать, но в голове абсолютно чисто и спокойно — и Антон не совсем понимает свой организм. Ничего же не происходит, так чего психуем, куда несёмся? Он пару секунд пытается удерживать дрожь, бегущую по телу, потому что не хочется вести машину в таком состоянии, идёт на кухню и делает пару глотков воды из кружки. Сердце немного тормозит обороты, дышать становится как будто бы легче, и Антон уже почти спокойно выходит из квартиры, но уже у самого вокзала, пока он барабанит по рулю, глядя в одну точку на лобовом, его снова накрывает. Арсений отписывается, что идёт к нему, и Шаст закрывает глаза. Дверь с правой стороны открывается, впуская морозный воздух, затем захлопывается, и салон наполняется таким привычным, но словно бы незнакомым запахом Арсова одеколона. Антон понимает, что это не совсем так, что он сам реагирует на столь притягательный раздражитель, но не может избавиться от ассоциаций. — Привет. Антон открывает глаза. Голос у Арса чуть хриплый от долгого молчания, и по телу от него разбегаются мурашки. Антон поворачивает голову и смотрит. Арсений не улыбается, но глядит так пронзительно, что Антон тяжело сглатывает. В салоне светло, никакого романтичного полумрака, но от этого глаза у Арса как-то по-особенному совсем светятся, и Антон не может насмотреться, как будто вечность не видел. — Привет, — собственный голос кажется незнакомым, Антон встряхивается и, наконец, выруливает из закутка. Повисает какая-то вопросительная тишина, пока они едут до перекрёстка пару сотен метров, а Антон перебирает в голове формулировки вопроса. Арсений молчит, на Антона даже не смотрит, сверлит взглядом собственные сложенные на коленях руки и выглядит отчего-то таким утомлённым, словно устал от самого себя — и от всего мира. Антон в чём-то его понимает, но у него самого внутри зудит решимость пополам со страхом. Он думает, что раньше такое только в книжках читал ещё подростком, да в кино видел, когда двое очень хотели встретиться, ждали и томились, а при встрече держатся отстранённо, будто у границы, прочерченной на песке. Антон наконец прочищает горло. — Тебя по каким-то делам или домой? — он немного нервно стреляет взглядом по зеркалам, думая, что с формулировкой всё-таки ошибся, но пока Арсений вот тут, рядом, Антон сможет в случае чего объяснить. — Пока что у меня одно дело, — как-то странно тянет Арс, и Антон наконец смотрит ему в глаза, ползя по правому ряду. — Поэтому домой. Шаст кивает и с трудом отрывает взгляд от чужого лица, чуть мотая головой. На Арса хочется смотреть — в целом хочется всегда, но именно сейчас отчего-то сильнее всего. Как будто у Антона арсонедостаточность. В голове это внезапно звучит лучшей шуткой, и он несдержанно хихикает, ловит вопросительный взгляд, но легко мотает головой. Всю дорогу Арсений молчит, только разглядывает Москву за окном машины, как будто ни разу тут не был, но иногда Антон, бросая взгляды в зеркала, чувствует, что Арс прожигает в нём дырку. От этого пальцы снова начинают мелко подрагивать, а в животе будто образуется пустота, и Антон первоклассно делает вид, что ничего не замечает. В голове вертятся мысли о том, что у Арса за дела такие дома, но Антон себя ежеминутно одёргивает, потому что если Арсений не рассказывает, значит, не хочет. Значит, это что-то личное, чем он пока делиться не готов, когда будет готов — Антон хочет верить в это — поделится. А до того момента Шастун будет самой тактичностью. Он вздыхает, переключая передачу. С Арсением Антон ни черта не понимает, и если поначалу это интриговало, заставляло кровь кипеть от неизвестности, то теперь это самое «не понимает» превратилось в конкретный набор вариантов развития событий — просто теперь Антон не понимает, что из этого будет дальше, в следующую секунду. Кажется, что все эти реакции он выучил наизусть, кажется, мог бы предугадывать — с другими людьми это работает на ура. Но не с Арсением. Антон никогда не знает, как они взаимно будут себя вести, — и это начинает пугать, а оттого бесить. Он осознаёт, что, когда переживает, начинает грубить и орать, и не хочет, чтобы их с Арсом отношения — недоотношения, ха — превратились во что-то из непонятного фильма про парочку средних лет, ругающуюся на балконе в грозу из-за недопонимания. Тишина поначалу кажется немного давящей, её хочется заполнить, но чем дальше Антон погружается в свои мысли, тем меньше замечает её, попросту перестаёт реагировать на всё более частые взгляды с пассажирского, на то, что они почти приехали, осталось буквально минут пять. Антон очухивается только, когда паркуется во дворе Арсова дома. Сидит, молча смотрит в лобовое, всё ещё погружённый в болото мыслей, а Арсений рядом осторожно начинает шевелиться, касается Антонова запястья — и это приводит в себя. Он вздрагивает, резко поворачивает голову, натыкаясь на пристальный взгляд — Арсений внезапно гораздо ближе, подался всем корпусом, опирается теперь одной рукой на низкий подлокотник между ними за рычагом передач. И молчит. Смотрит. Антон не удерживается, бросает быстрый взгляд на его губы, и Арсений моментально улавливает это движение, подаётся вперёд сам, быстро, но как-то плавно, спокойно почти. Было бы спокойно, если бы не ощущалась дрожь его тела. Арсений целует нетерпеливо, как будто бы отчаянно, но не кусается, как любит делать после долгого расставания. Прихватывает Антоновы губы своими, касается языком. Шаст едва не стонет от этих ощущений. Казалось бы, оба взрослые люди, это лишь поцелуй — но в этот момент разом наваливается всё, что успел надумать за эти чёртовы два дня, все мысли. Всё подсознательное разбивается о реальность, где Арсений — тёплый, близкий, родной Арс — целует его сам, обрушая одним действием все мысли про «вдруг» и «если». Антон разворачивается к нему, насколько позволяет положение и всё ещё пристёгнутый ремень, поднимает руку и мягко касается кончиками пальцев Арсовой щеки, словно проверяя, реален ли тот. Ведёт линию ниже, за ухо, да так и оставляет ладонь, чуть почёсывая нежную кожу короткими ногтями. Арсений выдыхает ему в губы, отрываясь, тоже тянется к его лицу, сталкивает их лбами и просто замирает вот так — с закрытыми глазами и с едва-едва рваным дыханием. Антон не видит, ощущает только, сам тянется за новым поцелуем — теперь мягче, спокойнее. От ощущения чужих губ хочется то ли кричать, то ли выть, то ли поскуливать — Антон не понимает, отрывается, тычется носом Арсу куда-то в щёку, но не открывает глаз. Осознание реальности приходит постепенно. С каждым Арсовым вдохом и выдохом Антон словно ловит кусочки себя, собирает обратно взлетевший на воздух замок и, переместив ладонь со щеки на плечо, отстраняет Арсения от себя. Тот почти сразу распахивает глаза, и сейчас они совсем водянистые, почти прозрачные, Антон видит в них ураган эмоций, но не может вытащить ни одной конкретной. — Арс… — хочет сказать что-то важное, что-то о том, что им бы побеседовать о том, что если они снова, как и всегда, просто отдадутся эйфории встречи, то снова наступят на те же грабли, но говорит почему-то совсем другое: — Ты говорил, у тебя дела. Взгляд Арсения проясняется, он с секунду смотрит на Антона с непонятной эмоцией, а потом поджимает губы, дёргаясь назад так, что рука Антона слетает с его плеча. Шаст непонимающе глядит на него, пытаясь собрать разбегающиеся мысли; очевидный ответ напрашивается, но Антон недоверчиво хмурится и не произносит ничего. Арсений как-то совсем грубо и горько смеётся. Невесело. — Ты, блять, мои дела, — выплёвывает слова, сам, кажется, не понимая, что его расстроило. — Какие ещё могут быть, если я к тебе приехал. «Я к тебе приехал» всё так же, как и прежде, отдаётся теплом, но Антон намеренно это игнорирует, ощущая странную потребность понять, на что Арсений злится. Тот выскакивает из машины, даже не прихватывая лёгкий рюкзак, который закинул на заднее сидение, Антон выползает следом и какое-то время просто наблюдает, даже не закрывая дверь, как Арсений закуривает, прислонившись к