Ходы, ходы...коды

Апчхи! Дом уже в который раз сотрясся от резкого шума. — Будь здоров! Ты чихнул уже раз двадцать. Я же говорил, что заболеешь…

***

Марк не был бы собой, если бы не объявился, стоило только Игорю с Серёжей лечь спать. Это было чудом, что они вообще услышали звонок. — Доброй ночи, господа. А я к вам с радостными вестями. Вы неплохо потрудились, и я тут подумал, что будет честно дать вам выходные, — голос Дронова стал слащавым. — Серенький, я к тебе обращаюсь. Дай ты уже своему майору, отсоси хоть. Не зря же он тебе помогал. Разумовский устало прикрыл глаза. В другой раз он точно бы покраснел и потупил взгляд, но эти дни дались парню слишком тяжело. Игорю казалось, что кровь не могла прилить к лицу Серёжи просто потому что её было слишком мало в организме. — Даю вам два дня. И всё смолкло. Разумовский с Громом, не сговариваясь, повалились обратно на свои постели. Можно было доспать.

***

Серёжа Разумовский был уникальным человеком, поэтому со своей простудой смог дотянуть до выделенных Марком «выходных» и только уже потом свалиться с температурой. И тут уж отыграться по полной. Сначала Гром даже ничего не заметил. Разумовский просто стал ещё тише обычного и почти всё время спал. Но Игорь списал это на банальное переутомление — последние восемь дней со своими американскими горками испытаний были очень напряжёнными. — Грязные вещи давай, я их в стиралку закину. Ноль реакции. — Серый, — Игорь ухватился за беззащитно торчащую из-под одеяла пятку. Пятка тут же уползла обратно. — Ты уже дрыхнешь четырнадцать часов. Я всё понимаю, ты устал. Но потом будет хреново. В ответ до мужчины из недр одеяла донёсся какой-то странный звук. Грому даже показалось, что Разумовский на него…зашипел? Как кот. — Ну чего ты как маленький, я же о тебе забочусь, — Игорь посмотрел на безучастный комок одеял. И поймал отражённый в зеркальной поверхности шкафа свой чересчур нежный взгляд. Разумовский замычал, выражая одновременно протест и готовность к борьбе за своё право спать не только четырнадцать, но и двадцать четыре часа. — А ну-ка… — Гром без предупреждения сдёрнул одеяло с парня и ляпнул свою большую ладонь Разумовскому на лоб. — Горячий. — Спасибо, мне все это говорят. — Температура у тебя, говорю. Сейчас градусник отыщу. Грому бы в пору было причитать и качать головой, но…просто причитать и качать головой, пока ты занят поисками градусника и лекарств от простуды, не очень удобно. Вопреки опасениям, Разумовский больше не стал капризничать, только с лицом мученика закрыл глаза. Цифры на термометре показали 38,3 — Плохо это, — покачал головой Игорь. Серёжа кивнул, так и не открыв глаз. — Из лекарств у нас только настойки Фёдора Ивановича и варенье от Ильинишны. — Не переживай, Игорь, — Разумовский широко раскрыл рот и шумно зевнул. Игорь машинально отметил ещё и покрасневшее горло. — Я быстро поправлюсь. Мне просто надо…отлежаться. Понимаешь? Гром понимал. Он и сам не любил долго бессмысленно болтаться дома. Под любым предлогом был готов вырваться на очередное дело даже в неприятные 38 — Чай с вареньем? — Ага, — Серёжа кивнул, даже попытался сделать вид, что воодушевлён. Игорь отправился на кухню ставить чайник. Но отчасти это был всего лишь предлог, чтобы подумать в одиночестве. Оставлять всё так и надеяться лишь на сомнительные целебные свойства чая…нет, это точно не было выходом. Настойки, стройным рядом стоящие на верхней полке буфета, натолкнули Грома на одну мысль.

