Роза ветров

— Когда я тебя снова увижу?

      Начало октября. Воскресенье. 15:47. Страна *утеряно* — Город Демона — Лазурный небоскрёб       Миэль стоял перед панорамным окном в конце сумрачно-серого коридора, на сорок седьмом этаже самого высокого небоскрёба в Городе Демона. Под ногами открывался пленительный, завораживающий до жуткого страха под рёбрами вид. Напротив поднимались к пасмурному небу упрямые небоскрёбы, между ними ютились низенькие домишки в едва ли десять этажей, собой напоминая просто россыпь разноцветного песка. Текли узенькие ручейки машин, снующих по дорогам. Город дышал, содрогался в мощных конвульсиях пасмурного сердцебиения. Вот-вот сорвётся дождь.       Омега закусил губы, прикасаясь к стеклу рукой, чтобы почувствовать его прочность. Инстинктивный страх высоты сжался в совсем тугой комочек, чтобы Миэль отступил. Но он стоял, продолжая смотреть. В голове промелькнули размытые фантазии, вопросы. Насколько долгим было бы такое падение? Было бы больно упасть? Сердце может вообще остановилось бы в падении. Миэль закусил губы, вспоминая, как отец пообещал его вышвырнуть из окна. — Вызвал меня в свой офис, что он от меня хочет? Будет смешно, если действительно вышвырнет. Аин расстроится... Этот упырь златовласый, наверное, тоже.       Миэль постоял ещё немного, поправил растрёпанные волосы на одну сторону, стараясь их уложить, но смирился и прошёл к ближайшей двери. Из чёрного матового стекла она неслышно пропустила омегу в приёмную, наоборот выполненную в белых тонах. Молча раскланявшись с секретарём, Миэль спокойно, без стука вошёл в кабинет отца. Мужчина лет сорока, стоявший у окна, высокий, статный, без единой седой волосинки в ярко рыжих, придирчиво уложенных переливах, обернулся. Черты лица яркие, брови и ресницы густые, игрение. Несмотря на несколько возрастных морщин, мужчина был безукоризненно красив и привлекателен. Каждое его движение: взгляд, жест, недовольный выдох, сосредоточенность каждой мышцы лица — завораживали до лёгкого благоговения. Он был столь властен, сколь и жесток. И, несмотря на это, как же отец и сын были похожи! Они одинаково озлобленно посмотрели друг на друга одинаково глубокими зелёными глазами, одинаково скривились, одёргивая рубашки, белые, закатанные к локтю, словно бы рукой одного человека. Что-то подскочило внутри Миэля, пустилось в истошную панику и столь же внезапно замерло. — Добрый день, — эмоционально прошептал омега, отодвигая ногой стул и усаживаясь за вытянутый стол.       Он знал каждую мелочь, каждую деталь неосновного кабинета отца. Миэля принимали только тут, чтобы предприимчивый парень ничего не стащил. Осталось только бегло оглядеть комнату, проверяя, всё ли на местах. Всё. За столом было десять чёрных неудобных стульев. У фикуса в большой кадке в углу пятнадцать крупных листьев. На стенах всё так же семь картин. Один безукоризненно отглаженный пиджак Церада на спинке стула во главе стола, в его нагрудном кармане очки и чёрный платок. — Как проходит твоя учёба? — Вновь схлестнулись взглядами. — Чудесно. Зачем вызвал? — Ты выходишь замуж.       Миэль приподнял брови, сжимая рукой лямку от своей сумки. Вновь упало внутри что-то и резко же поднялось, как встал сам омега. Он отвернулся и молча направился к выходу. Но внезапно замер, едва прикоснувшись к дверной ручки и берясь за горло. Дыхание резко пропало, оставляя только бесцельные попытки вдохнуть. Омега зажмурился, постаравшись вернуть контроль над собой. Он повернулся к отцу, отчаянно сопротивляясь его доминанте. Глубокий запах озона, как в горах, насыщенный и яркий, притягательный, ударил в лёгкие. Но титаническим усилием воли, собирая все силы, что вообще есть, Миэль остановил давление. Вспухшие до предела из-за чужих феромонов железы в шее, что сильно передавили горло, вот-вот и довели бы его до кислородного обморока. Однако отёк частично спал, позволяя слабенько вдохнуть. — Я на тебе не отыгрываюсь в полную силу, заметь, — сказал мужчина, бесстрастно смотря в глаза сына. — Да я прям чувствую, — прошептал Миэль.       