невысокому заборчику из сваренных вместе кусков труб у палисадника под окнами. Шаст берёт его вещи, блокирует машину и подходит ближе, кидая рюкзак на скамейку рядом. Арсений выглядит заёбанным, курит мелкими частыми затяжками, и Антон на самом деле не так часто видел его курящим. В голову пробирается мысль о том, насколько же сильно он Арсения задел. Антон думает тоже закурить, но Арсений выглядит настолько погружённым в свой тоскливый вакуум, что вторгаться в его пространство не хочется, поэтому Шаст осторожно прислоняется рядом на некотором расстоянии, чтобы быть поблизости, но не навязываться. — Что смотришь? — голос у Арса сухой, трескучий, он на Антона даже не поворачивается. — Нельзя? — должно бы звучать с вызовом, но получается только тихо и жалко как-то. Арс молчит ещё какое-то время, пока Антон собирает происходящее в мозаику и постепенно начинает о чём-то догадываться. Мысль вертится на кончике языка, но он никак не может её поймать, только разглядывает изредка Арсения, стараясь не раздражать этим. Антон воскрешает в памяти, как вчера Арсений по телефону показал, кажется, только частичку того, что его на самом деле ело всё это время. Арсений болит, и сейчас это особенно видно — и Антон не знает, это доверие с его стороны, позволить видеть себя таким, или же заёбанность и желание закончить всё насовсем прямо сейчас. Шаст глядит, как Арсений поджигает вторую, затягивается медленнее. Если Арс болит так сильно, то, возможно, это всё реакция на стресс? Антону тошно от того, что он, кажется, ищет себе оправдания вместо того, чтобы начать разговор, но по правде говоря, он не знает, что сказать. С чего начать? Что обсудить? Какие из вопросов его волнуют сильнее всего? Пока сидел вдали, всё было почти чётким, казалось, что ещё немножко, и всё прояснится, а сейчас в голове обезьянка бьёт в тарелочки, мешая нормально функционировать. Арсений отстраняется, Антон улавливает малейшее движение в сторону от себя, глядит в упор на Арса, ищет в его профиле недовольство. Подсознание радостно потирает ручки, ехидно ухмыляясь, подкидывает новые сценарии того, что у Арса может быть в голове. Антон корит себя за мнительность, но неуверенность запихнуть поглубже никак не получается, рука сама по себе отдёргивается; хочется сжаться в комок, не дай боже коснуться Арса, если тот не хочет. Антон привык видеть в людях это с первой секунды, привык уважать чужое личное пространство слишком сильно — и как правило, он угадывал, всегда угадывал, но с Арсом теряется в секунду, забывая вообще обо всём, что тот ему говорил. В голове только он сам и его фатальная неуверенность в том, что настолько чудесный человек может желать его общества. Даже, блять, спустя столько лет дружбы. Арсений выглядит вполне обычно — только скрещённые на груди руки и слишком серьёзный взгляд выдают раздражение. Арсений словно обнимает себя, словно от чего-то держит — Шаст где-то читал про такой психологический приём. Антон зажмуривается. это не на тебя. он раздражён из-за чего-то другого. не на твоё присутствие, тох. нет. на тебя. Чёртовы мысли не успокаиваются, Антон зажимает ладони коленями и обращает внимание на прогуливающуюся рядом мамочку с коляской, но шестерёнки в голове крутиться продолжают. Антон думает о том, что позже, возможно, Арсений скажет, что Антон совсем не то подумал, и уже прикидывает, что именно не то, но сейчас самым очевидным кажется дать Арсу личное пространство. Антон сам иногда не любит, чтобы его касались, когда ему плохо, — поэтому уёбывает всегда куда подальше, принимает самый неприступный вид, лишь бы не задеть близких резкой фразой. Сейчас он не боится быть посланным Арсом — он боится, что его вмешательство только усугубит Арсово настроение, которое он уже, кажется, испортил. Антон скучает. Прямо сейчас стоит рядом и скучает, потому что не чувствует себя рядом. Он не знал, что так бывает на самом деле, но вот они стоят на расстоянии шага, и Антон до дрожи хочет прикоснуться — как раньше, хотя бы кончиками пальцев, потому что находится нестерпимо близко, словно ничего и не произошло, но так пугающе далеко, что кожу холодит в местах вероятного прикосновения. Хочется получить ответ. Ведь вся суть в этом, дотронуться-то он может, только Арсений выглядит как человек, который не хочет находиться с ним близко, и Антон эту границу чувствует мысленно, а не физически. Казалось бы, плечом к плечу, но Антон сжимается весь, чтобы не коснуться заиндевевшего Арса случайно, не нарушить его личное пространство. Ему думается, что это только в кино просто и понятно выглядит, когда один персонаж обижается, второй его обнимает, и оказывается, что именно это и было нужно. В жизни нихуя не так, в жизни он в душе не ебёт, что Арсу нужно и чего тот хочет, а ещё очень боится нарушить его зону комфорта, чтобы не сделать хуже и не побеспокоить. Так и стоит, изредка косясь на него, ловя быстрые усталые и раздражённые взгляды, и от этого становится гадко от самого себя, потому что каждый такой взгляд ощущается пощёчиной, словно Антон не смог сам себя пересилить и не смотреть. Такой взгляд без слов упрекает, мол, что, сложно, что ли, не пялиться, отвернись, видишь, человек хочет один побыть. И это тоже та причина, по которой дальше они так не смогут, внезапно думается Антону. Потому что он чувствует, что совершает ошибку, но каша в голове настолько плотная, что он попросту не знает, что из происходящего ошибкой не будет. Он снова уходит глубоко в мысли, но ловит каждое движение рядом, и, когда Арсений к нему поворачивается, тут же глядит в ответ. В глазах Арса бесконечная усталость и раздражение, он выбрасывает окурок и убирает руки в карманы куртки. Пальцы у него наверняка замёрзли, январь всё-таки, и Антона пробирает желанием предложить зайти хотя бы в подъезд или вернуться в машину. Арсений расценит это как побег от разговора, плавали, знаем. — Ты намеренно игнорируешь разговоры? Арс спрашивает так устало, что у Антона пропадает дар речи. Он просто тупо смотрит ему в лицо, пытаясь подобрать нужные слова, но не может ничего выдавить. В смысле Арс думает, что он бегает от разговора намеренно… — Я не игнорирую, — всё, что удаётся ему выжать из собственного горла, а Арсений усмехается, смотрит прямо в глаза. — Зачем я, по-твоему, приехал в Москву? — спрашивает Арс тихо. Он уже не усмехается, а Антон мечется между тем ответом, который накрутило его сознание, и очевидным. Хочется отдаться жалостливым и уничижительным мыслям, но Шаст глубоко вдыхает, опускает взгляд, но тут же восстанавливает зрительный контакт. — Ты вчера спрашивал, хочу ли я, чтобы ты приехал. Сегодня позволил тебя забрать… — он запинается, словно ему не под тридцатник, а пятнадцать всего лишь. — Поцеловал. Значит, ты приехал... провести со мной время? Антон не может делать за него выводы, даже если они кажутся очевидными, хочется неверяще переспросить, мол, правда-правда? Ко мне приехал? Арсений мрачно смотрит, поджимает губы, а потом внезапно будто обмякает весь, прикрывает глаза обессиленно и шепчет почти: — Так зачем ломаешь комедию, блять, юморист хуев? Антон сглатывает и наконец решается. Отрывается от жёсткой перекладины ограждения, становится напротив Арса и смотрит в его лицо, замирая в полушаге. — Можно к тебе прикоснуться? Спрашивает, потому что Арсений всё ещё выглядит как тот, кто хочет, чтобы от него отъебались, получает в ответ обречённый взгляд и сухой неохотный кивок. Антон делает-таки шаг ближе, встаёт практически вплотную, для удобства опирается о перекладину по бокам от Арса — для этого приходится немного наклониться, — ладони мгновенно обжигает холодом, но он старается не обращать внимания. Вопреки своим словам он Арсения почти не касается, но стоит в его личном пространстве, которое тот обычно ото всех защищает весьма рьяно — и это заставляет сердце почувствовать себя хоть немножечко на месте. Ещё не совсем, но уже лучше, чем было минуту назад. Арсений открывает глаза, смотрит ему в лицо без вызова и без былого раздражения, только с ожиданием — и Антон наконец решается заговорить. Кажется, звучать будет нелепо и не к месту, но уже плевать, если он ничего не сделает, он Арсения потеряет. — Арс, я спрашиваю по многим причинам, — говорит совсем тихо, будто боится, что услышит кто-то лишний. — Одна из этих причин в том, что я не могу действовать, пока точно не знаю, хочешь ли ты этого. Это не про доверие, Арс, даже не совсем про взаимопонимание — на сцене-то понимания хоть отбавляй. Он замолкает, собирая слова, а Арсений смотрит всё так же выжидающе, не делает вообще никаких попыток шевельнуться. Антону на секунду кажется, что тот не слушает вовсе, но Арс медленно кивает, словно говоря, что он понял эту часть, и Шаст немного успокаивается. Антон вспоминает, что они о таком уже говорили, разбирали мелкие ссоры, разногласия, но о причинах этого как-то молчали всегда. А причина кажется куда более прозаической, чем Шаст может сейчас задвинуть в своей внезапной речи. Хочется собрать воедино всё. И то, что он себе места не находит, пока у них нет чёткой договорённости, пока он не понимает, что у них за отношения на полставки, и о страхах сказать хочется, о каждом и обо всех разом. И о том, что главный страх среди всего этого — потерять Арса. И Антону кажется, что всё это сходится в одной точке, которую они оба игнорируют уже столько времени. Антон не даёт себе и секунды думать, потому что тогда сомнения заберутся в голову, и он сдаст назад снова. — Я люблю тебя, — выдыхает, не пытаясь приблизиться, опускает взгляд куда-то Арсению в шею, ощущает, что слова сейчас хлынут сумасшедшим потоком, — и позволяет им. — Я не знаю, что чувствуешь ты. Мы не говорили никогда. Я не знаю, была ли это твоя ревность каждый раз, когда ты упоминал Иру, или тебе она просто не нравится. Не знаю, хочешь ли ты вообще обсуждать чувства, или для тебя это что-то несерьёзное, о чём можно забыть, выехав за пределы Москвы. Не знаю, что для тебя всё это значит, и меня это дико бесит, Арс, если б ты знал, как меня это въёбывает, что я понятия не имею, что у нас за отношения. Я не знаю ничего даже про себя, но если ничего нет, то почему это жрёт изнутри? Значит же, есть, наверное, что-то. А если что-то есть, то надо с этим как-то разобраться, а то я заебался додумывать за себя и за тебя. Потому что мы, блять, не говорим. То есть говорим, но как будто всё время не о том, как будто ходим рядом, а в самую суть заглянуть не можем, и это страшно, потому что хуй знает, куда приведёт. Но, блять, нет, Арс, ты не прав, — он поднимает взгляд и говорит уже не сбивчиво, выдыхает и твёрдо произносит: — Я не бегу от разговоров. По крайней мере осознанно — нет. Несколько секунд не происходит ничего. В голове у Антона ещё остаются мысли, которые надо озвучить, но он думает, что самое важное уже сказал, а остальное сможет объяснить — но только тогда, когда услышит от Арса хоть что-то. Просто потому, что если Арсению это всё не нужно и Антон один в это вляпался, то его оставшиеся слова для Арса будут лишь обузой и помехой. А сам Арсений просто смотрит в его глаза, кажется, даже не дышит, у Антона мелькает мысль проверить его пульс. Но смотрит он уже не с безразличным ожиданием, нет, теперь в голубых глазах, почти прозрачных на свету, плещутся разные эмоции, он словно не может поверить в то, что Антон сказал сейчас. А потом Арсений вновь тянется к нему и накрывает его губы. Теперь сразу углубляет поцелуй, не даёт и секунды отстраниться, не отдаёт инициативу. Арс обхватывает его лицо ладонями, и Антон успевает заметить, как тот жмурится, прежде чем начинает отвечать, ощущая разом и Арсово нетерпение, и жажду, и боль, и радость. Шквал его эмоций захлёстывает Антона, и он чуть пошатывается, но делает шаг ближе, прихватывая Арсовы губы, чувствуя, как эмоции, до этого сдерживаемые цепями, вырываются наружу, поднимаются выше к горлу, заполняют каждую клеточку тела. Арсений дышит рвано, его пальцы на Антоновых щеках подрагивают, а губы отдают вишнёвым привкусом sweet smell, и Антону даже почти не хочется тупо пошутить по этому поводу, потому что это сейчас кажется лучшим на свете ощущением. Антон едва отстраняется, продолжая цепляться за холодную перекладину позади Арсения уже заледеневшими пальцами, коротко облизывает губы и открывает глаза. На его щеках прохладные ладони, и он всё-таки тянется, прижимает одну ближе, крепче, стискивает пальцы, словно боится, что Арс сейчас отберёт собственную руку. Тот вздрагивает от шершавого холодного касания к тыльной стороне, пара колец слегка царапает кожу, но он руки не отнимает. — Бросай эти сигареты, Арс, — шепчет Антон, пытаясь сфокусировать взгляд. — У них вкус только на фильтре. Есть же нормальные, с капсулой. — Мне эти нравятся. В голове Антона мелькает дебильная мысль, что они щас как будто и не про сигареты говорили, символизм то ли сериала по России 1, то ли романов двадцатого века, то ли клишированных романтических подростковых фильмов. Арсений теперь смотрит на него как будто бы иначе: что-то новое появилось во взгляде, но он иррационально не изменился — и до Антона очень медленно доходит, что он уже видел у Арса такой взгляд. Видел иногда, когда случайно ловил, не намеренно. Арсений всегда прятал глаза, отворачивался или делал нарочитую глупость, чтобы его рассмешить. Кажется, внутри Арса тоже что-то живёт, кажется, уже давно. Кажется, Антон в этом не один. — Пойдём. Арсений разворачивает ладонь, переплетая с Антоном пальцы, и тянет его за собой к подъезду. Шаст успевает подхватить Арсов рюкзак с вещами, но послушно идёт, запоздало оглядываясь по сторонам. Двор абсолютно пустой, но какова вероятность, что их видели из окон, что их уже сфоткали и выложили куда-нибудь? Антон, конечно, понимает, что и это при желании можно будет опровергнуть, но не хотелось бы иметь такое желание. Это теперь кажется только проблемой внешнего мира — хотя Антон уверен, что это их внутренняя проблема в том числе, потому что не знает, готовы ли они оба к такому испытанию. Все мысли вылетают из его головы, когда они поднимаются на третий этаж, Арсений открывает дверь, пропускает его вперёд, а затем, стащив с себя ботинки и куртку, прижимается всем телом, не давая повесить верхнюю одежду. Антон по инерции делает шаг к двери, упираясь в неё лопатками, ловит Арсения в объятия и чувствует его холодный нос где-то в яремной впадине. Арсений чуть подрагивает — от эмоций или от холода — и Антон тянет его ещё ближе, отпуская куртку из пальцев и вдыхая знакомый запах его волос. На шее чувствуются сухие короткие поцелуи — не попытка распалить, а невозможность сдержать нежность, льющуюся через край. Антон не обманывается, у них ещё очень многое не обсуждено, Арсений ничего ему так и не ответил на уличную тираду, он много не выслушал, много не сказал, и им предстоит это всё, чем скорее, тем лучше. Но есть ощущение теперь, что он сделал верный шаг, когда решился-таки, когда начал этот разговор. У Антона нет никакой уверенности, никаких гарантий — и он собирается именно об этом Арсению сообщить сегодня. Не потому, что чего-то не хочет, а потому что хочет, но считает Арсения имеющим право знать о его мыслях. Антон думает, что решение — каким бы оно ни было — они должны принять вместе. Арсений добирается поцелуями до его щеки и просто прислоняется своей, дыша почти в самое ухо. Антон склоняет голову, ощущая, как Арс делает мелкие шажки к нему ближе, чтобы соприкасаться всем телом, чтобы чувствовать себя рядом. Он касается Арсовых лопаток, поглаживает одними ладонями, а носом прижимается к виску, и в этом моменте — всё. Реальность и какая-то смутная фантазия словно бы сливаются в одно, и хочется стоять так, слушая Арсово дыхание и ощущая, как его ресницы едва щекочут кожу, а пальцы впиваются в кожу через слой одежды. Антон понимает, что надо куда-то двигаться, но желание стоять так вечность пока побеждает, он только прижимает Арсения ближе, хотя, казалось бы, куда, и даже не думает