У него чуть-чуть дрожали колени, руки от нагрузки, что внезапно получило его тело. Противостояние доминанты никак не завершалось, а Миэлю всё тяжелее было удерживать свои феромоны активными. Отёк пошёл уже и от нагрузки, вновь постепенно сдавливая горло. — Не заставишь, можешь хоть задушить или в окно вышвырнуть, — прошептал Миэль.       Он думал, что у него в сумке сейчас лежит кислородный баллончик, в котором осталось кислорода на пару вдохов, но он чувствовал, что железа так вспухла, что сейчас это не поможет. Вообще ничего не поможет, а силы постепенно заканчивались. — Мне ничего не стоит задушить тебя, а так же всех, кто тебе дорог. — Церад приподнял брови. — Меня бесполезно шантажировать. У меня ничего не осталось. Спасибо, отец, я тебе очень благодарен. Прям сил нет. — Наивно. Жаль будет твоего любимого друга.       Миэлю что-то ударило в голову прямо изнутри, в самый затылок. Стало резко так больно, что он пропустил вдох и более не смог себя контролировать. Воздух, переполненный феромонами альфы, ворвался в лёгкие. Шея вновь отекла. Миэль схватился за неё руками, попытался воспротивиться, но мужчина надавил в полную силу. Кровь, не отливающая от мозга, гулким пульсом застучала в ушах и висках. Миэль рухнул на колени, держа руки у горла и отчаянно, сипло кашляя. В лёгких разгорелась адская боль, что на глазах навернулись слёзы. — Ты можешь согласиться и всё это закончится.       Миэль не ответил, сжал зубы. Чувство самосохранения подобралось к языку горьким привкусом, но он был готов даже потерять сознание, вовсе умереть, лишь бы не поддаться отцу. Перед взглядом поплыли глубокие фиолетовые и жёлтые кольца. Омега согнулся над кафелем, прикасаясь к нему уже лбом. В ушах нестерпимый шум сердцебиения. Секунда. Две. Он постепенно теряет сознание, но внезапно в лёгкие врывается воздух. Он безумно холодный, даже обжигающий.       Кашляя, омега упёрся предплечьями в пол, кладя на них голову и судорожно вдыхая, стараясь захватить как можно больше воздуха. С длинных ресниц на кафель упало нескольких крупных слезинок, разбившихся на мелкие бисеринки. Гул в ушах прошёл. Слух уловил сначала неразборчивые фразы, но голос... голос был таким знакомым. Миэль вновь шумно вдохнул, резко раскрывая глаза до самой боли. Он рывком сел на коленях, протирая глаза запястьями. — Ты совсем с ума сошёл? Убьёшь его, и? — Голос резкий, высокий и столь же властный. — Мне не нужен ребёнок, которым я не могу воспользоваться, — бесстрастно ответил Церад.       Но Миэль совсем не вдумывался в сказанное. Он смотрел на человека перед собой. Это был Хельхейм. Мужчина закрыл собой сына, спокойно смотря в глаза бывшему мужу. Хель оказался, как всегда холоден, но и как всегда безупречен. В бежевом костюме, в длинном сером пальто на плечах, невозможно строгий, он держал в руках папку с бумагами и мягкие серые перчатки. Глаза цвета звезды смотрели холодно, без единого блика, из-под длинных пушистых ресниц.       Руки у Миэля задрожали. Он не верил своим глазам, своим ушам, обонянию — всему своему телу. Тяжело поднявшись на негнущихся ногах, он прижал руки к своей груди. Вновь навернулись слёзы. Парень сглотнул, протягивая руку к отцу-омеге, и прикоснулся изящными пальцами к пальто. Пальто было ещё холодным после пасмурной атмосферы вне небоскрёба. Хельхейм только пришёл, защитил... настоящий.       Закусив губы, чтобы не проронить слова и всхлипа, Миэль резко обнял отца, вжимаясь в его спину и до боли жмурясь, медленно вдыхая глубокий запах розы. Хель и не вздрогнул, словно не заметил, только опустил тёплую изящную руку на запястья сына, поглаживая большим пальцем. Его прикосновения, спокойные, аккуратные, болезненно отозвались в сердце. Миэль улыбнулся, чуть-чуть дрожа и не веря своим ощущениям. Сон ли это? Пускай сон, пускай наваждение, пускай всё, что угодно, но лишь бы оно не закончилось. И Миэлю было плевать на всё: на разговор, на отца-альфу, на то, что его хотят выдать замуж. Он просто не мог думать ни о чём другом. — Миэль, выйди, пожалуйста, — попросил Хель, — разговор не для твоих ушей. — А?       