отстраняться. Становится немного жутко просто потерять контакт, расцепить пальцы, не ощущать тепло чужого тела через слои одежды. Антон чувствует подкрадывающуюся необходимость забраться Арсению под свитер, чтобы прикоснуться к горячей коже — не раздеть, не взять, просто коснуться, чтобы убедиться, что он, что рядом. Он понимает, что это отдаёт бредом, но сейчас отчего-то всё кажется сильнее, ярче и острее, как будто убрали экран, как в Докторе Кто, и теперь нечему стоять между Антоном и восприятием чувств. Тем более, он наконец в них признался. Это ощущается странно, потому что так или иначе Шаст чего-то ждал от этих слов, важных вроде как слов. Даже когда похуистично думал, что это только буквы, а никак не вся душа — ждал. А получилось как-то совсем обыденно как будто, пустовато, хотя и искренне. Ведь Антон так шёл к этому признанию, и вот, держит в руках свою любовь, но кажется, что он так и не смог донести до неё, насколько она для него любовь. Антон вспоминает, сколько раз избегал слова «люблю» в разговорах — не потому, что не чувствовал, а потому, что эти слова имели для него слишком большую ценность, и всегда казалось, что если начать часто их говорить, то они потеряют смысл. Так и получалось каждый раз, и Антон со временем начинал думать, что, возможно, дело не в том, что слова теряют свой смысл, а в том, что он перестаёт любить — или не любит изначально, каким бы сильным чувство ни казалось, — и позднее он не говорил об этом, чтобы не ранить того, кто ему дорог. Но тогда почему его так швыряет из состояния в состояние и почему так тянет к Арсению, до покалывания во всём теле и до боли, до бесконечных мыслей? Антону страшно, что он снова ошибся, — и из-за этого пострадает Арс. Но, боже, чем ещё может быть это желание не отпускать никогда? Слова в голове строятся как-то не по порядку, Антон отвлечённо замечает это, пока упивается ощущением мягких Арсовых волос, касающихся его лица. И в какой-то момент он понимает, что если продолжит об этом исключительно думать, то потом Арсу совсем ничего не скажет. Этот чёртов эффект, когда Антон мысленно разговаривает с человеком, а потом забывает всё, что хотел ему сказать, потому что, ну, выговорился ведь уже. Поэтому Шаст собирается ещё несколько секунд и негромко шепчет: — Пойдём на кухню? — он парадоксально вжимает его тело в своё только сильнее. — Ты дрожишь. Арсений смазанно кивает и вздыхает, словно тоже никак не может оторваться. Антон тихо этому усмехается — они взаправду в этом как будто бы почти одинаковые, это отдаётся внутри чем-то тёплым и мягким, словно только сам факт, такая реакция Арсения объясняет сразу всё. Но на деле — Антон мысленно даёт себе оплеуху — на деле всё не всегда так, и люди иногда делают не то, чего хотят, и что угодно можно интерпретировать так, как хочется, не всегда намёки являются намёками. Именно поэтому им надо не молчать. Молчать же гораздо больнее. Арс отрывается первым, смотрит прямо в глаза, и зрачки у него огромные просто, словно он под дозой. Антон не уверен, что не выглядит так же, потому что изнутри его заполняет что-то такое же, с наркотическим эффектом и лёгким чувством эйфории. Арсений кивает, облизывает губы и немного резким движением отступает — ему будто тяжело оборвать касание, поэтому он разворачивается и шагает в сторону ванной, но всё-таки оборачивается на пару секунд. Антон выдыхает и снова приваливается к двери, прикрывая глаза, а затем наклоняется снять обувь, пока Арсений моет руки, вешает наконец свою куртку и идёт сразу на кухню. В раковине одна пустая чашка с разводами от недопитого кофе — и это так в стиле Арса, что Антон даже усмехается, включая воду. На дне уже присох осадок, и его теперь только отмачивать, но у этой кружки в принципе когда-то белая внутренняя сторона давно стала тёмно-коричневой, так что он только заполняет её водой, пока сам моет руки, и достаёт две новые. Меняет воду в чайнике, потому что она тут сто процентов дня три стояла; Антон не уверен, что во время пула команд Арсений часто пил дома кофе, скорее всего, обедал где-то в городе между делами. В этот момент ему кажется, что он Арсения не догонит никогда, но он мотает головой, отбрасывая эти мысли, — если их и озвучивать, то только лично Арсу. Который как раз к этому моменту входит в кухню — всё ещё не переодевшийся, будто не уверен, насколько он тут задержится — садится на табуретку и смотрит. Антона колет под рёбрами мысль, что Арсений может уехать прямо сегодня — что он готов, если что, уехать прямо сегодня. Это почему-то заставляет настроиться сделать всё, чтобы Арс остался, а не мотался из города в город и не бежал непонятно от чего. Хочется, чтобы Арсений банально выспался — и это желание не вяжется с возвышенным и эфемерным, но оно живое, бьётся около сердца и заставляет руки слегка подрагивать. Антон вытаскивает из шкафчика над раковиной пачку чая — его, блять, любимого — и думает, что эта деталь, которой он никогда не придавал значения, на самом деле может оказаться очень важной. Потому что он почти никогда не видел, чтобы Арс пил чай, а тем более такой. Он оглядывается на Арса и натыкается на прямой и полный слишком сильных эмоций взгляд — Арсений смотрит так открыто, словно всего себя протягивает, а за всем этим кажется тень страха обжечься, и Антон, блять, сам не понимает, когда стал мыслить такими фразами. Пока чайник закипает, он не рискует нарушать тишину, но внезапно делает то, на что раньше бы, наверное, не решился — потому что кажется не к месту, кажется, что по-детски. Он подходит почти вплотную, Арсений поднимает голову, всё ещё глядя ему в глаза, и Антон тянется ему за ухо, слегка зарываясь пальцами в волосы, легко гладит кожу, наблюдая, как Арс прикрывает глаза, наблюдая теперь за ним из-под ресниц. Перемещает руку на щёку и там оставляет, едва заметно поглаживая большим пальцем почти под нижним веком. Арсений ловит мгновение, словно боится, что сейчас оно пропадёт, но внутри всё ещё искрит и бьётся от Антоновых слов. Арсений до сих пор не уверен в том, что ему не послышалось, но Антон выглядел таким решительным — и таким отчаявшимся, что в Арсе будто что-то снова надломилось. Он смотрел в удивительные глаза напротив — и думал, сколько в Антоне всего лежало и копилось, если его так прорвало. Арсений вспоминает, что когда-то Антон казался ему простым, абсолютно не загоняющимся, быстрым на решения, — а теперь они в этой точке, в этом моменте, когда оба словно переломаны, но пытаются о чём-то говорить и что-то сделать. Это ощущается странно — как и тот факт, что Шаст снова на его кухне, достаёт пачку с чаем, даже не задумываясь, где она лежит, заливает его грязную, брошенную почти неделю назад кружку, и не выглядит раздражённым. Внутри Арсения всё ещё тлеет горечь от его слов в машине, но хотя бы сейчас кажется, что они немножко могут в чём-то разобраться. Теперь он начинает анализировать Антоновы прошлые действия и думает, что, возможно, в них гораздо больше подтекста, чем могло казаться. Хочется продолжать смотреть на Антона — такого подходящего и неподходящего этой кухне одновременно. Он здесь был уже и не раз, даже на ночь оставался — но Арсений чувствует, что так не было ни разу. Было сонно утром и тягуче вечером, было сладко до дрожи от касаний и горько от тихо хлопающей двери. А вот так — открыто, искренне, словно по обнажённым нервам — не было ни разу. У Антона чёлка вьётся совсем по-мальчишески, и Арсений не может насмотреться, потому что в сочетании с удивительно яркими сейчас глазами это выглядит как искусство, хочется завести себе кабинет и поместить туда Антона — не «Рождение Венеры», но Арсений бы любовался. Тот сейчас такой красивый, что Арс не выдерживает и закрывает глаза, ластясь к чужой ладони, пока шум чайника заполняет пространство. — Чай будешь? — Антон говорит негромко, но его голос удивительно вплетается в окружающие их звуки. — Или кофе сделать? Арс чуть хмурится, прикидывая, на сколько Антона займёт готовка кофе, и коротко