Миэль сделал вид, что не слышит. Ему не хотелось выпускать отца, словно он может вдруг исчезнуть, и омега снова останется один. Осознание этого пугало до мерзкой холодной дрожи в животе. Однако Хельхейм вновь попросил Миэля уйти. Перечить и припираться с ним Миэль не мог и не хотел. Он отстранился, вновь прижимая руки к себе, словно бы стараясь сохранить человеческое тепло, что осталось от объятий. — Я очень рад тебя видеть, — быстро прошептал Миэль, смотря на отца-омегу.       Хель чуть повёл носом, кивком головы показывая Миэлю на дверь. Ему было тяжело защищать и себя, и сына от доминанты Церада. Один на один с альфой они были на равных, совершенно, но прикрывать сына Хель мог сравнительно недолго. Миэль понимал это, но так не хотел уходить, терять Хельхейма из виду, что едва смог заставить себя покинуть кабинет. Только закрыв дверь и вдохнув, он понял, сколь однороден и спокоен воздух в приёмной. Но и это сейчас Миэля не волновало.       Ему в одно мгновение стало так спокойно и радостно, что он не выдержал и запрыгал прямо по приёмной, напугав секретаря. И напугал ещё больше, подскочив к мужчине и резко заключая его в объятия. Секретарь поправил очки-прямоугольники и осторожно похлопал Миэля по спине. — Ох, божечки... я так скучал, — зашептал омега, резко отстраняясь и обнимая руками уже себя. — Он такой красивый, такой добрый, спокойный... совсем не изменился с нашей последней встречи.       Миэль резко протёр глаза запястьями вновь. Ему так и хотелось прыгать по приёмной, может даже покататься по белоснежному ковру, по полу, слишком уж спокойно и хорошо было на душе, как никогда до этого за столько времени. Долго ещё омега не мог прийти в себя, ему секретарь даже водички дал выпить и усадил на диванчик в уголку комнаты. Там Миэль первое время сидел, потом уже лежал, дожидаясь отца-омегу. Он хотел увидеть его ещё раз, вновь обнять, почувствовать его спокойное уютное тепло. Но Хель всё не выходил из кабинета, изредка слышались откровенно громкие крики, восклицания: Церад и Хельхейм о чём-то яростно спорили.       Миэль извёлся, извёл Аина тысячей и ещё одним сообщением. Вымолил у секретаря кофе, потом ещё один, потом зарядку для телефона, потом отнял у него пиджак, накрывшись им. Время до вечера прошло в томительном ожидании, но и тогда разговоры не закончились. Хель только пару раз выглянул, проверяя на месте ли Миэль и отправляя секретаря за кофе. Миэль окончательно перенервничал, устал и сам не заметил, как заснул на небольшом диванчике, укрывшись чужим пиджаком. Потом его накрыли уже пальто Хельхейма. Оно омеге особенно понравилось и он спрятал под него голову, продолжая спать.       И в час ночи Миэль внезапно обнаружил себя в машине. Пробуждение оказалось лёгким и приятным. Зевая, омега приоткрыл глаза, но потом зажмурился. Ему было тепло и уютно, движение машины по пустым дорогам вновь убаюкивало, но сон уже более не шёл. Рассеянно хлопая ресницами, омега приподнялся на локте, но потом же вновь плюхнулся на колени к Хельхейму. Конечно, на чьих же коленях он ещё мог так сладко спать. Мягкий тон розы скатывался крупинками сахара с плеч, волос и успокаивал. — Выспался? — Голос отца спокойный, тихий, как из детства.       Миэль пробурчал что-то в ответ и ткнулся носом в живот мужчины, обнимая его одной рукой за талию. Хель задумчиво вздохнул и вновь положил ладонь на голову сына, аккуратно перебирая его рыжие-рыжие волосы. Необычайная тоска и усталость отразилась в этом прикосновении. Мужчина вздохнул, медленно перебирая меж пальцев нежные рыжие пряди. — Я очень скучал. — Миэль внезапно сел и повис на шее омеги, крепко обнимая его. — Тихо-тихо, а сердце как бьётся, и не дышит. Дыши, Миэль, надо дышать.       