мотает головой, не открывая глаз. Рука Антона переползает на затылок, и пальцы почёсывают у линии роста волос, так что Арсений немного запрокидывает голову и всё же смотрит на Шаста. Тот улыбается, но глаза какие-то почти печальные, и Арсения это колет под рёбрами, он хватается за вторую его руку быстрее, чем успевает что-то понять, и обеспокоенно ловит Антонов взгляд. Тот выглядит удивлённым, приподнимает брови, а затем снова улыбается, только уже мягче и осознаннее. Чайник примерно в этот момент стихает, и тишина почти оглушает обоих. — У тебя взгляд такой, будто я прямо сейчас пойду с окна прыгать, — Антон щурится: то ли старается обстановку разрядить, то ли правда не понимает. — О чём ты думаешь? — Арсений не хочет говорить, чего боится, потому что понимает, что сами по себе его слова могут вызвать у Антона чувство вины, а хочется, чтобы Шаст оставался здесь по своей воле, а не из жалости. — О том, что не хочу тебя отпускать. Антон говорит это очень просто, словно сахар просит передать, а у Арсения ёкает где-то внутри, короткой холодной волной эти слова прокатываются по всему телу, и он тяжело сглатывает. Со взглядом это не очень вяжется до тех пор, пока Антон не продолжает: — И о том, что если ты не хочешь того же, то я не смогу тебя держать. — А ты думаешь, что я не хочу того же? — спрашивает, почти не шевелясь, хотя внутри всё замирает и ноет — он не знает, как доказать Антону, что хочет всего, совсем всего, что тот захочет ему дать, лишь бы был рядом. — Я не знаю, Арс, — Антон вздыхает тихо, но заметно, что сдерживается, смотрит в глаза. — Я не знаю, хочешь ли ты, поэтому делаю много того, что, очевидно, тебе не нравится. Не потому, что хочу обидеть, а потому что ты, видно, ждёшь других действий, а я не знаю, каких, пока ты не скажешь. Арсений дышит поверхностно, ощущая, как в левом боку начинает покалывать — то ли от нервов и напряжения, то ли от голода, он же с Питера не ел ничего — но продолжает оставаться на месте. Антон рук от него не убирает, всё так же почёсывает затылок и гладит кожу запястья большим пальцем — и это даёт необъяснимую надежду. Может, у них всё-таки получится? Хотя есть, конечно, но. Даже несколько, начиная от Иры и заканчивая его чувствами, и Арс искренне не знает, что надо обсудить сначала, потому что кажется, всё на всём завязано, и это как вопрос, что было раньше, яйцо или курица. Арсению хочется сказать хоть о чём-то, но он банальнейше не может выбрать, пытается просчитать реакцию Антона на его слова и теряется окончательно. Вроде хочет сказать так много, но по итогу молчит и только смотрит побитой собакой, а Антон тем временем продолжает: — Но я же тоже не говорю ничего, — усмехается, проводит по Арсовой чёлке, убирая её в сторону и зарывается пальцами в волосы, делая ещё шаг ближе и вставая меж его разведённых коленей. — Молчу, как раз потому, что не знаю о том, что чувствуешь ты, и это кажется замкнутым кругом. Хочется его разорвать. — Ты вроде как уже, — Арсений свой голос не узнаёт: хриплый совсем, прочищает горло и несмело улыбается. — Очевидно, ты из нас двоих смелее. — Смелее, — Антон повторяет, смотрит стеклянным взглядом, а потом моргает и ведёт плечом, и Арс переплетает их пальцы. — Да, смелее. Разорвал круг, сказал о своих чувствах, — Арсений коротко облизывает губы, а взгляд Антона меняется, и Арс понимает. — А я до сих пор не ответил ничего вразумительного, да? Он тянет их сцепленные ладони к губам и мягко касается Антоновых костяшек. Те пахнут лимонным мылом и немного сигаретами, а кольцо на пальце холодит губы, но Арс не отрывает взгляда от его лица, ловя каждую эмоцию. В груди собирается комочек, который уже не давит так сильно, как раньше, он значительно меньше, и Арсений чувствует в себе наконец силы говорить обо всём, о чём молчалось. — Я раньше не говорил, потому что… — слова подбираются с трудом, но Антон не перебивает, смотрит, как Арсений отводит взгляд, рассматривает их переплетённые пальцы. — Смотрел на тебя со стороны. Ну, когда уезжал, да и вообще. Когда мы были... не здесь и не в Питере. Рядом с тобой столько людей, Тох. Арс запинается снова, теперь молчит дольше, хмурясь и пытаясь выстроить сумбур в голове в нужную последовательность. По ощущениям всё перемешивается, и изначально он хотел сказать вообще другое, но мысль за мысль зацепилась, вытащила это, и теперь Арс не уверен, как будет соединять одно с другим. — Понимаешь, я смотрю на тебя, и мне всё время кажется, что я тебя торможу, сковываю, — ну точно, говорит вообще не то, хотел же обойтись какими-то общими словами, не заходить так издалека, а тут вот, сидит и высыпает всех сидящих внутри тараканов. — Ну правда, зачем бы тебе всё это, если проблем будет больше, чем радости? — Антон молчит, Арс на секунду поднимает взгляд и тут же снова отворачивается, ощущая себя нашкодившим котёнком, даром что Шаст младше его почти на десяток. — С Иркой-то проще явно… — Проще. Антон резко выплёвывает слово, словно оно жжётся внутри, и это так неожиданно, что Арсений вздрагивает, точно от удара. Он смазанно кивает, кусая губы, и внутри поднимается отвратительная жалость к самому себе, которая всё это время мирно там дремала. Арс и не думал, что она имеет такую силу, но с Антоном у него всё и всегда слишком. Вот и сейчас он мечется между мыслью о том, что Шаст ошибается, и ему все эти сложности — тем более с их медийностью — совершенно не нужны, и мыслями о том, как же глупо это всё звучит, учитывая, что Антон пятнадцать минут назад признался ему в любви. Хочется убежать от всего этого подальше — Арсений удерживает себя на месте, потому что так он делал очень часто, и из-за этого они здесь. — Арс, — голос Антона резко как-то теплеет, и Арсений поднимает голову, натыкаясь на грустный, но наполненный нежностью взгляд. — Знаешь, я же могу тоже сказать, что тебе всё это будет сложно и не нужно. Нет! Дослушай, пожалуйста. Я тоже могу так сказать, потому что мы оба знаем, что у меня бреда в голове не меньше, и загоны свои тоже имеются. И я могу сказать, что тебе это нахрен не сдалось, что это может разрушить твою карьеру, если что-нибудь пойдёт не так — и за это я на самом деле переживаю, Арс. Я тебе больше скажу, очень долго примерно такими мыслями я себя и останавливал от каких-либо громких слов. И я всё ещё не знаю, нужно ли тебе всё это. Но… Арсений подбирается весь, формулируя в голове тираду о том, как ему на самом деле нужен Антон, потому что по ощущениям по нему катаются туда-сюда всё время, что они ходят друг вокруг друга, на Антохиной машине. Но ждёт, что Шаст скажет дальше. — Но раз ты так говоришь сейчас, то я могу предположить, что нужно. Арс выдыхает, стискивая Антоновы пальцы, и жмурится снова. Слова жгут язык, хочется произнести, но он только кивает — часто-часто. И Антон снова возвращает ладонь на его затылок. Они опять молчат, собираясь с мыслями, а Арс осторожно поднимает голову и смотрит. Двигаться не хочется совершенно, и Арсений просто замирает, глядя в болотистого цвета глаза, не может найти в себе сил подняться или хотя бы отвести взгляд, и Антон отвечает тем же: всё так же держит ладонь на его затылке и мягко поглаживает большим пальцем другой его запястье. Арс чувствует, будто его поймали в ловушку, хотя сам держит Антона за руку — и это ощущение не кажется плохим, оно просто есть, и Арсу даже нравится, но хочется чего-то другого. Хочется быть ближе, касаться самой души и ощущать в это время тепло тела. Это странно, Арсений уже сейчас не помнит, как плохо ему было двадцать минут назад. То есть помнит, что было, помнит вкус сигарет на языке, но не помнит, не может воспроизвести это удушающее чувство в ту секунду, когда он глядел на Шаста в машине, и в голове билась мысль о том, что Антону он по-банальному не нужен. Абсолютно, совершенно точно, никак. Может быть, как коллега, как друг, как тот, с кем можно потрахаться, если захочется, но — в масштабах отношений не нужен. А сейчас Арс воскрешает эти мысли и уже не может в них поверить. Прямо перед ним тот Антон, который сказал, что любит, и Арсений не знает, хорошо или плохо то, что он поддаётся. Падает в эту веру, в это чувство. Вспоминается, что он Антону никак не ответил. А он просто не смог найти достаточных слов, потому что то, что говорил Антон, ело его самого, и хотелось об этом сказать, но повторять за ним не позволило что-то внутри — любые слова казались — и кажутся — недостаточными, словно мгновенно словарный запас сократился до междометий, и осталось только выражать эмоции тактильно. Антон внезапно отстраняется, напоследок проведя по его щеке пальцами, и ободряюще улыбается, разворачиваясь к чайнику и доставая две кружки. Пока Антон заваривает чай, Арсений разглядывает его спину, скрытую за мягкой тканью светлой толстовки, и думает, что должен начать говорить хоть что-то, иначе они из этого всего не выберутся. Антон ставит перед ним кружку с чаем, а сам садится на табуретку рядом, оказываясь прямо напротив, осторожно берёт кружку за ручку и, придерживая с другой стороны за самый край, немного отпивает, а потом снова берёт его за запястье. Он держит осторожно, мягко пробегается пальцами до локтя, едва касаясь, так нежно, что у Арсения что-то захлёбывается внутри. А Антон на него не смотрит, пристально разглядывает их руки, останавливает пальцы на сгибе локтя, немного придерживая его руку у запястья, словно пытается поверить в реальность происходящего. Молчание снова затягивается, за окном быстро темнеет, а они свет не включали и сейчас сидят в уютном полумраке — ещё несколько минут, и Арсению будет сложнее смотреть Антону в лицо даже в линзах. Но ему кажется, что это к лучшему, — говорить о чувствах он совсем не привык, а жаловаться Алёне и страдать в одиночестве не то же самое, что рассказать Антону о том, что его жрёт изнутри каждый день. Поэтому Арсений как будто бы ждёт, хватается за каждую новую мысль и потихоньку уплывает в своей голове от темы разговора, словно оттягивает момент, когда начнёт говорить. Антон смотрит Арсению в лицо, ощущая, как внутри всё переворачивается. В синей полутьме кухни Арсений выглядит тенью, мрачным и несчастным — и Антону за него тяжело, но он решительно отгоняет ненужные мысли, потому что если сейчас им поддастся, то они снова пойдут по этому замкнутому кругу. Антон боится, что Арсений однажды этого не выдержит. — Ты прав, — голос Арса раздаётся так неожиданно и так тихо, что Антон не сразу улавливает, а тот неожиданно поднимает взгляд, и Антон не уверен, что Арс его чётко видит, но решительности в нём по самую макушку. — Мне нужно. Кажется, так сильно нужно, что я не выдерживаю, Тох. Прости, что не говорил раньше. Антон сглатывает. Слова Арса кажутся сном, потому что Антон топтал сомнения и страхи последние полчаса, но, оказывается, не думал, что так может быть на самом деле. И сейчас хочется утащить Арса в спальню и просто лежать рядом ближайшую вечность, и чтобы он тихо и уверенно сказал, что хочет с ним отношений. Чтобы это было настолько убедительно, что Антоновы тараканы в страхе забились подальше и не вылезали бы. Но он понимает, что до этого им далековато, и у обоих очень многое не сказано и не выслушано. Поэтому Антон не перебивает, а, когда молчание затягивается, и он уже хочет ответить, Арс продолжает: — Антон, я… — он запинается, жуёт нижнюю губу и в целом выглядит настолько горьким, что у Антона начинает тянуть в грудной клетке. — Я люблю тебя. Давно. И сильно, — Арсений глубоко вдыхает, и его голос звучит не громче шороха. — Но быть на третьем месте попросту не смогу. Антон шумно тянет носом воздух, прикрывая глаза. Он совсем забыл, что не рассказал Арсу о том, что расстался с Ирой, — хотя, чёрт, он даже не уверен, в какой момент их отношения с ней стали какими-то фиктивными и картонными, просто не помнит этого момента перехода. А Арсений… он же должен знать, Антон хотел рассказать ему ещё вчера, когда утром поговорил с Ирой, но почему-то не вышло, забыл, не было момента — и ещё тысяча отговорок, которые не отговорки. А Арс тем временем продолжает, кажется, считает необходимым что-то до Антона донести, и тот слушает, почти затаив дыхание, ждёт, когда сможет, не перебивая, сказать необходимое для них обоих. — Не смогу не потому, что она мне не нравится, — Арсений делает очень маленький глоток чая, и Антон даже без света видит, как он морщится, но пьёт ещё, говорит, не повышая голоса. — Не смогу, потому что сожру себя сам, пока буду где-то ещё вне твоего поля зрения. Антон, я лучше всего на свете придумываю причины, по которым не нужен людям. И, если каждый раз я буду смотреть на вас, а потом ты будешь подходить ко мне, меня просто разорвёт. Я не смогу так жить, — он замолкает на секунду, а потом добавляет уверенно, хоть и тихо: — Но любовь это не эмоция. И это обещание я не заберу. Антон отпускает его руку, встаёт с места, чуть скрипя табуреткой, идёт в коридор и щёлкает выключателем. На кухне загорается свет, и Шаст чувствует секундный укол вины, когда видит, как Арсений жмурится и трёт глаза. Антон снова садится на своё место и, вдохнув, говорит, стараясь не выдать, что хочется немножечко радоваться такому развитию событий: — Мы с Ирой расстались. Арсений замирает, перестаёт даже глаза тереть и, всё ещё щурясь на свет, смотрит на Антона, будто ищет подвох. В его глазах бегущей строкой «правда? не врёшь?», и от этой уязвимости у Антона щемит в груди, хочется притянуть Арса к себе поближе, обнять всем собой и убедить в том, что да, он серьёзно, да, уверен, да, хочет. — Вчера, — продолжает Антон, старательно сдерживая порыв улыбнуться растерянному выражению Арсова лица. — Утром ещё, до моторов. — Почему? — в голосе Арсения звучит что-то непонятное, и смотрит он недоверчиво, но не может скрыть облегчение и толику радости. — Я всё утро думал о том, что надо с тобой наконец поговорить, — честно говорит Антон, отводя взгляд; почему-то сейчас слова собираются в какие-то детские формулировки, хотя именно так и было. — А потом зашёл на кухню, а там она. И я понял, что хочу, чтобы там был ты. Арсений сглатывает и тоже отводит взгляд, упирается им в собственные пальцы, держащие кружку, а Шаст не может прочитать по его лицу, что он думает. Хочется спросить об этом; начинает казаться, что переборщил, что мог бы подождать и помолчать, зачем так вот всё вываливать, а если Арсений не хочет такого, если он согласен только на что-то меньшее. А потом Арс улыбается, и у Антона все мысли из головы вылетают. Потому что он смотрит, как Арсений, точно воробей, подтягивает колени к груди, умещая пятки на узком сидении табуретки, держит кружку тонкими пальцами и вообще выглядит таким тёплым, что Антон расплывается внутренне лужицей. — А я сейчас думал, — Арсений начинает говорить, и Антон этого снова не ожидает — думает, что стоит всё-таки привыкать. — Думал, что ты очень правильно смотришься на моей кухне. Антон едва не давится чаем, который только отпивает, и Арс поднимает на него немного слезящиеся из-за резкого света глаза. Арсений всё ещё улыбается, а Антон не может перестать на него смотреть: тот такой уютный, и это банально не даёт думать. Антону раньше казалось, что он такое пережил в старшей школе, когда даже Димка над ним ржал из-за этого, но этот момент всё равно не хочется менять ни на что на свете. Хочется продолжать на Арсения смотреть — а если он будет продолжать говорить такие вещи, то желательно не только смотреть, конечно. Шаст хихикает внезапно, проводя параллели в своей жизни, и ловит удивлённый немного взгляд, но мотает головой. Не говорить же, что его жизнь становится похожей на кухонную драму. Вот только Арсений грустнеет как-то резко, и у Антона падает сердце. Арс делает глоток, блуждает взглядом по пустому столу, избегая смотреть на Антоновы ладони, лежащие рядом, и создаётся ощущение, что Шаст снова чего-то не заметил. — Что такое? — спрашивает он, устав молчать. — Арс? — Тебе с ней хорошо было, — Арсений пожимает плечами, и Антону хочется