Хель аккуратно обнял сына в ответ, мягко проводя по его спине рукой. Как же Миэль вырос, изменился за восемь лет. Но мужчина всё равно легко узнавал в нём своего сына. Само сердце говорило: это он. Только как из маленького мальчика Миэль стал совсем взрослым парнем, оно всё равно не понимало. Никакой детскости в Миэле не осталось: он стал таким высоким, изящным в отца-омегу. Немного изменился запах, став ярче и сильнее, но для Хельхейма сын был всё ещё тем самым маленьким ребёнком. — Я не могу дышать, никак не могу. Я столько времени тебя не видел, столько тебя ждал, искал. И вот ты здесь, со мной. Я столько сделал, чтобы тебя найти, — эмоционально зашептал Миэль, к его горлу подступили слёзы. — И отец ещё. Спасибо тебе, я знаю, что это ты всё остановил. Я бы не выдержал. Я столько о тебе думал. А ещё... — Все «ещё» я знаю, успокойся... не тараторь, всё хорошо, — тихо ответил омега. Потом он чуть-чуть сжал рубашку на спине сына руками. — Я очень виноват перед тобой. — Нет! Я понимаю, всё понимаю... Я бы и сам ушёл от такого человека. — Я пытался тебя забрать, но не смог, а подвергать второй опасности, со стороны не имел права... — Я понимаю. Понимаю. Всё понимаю. Я не хочу об этом говорить. Совсем не хочу. Не хочу думать, что ещё испортил мой отец.       Оба замолчали, внимательно смотря друг на друга. Хель прикоснулся пальцами к лицу сына, мягко проводя по щеке. Он никак не мог поверить, что Миэль так легко простил его отсутствие, когда был так сильно к нему привязан. — Смотришь на меня так... я сильно изменился, знаю, — прошептал Миэль, беря руки папы и кладя его ладони на свои щёки. В детстве он очень любил так делать. — А ты совсем-совсем не изменился. Остался таким, как я запомнил...       Машина вдруг остановилась. Миэль даже чуть не скатился с сидений. Они были на парковке при территории университета, в Городе Кипарисов. До общежития было минут десять спокойной ходьбы по дорожкам между ночных ясеней. Стояла глубокая чернильная ночь с крупными звёздами, но без луны. — Могу с тобой пройтись? — забирая с плеч омеги пальто, спросил Хель. — Конечно!       Миэль выбрался из машины в прохладный воздух. Сразу обдало осенним холодом, и мурашки толпами побежали по коже, сбиваясь в замёрзшие кучи. Омега распустил закатанные рукава и спрятал в них руки, смотря, как из машины выходит Хель. Сердце омеги замерло на мгновение. Миэль никак не мог привыкнуть к бесстрастной красоте своего отца, которого бежевый костюм делал лишь краше. — А тут прохладно. Холоднее, чем было, когда садились в машину.       Хель вытащил из машины своё пальто и вновь накинул на плечи сына. Миэль заворчал, нахмурился, постарался пальто отдать, но под строгим взглядом оставил и опустил глаза. Хельхейм сложил руки за спиной, осматривая предместья небольшой парковой зоны, над которым особняком стоял чёрный силуэт университета. Ясени слабо шевелили сохнущими листочками, что уже почти все опали. Где-то вдалеке было слышно завывание собаки — и ничего более. — Когда я тут учился, то в это время на верхних этажах университета горел свет, — сказал Хель, потом заходя под тени деревьев. — А ясени были куда меньше...       Миэль поспешил за ним, идя потом максимально рядом. Его вдруг обуял детский страх перед темнотой. Он вновь почувствовал себя ребёнком, вспомнил, как несколько раз в совсем юном возрасте так же гулял между этими ясенями вместе с отцом. Так же под рёбрами скапливался странный неприятный страх темноты, а потом пропадал, когда Хель заводил праздные разговоры ни о чём. Так и сейчас, он вновь заговорил, вовлекая Миэля в разговор. Он даже не заметил, как пришёл к общежитию, как они ещё долго разговаривали у его ступеней. А в конце долгого прощания Миэль спросил: — Когда я тебя снова увижу? — Скорее, чем думаешь, но ты не будешь этому рад.       Он забрал своё пальто, крепко обнял сына на прощание, а потом неслышно ушёл, растворившись в темноте.