совсем легонько его стукнуть — и поцеловать. — Хорошо, — он не отрицает, потому что она ему подруга всё-таки. — Но люблю-то я тебя. Арсений глядит на него с какой-то странной эмоцией в глазах, а Антон отвечает спокойным взглядом, надеясь передать эту уверенность хотя бы так — и очень желая, чтобы Арс ему поверил. — Любовь бывает разной, — тянет Арсений совсем уж тихо, а Антон хмурится. Нет, он прекрасно знал, что просто не будет, осознавал это, и даже сейчас нет желания бросить всё, потому что как ни крути, а Арсения он правда любит. Но вот такой резкий переход сбивает с толку, и Антон пытается восстановить цепочку в голове, снова ищет слова, чтобы убедить Арсения в нужности, — господи, сколько же они наворотили. Арсений смотрит, как Антон механически крутит браслет в пальцах — зажимает большим одно место и слегка дёргает кистью, чтобы он закручивался вокруг неё. Такое знакомое простое движение, но Арсения пробирает насквозь. Так Антон делает перед интервью и перед концертами, когда волнуется при разговоре с кем-то: стаскивает и надевает кольца, крутит браслеты, теперь уже совсем не многочисленные. Арс сглатывает, в горле оказывается неожиданно сухо, а у Антона взгляд расфокусированный и пустой совсем. Арсений напоминает себе, что он, блять, взрослый человек, а ведёт себя как закомплексованный школьник. Напоминает, что не надо испытывать чувство вины за то, что он делится с близким человеком эмоциями. Напоминает, что молчание бьёт больнее. — Ты прав, Арс, любовь бывает разной, — говорит Антон тихо, всё ещё не отрывая расфокусированного взгляда от столешницы и продолжая крутить браслет, но потом резко ловит его и поднимает голову. — Но что ты хочешь этим сказать? Что я ошибаюсь и на самом деле люблю её? Ты об этом подумал, да? Арсений не знает, что сказать, на самом деле. Смотрит на Антона растерянно и не знает, как сформулировать свои мысли, чтобы тот на него не накричал и не разочаровался в нём. — Вы выглядели всегда как прекрасная парочка, Тох. Я не знаю, какие у тебя к ней чувства, правда не знаю и не могу решать, но если смотреть со стороны… — Ты же, блять, актёр, — Антон говорит ровно, не повышает голоса, не меняет интонацию. — Ты же знаешь, как легко такое играется. К тому же, когда-то же мы и правда встречались. А потом я встретил тебя. Арсений поджимает губы и утыкается взглядом в свои пальцы. Да уж, он помнит, когда Антон с Ирой везде ходили вместе, помнит, как Шаст знакомил его и Серёгу с ней. Тогда они и правда выглядели мило, и Арсений тогда даже выдохнул, потому что в тот момент подумал, что ему будет проще держать себя в руках, раз у Антона есть девушка, и он её вроде как любит. А потом у них началась вся эта катавасия, и Арс совсем потерялся в том, когда стал избегать Иру целенаправленно, когда стал верить Антоновым губам, а потом плеваться ядом от осознания собственной вторичности в его жизни. — Арс, — Антон вздыхает, надевает браслет и наклоняется немного вперёд, перехватывая его руки своими. — Послушай, пожалуйста. Я виноват в том, что тянул с этим так долго. И перед тобой, и перед ней. И я понятия не имею, как смогу ей в глаза смотреть, когда она вернётся из Воронежа, но потерять такого друга будет больно. А ещё будет больно потерять из-за этого тебя. И одна часть меня говорит, что я это заслужил, потому что мучил тебя и себя неизвестностью. А вторая спорит с ней, топая ногами и подкидывая сценарии, где мне придётся продолжать работать, видя разбитого тебя постоянно. Без возможности коснуться. И это болит тоже, и за это я должен просить у тебя прощения. Арс переворачивает ладони, переплетая их пальцы, а затем поднимается с места и неожиданно для Антона опускается к нему на колени. Тот даже охает, но придерживает, чтобы не свалился, прижимает к себе — и в этом был бы сексуальный подтекст, но Арсений просто заводит их сцепленные руки себе за спину и дожидается, когда Антон его обнимет, а затем обнимает сам. Тычется носом куда-то в изгиб шеи, вдыхает запах улицы, немного Антонова шампуня и его собственный, ни с чем не сравнимый запах. Это успокаивает рвущееся наружу сердце. — Прости меня, — Арс не повышает голоса совсем, говорит на самое ухо, а сам глаз не открывает. — Прости меня тоже. За то, что тянул, за молчание и за все эти сомнения. — Ты не должен извиняться, — Антон гладит его по лопаткам, крепче прижимает к себе и тоже говорит совсем тихо. — Должен, Тош, — Арс изменяет самому себе, знает, что Антона бесит это сокращение, но внутри так много нежности, смешанной с отчаянной болью и облегчением от надежды на решение их проблем, что эмоции вырываются в такую вот форму, и он даже ждёт, что Шаст его стукнет — шутливо или серьёзно, — но этого не происходит. — Должен, потому что я тоже виноват. А ещё, — Арс прижимается носом к его виску и вдыхает, как перед прыжком. — Я должен сказать, что всегда тебя прощаю — и простил, как только увидел. Арсений чувствует, как его прижимают ещё ближе, рёбра начинают немного ныть, а ноги затекать, но он тоже крепче обхватывает Антоновы плечи и шумно дышит в шею. — Как ты можешь меня прощать… Голос Антона звучит на грани слышимости, Арсений напрягает слух, а, когда понимает смысл, отстраняется, но только чтобы посмотреть Шасту в глаза. Несколько секунд он молча изучает его лицо. Глаза у Антона поблёскивают, а ещё Арсений не может точно определить эмоцию, но по голосу и так понимает — ощущает скорее. Он прижимается лбом к Антонову лбу и выдыхает в самые губы: — Точно так же, как и ты. С надеждой на лучшее, Антон. Антон молчит несколько секунд, а потом сжимает его плечи, заставляя отстраниться. Взгляд у него неожиданно серьёзный — чересчур серьёзный, словно прямо сейчас он понял для себя что-то необычайно важное. — Арс, — голос Антона тоже не предвещает ничего хорошего, и Арсений хмурится, неосознанно стискивая пальцы на его толстовке. — Я упоминал раньше и должен пояснить сейчас. У меня нет никаких гарантий, — в противовес тону Антон тянется поправить Арсову чёлку и пальцем разглаживает морщинку на его лбу. — Я очень хочу верить, что всё получится, очень хочу не проебать тебя, потому что ты… Ты — это вся причина. Но важно, чтобы ты понимал, что гарантий нет. Я не могу точно сказать, что будет дальше — со мной, с тобой, с нами. И говорю это сейчас не чтобы убедить тебя в необходимости расставаться. Говорю, потому что хочу быть с тобой честным. Настолько, насколько могу. Арсений разглядывает его лицо, а Антон не может прочитать совершенно никакие эмоции, и это напрягает. Кажется, вот сейчас Арсений решит что-то для себя, что-то плохое, и Антону придётся с этим дальше жить. Но он в то же время понимает — жалеть не будет. Будет горько и больно, но жалеть о том, что он сказал сейчас, он не будет, потому что это решение нужно принимать, осознавая все риски. Если Арс сейчас решит, что он не готов ко всему этому, то Антон его отпустит. Потому что идти против Арсовой воли он не может — не может себе позволить. — Мы оба плывём в неизвестности, Тох, — Арсений говорит это, а его пальцы расслабляются, он снова обнимает Антона за шею, прижимаясь ближе. — Как и все люди. Потому что инструкции нет, но знаешь… Если мы ничего не попробуем, я буду жалеть до конца жизни об этом. — А если тебе будет больно? — Антон боится этого больше всего, что Арс не вывезет в будущем. — Если будет очень плохо, так, что лучше бы не начинать? — Значит, мы попытаемся, и это будет результат. Если не делать ничего, то проебём всё с вероятностью в сто процентов. А если попытаемся и проебём, то в пятьдесят. Я думаю, это лучше, нет? Арсений не видит, как меняется Шастов взгляд, но чувствует краткий рваный выдох на своих губах — а затем Антон его целует. Не резко, не отчаянно, как было раньше. Мягко и осторожно, бережно даже, не углубляя поцелуя, касается одними губами, не переходя грань. И это ощущается тактильной благодарностью — Арсений думает, что это он должен Антона благодарить, если бы тот не был смелее, то, возможно, они бы сейчас не сидели здесь, не разговаривали. Поэтому он отвечает так же спокойно, поглаживает Антонов затылок, переходя на плечи, наслаждается просто его присутствием, хотя знает, что лучше бы им переместиться куда-нибудь в место поудобнее, — скоро Антону станет слишком тяжело. И правда через какое-то время Антон разрывает поцелуй, поглаживая Арсову щёку, и едва заметно напрягает мышцы на ногах. Арсений коротко улыбается и касается губами его носа, а затем поднимается с его колен. — Пойдём в спальню, — говорит негромко, тянет Антона за собой и видит смешинки в его глазах. — Что, прям так, даже на свидание не позовёшь? — Антон улыбается, и Арсений чувствует, как дышать становится легче. — А я уже водил, имею право, — смеётся он, ведя Антона за руку в коридор. — Когда это? — Антон щёлкает свободной рукой по выключателю, гася на кухне свет, а затем дёргает Арса на себя, тормозя его, и прижимает к стене — совсем осторожно, но уверенно. — А чем тебе Барнаул не понравился? — Арсений откидывает чёлку со лба коротким взмахом головы и глядит с хитринкой в Антоновы глаза. — Это год назад было, — Антон щурится, ощущая, как пустота внутри всё быстрее затягивается от мысли, что вот он, Арс, расслабленный, стоит сейчас рядом и, кажется, ему доверяет. — Так мы после этого много где были, — Арсений улыбается. — В Питере вон недавно, чем не свидание? — Ты не выпускал меня из квартиры, — Антон наклоняется ближе, обнимая за талию, а Арсений поддаётся, наконец чувствуя себя на своём месте, а ещё голос на самое ухо уже даже не возмущается, не смеётся — звучит благодарно. — Тебе понравилось. — Да, — Антон выдыхает это почти беззвучно, но Арсений улавливает. Шаст вспоминает те самые выходные в Питере — и на душе действительно делается спокойнее, потому что тогда они на самом деле очень долго были просто рядом. И это было лучшим за весь адский месяц — после пандемии всё ещё ощущается нехватка личного общения, Антон постоянно боится, что Москву снова посадят на карантин и придётся опять сидеть по разным городам. Поэтому каждый раз, когда у них была возможность остаться в одной квартире вдвоём, он лез к Арсу постоянно, касался, обнимал — пытался насытиться. И оттого время в разлуке и непонятных недоссорах тянулось медленно, ощущалось гирями на ногах. Арсений так к нему прижимается — всем телом, плотно, словно боится, что Антон сейчас растворится в воздухе как Чеширский кот. Антон вспоминает его слова тогда, перед финальным мотором команд, важные слова, которые Арс выдохнул в трубку, сидя в аэропорту города, где живёт его дочь. Сейчас, когда его толстовку стискивают до побелевших костяшек, эти слова ощущаются физически — наконец-то ощущаются. И Антон прижимает к себе в ответ — потому что тоже скучает, хоть и не должен, хоть и говорил себе раньше, что он мразь последняя, что мучает всех вокруг. И всё равно — скучал и скучает. А Арсений поднимает голову, немного отстраняясь, касается его подбородка и целует, осторожно, словно думает, что не имеет на это права, но так голодно, что у Антона колени едва не подкашиваются, и он держится за Арса, лишь бы не рухнуть тут же от эмоций, отвечает, подаваясь вперёд. Арсений делает шаг назад, тянет его за собой и упирается спиной в стену, а Антона ведёт от этого — потому что, чёрт возьми, Арсений подставляется. Это будоражит кровь, сам факт того, что Арс позволяет ему это, сам ведёт руками по его талии, цепляет край толстовки, но под неё не лезет, словно хочет сохранить интимность момента, не опошляя его. И Антон тянется следом, жмётся ближе, но не углубляет поцелуй, чувствуя, как внутри поднимается волна нежности, и хочется зацеловать каждый участок Арсовой кожи, окутать собой, показать, что он — тоже. В этот момент Арсений резко отталкивается от стены и меняет их местами, не позволяя, однако, Антону запутаться в ногах и рухнуть, врезается в него грудью, прижимая к стене, смотрит в глаза как-то хищно, но с новой эмоцией, которую Антон не может распознать. Арсений улыбается на его приподнятые в удивлении брови, снова целует, на этот раз напористее, запускает-таки ладони под ткань, оглаживая бока. Антон, сам от себя не ожидая, млеет под этими прикосновениями, чувствует жар, прошедший вдоль позвоночника, от ощущения тяжести Арсова тела — совсем как в той фантазии, и пускай сейчас Арсений привычно ниже, какая разница, если он спускается поцелуями к шее, лижет кадык и оставляет едва-едва заметную метку около ключицы. Антон откидывает голову, даже не думая говорить о возможных следах на теле — хотя, наверное, надо бы. Чужие губы ощущаются на коже невыносимо здорово, дышать выходит через раз, а Арсений, кажется, наслаждается произведённым эффектом. — Лучше, чем в фантазии, да? До Антона не сразу доходит смысл сказанных слов, но как только доходит, он распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то. Арсений не позволяет, опаляет дыханием ушную раковину, слегка прикусывает мочку и сводит с ума голосом. — А ты, — Антон сглатывает, прикрывая глаза. — Ты специально тогда скинул… Фотку. Хотел вызвать реакцию. — М-м, я всегда хочу вызвать у тебя реакцию, — тянет Арс, трётся носом об Антонову щёку, и это короткое проявление нежности практически снова выбивает весь воздух. — Но тогда — да. Хотел добиться конкретного. Думал, ты меня сразу пошлёшь, когда позвоню. — А я не послал, — Антон пытается успокоить дыхание, мягко поглаживает Арсения по спине. — А ты не послал. Арсений утыкается ему в плечо носом, и Антон слышит, как тот зевает, поэтому наконец отталкивается от стены, находит в себе силы отстраниться и взять Арса за руку. Тот смеётся, но позволяет увести себя в спальню и даже подтолкнуть к кровати, а на ехидное «разденешься сам или помочь?» жмёт плечом и смотрит искоса, щуря глаза, но всё-таки спокойно переодевается наконец и ползёт под одеяло. Этот их мгновенный разгон от жарких касаний и шумного дыхания до нежности и обратно всегда нравился Арсу. Каждый раз он ощущает такой прилив сил просто от осознания, что они всё ещё так могут, хотя сегодня, конечно, тело берёт своё. Мышцы расслабляются, и до него доходит, как же сильно он устал, — эмоции тоже съедают много сил, но к этому он никак привыкнуть не может. Он смотрит, как Антон находит в его шкафу какие-то футболку со штанами, тоже стаскивает с себя уличную одежду — Арсений тихо радуется отсутствию у Шаста смущения — и ложится рядом. Единственное, что Арса настораживает, это то, что Антон прежде чем его коснуться, на мгновение замирает, а потом мотает головой и всё же придвигается ближе. Голова соображает уже с трудом, но он всё же вычленяет из скопища мыслей нужную. — Ты со мной осторожничаешь. Говорит шёпотом, разворачиваясь к Антону всем корпусом и перекидывая через него руку. Арсений не упрекает, просто констатирует факт и глядит, как Антон задумчиво кусает губу, а потом выдыхает. — Да, есть такое, — он жмёт свободным от Арсовой головы плечом. — Осторожничаю уже, наверное, по привычке. Я же раньше очень боялся что-то сделать, что тебе не понравится, так что сейчас мне каждый раз нужно пару секунд, чтобы убедить себя, что это, ну… Не сон. Арсений сглатывает, поднимает руку и проводит по его носу сверху вниз, от бровей до маленькой родинки, а затем мягко надавливает. Такой детский жест, но от него Антон словно расслабляется, перехватывает его ладонь и переплетает с ним пальцы. Арсений снова зевает — короткий беспокойный сон прошлой ночью, поезд и эмоциональная встряска не сделали организму лучше, и как только он почувствовал возможность отдохнуть, так сразу сознание радостно Арсения оставило. Он тычется Антону носом куда-то в плечо, оставляя их сцепленные пальцы на Шастовой груди, и ощущает, как медленно проваливается в сон. Мысли ворочаются всё медленнее, он на грани сна чувствует, как Антон поглаживает кожу большим пальцем, — знакомое движение, тот всегда так делает, и это усыпляет Арсения окончательно. Последней осознанной мыслью остаётся — у них, кажется, всё будет хорошо.