***

— Что ты хочешь сделать? Серёжа подозрительно покосился на мужчину, затем ещё подозрительнее — на бутылку в его руках. Красная жидкость выглядела угрожающе. И ведь не скажешь, что это компот — Разумовский сразу почует неладное. — Растирать тебя буду, — пояснил Гром. — Футболку снимай, на живот ложись. — И это должно помочь? — с сомнением покосился на мужчину Разумовский. — Мне так в детдоме говорили, а потом делали болючие уколы. — Помочь должно. Уколов не будет, обещаю. Вот, видишь, шприца нет, — Гром для верности даже покрутил руками в воздухе. — И штаны можешь не снимать. Разумовский насупился, но кивнул и начал стягивать футболку. Он уже не стеснялся снимать верх перед Игорем, учитывая, как часто они ходили купаться вдвоём. — Пахнет пряностями. — Угу. Тётя Лена любит такое. А вот как у неё всё это шестидесятиградусным и вкусным получается — загадка. Если бы у Грома спросили, в какой момент этого дня всё пошло не по плану, то, немного подумав, Игорь точно бы назвал точку на шкале времени — когда майор посчитал, что будет ещё эффективнее, если Серёжа помимо наружного применения, примет внутрь немного настойки. Обеззаразить. Прогреть. Проспиртовать. Сначала Разумовский сморщил нос и наотрез отказался даже нюхать это чудо чудесное и лекарство целебное. Но на одну стопку Игорь его всё-таки уговорил. «Либо ты проглотишь это, либо всё равно проглотишь, но уже с моей помощью», — шипел грозный Игорь Гром, нависая над сжавшимся на диване несчастным Серёжей. При этом для убедительности мужчина уже держал наготове стакан с плескавшейся в ней, ядрёно пахнущей жидкостью. Разумовский вёл себя стойко и по большей части молчал. Видимо, чтобы не раскрывать рот и не давать Игорю возможности влить в него ничего. Тогда Гром с угроз перешёл на увещевания. — Ну сам посуди, у нас другого выбора-то и нет. Лекарствами мы сейчас закупиться не можем, нельзя наше местоположение палить. Марк пока не знает, где мы. Короче, остаётся только настойка. Пока ты окончательно не разболелся. — Ну так втирай, пить-то её зачем?! — Чтобы было эффективнее. Ладно, у Игоря оставался в рукаве ещё один козырь. — Зато выпьешь и сможешь закусить шоколадом. — Игорь, у нас не осталось шоколада. Мы…вернее, я, всё съел в первую неделю. Заедал стресс. — А вот и неправда. Одну плитку я приберёг как раз на такой случай. — На какой? Когда соберёшься меня напоить? — брови Разумовского поползли вверх. И как он только умудрялся сохраняться такую подвижную мимику, если телом почти не шевелил? — Очень смешно. — И ты реально думаешь, что я поведусь на сладость? Игорь жестом фокусника достал плитку из-за пазухи и потряс её перед Серёжей. — Так ты хочешь шоколадку или нет? Вторая стопка пошла гораздо легче. Игорь и сам слегка приложился к бутылке. А потом ещё раз. И ещё. С каждым глотком напряжение прошедших дней понемногу отпускало Игоря. И остановиться было всё сложнее. Слаб духом человек. В итоге, в телах их появилась благословенная лёгкость, а Серёжа дурашливо хихикал и кашлял уже заметно меньше, кстати. «Боже мой, я набухал ребёнка», — ужаснулся Гром. Но эта мысль, пусть и поражающая, и виноватая, прошла как-то мимо уже не трезвого сознания. Откуда-то взялись карты и сыгрались шесть партий. Или их было больше? Потому что после каждой игры «дурак» пил. Бутылка опустела как-то вмиг. — А можно вопрос? — Игорь уселся поудобнее, напружинил тело. Чтобы легче было бежать, если что. — Конечно, — Разумовский подвоха, кажется, не чувствовал. — Как ты понял, что гей? Серёжа даже не вздрогнул и расслабленной позы не поменял — как сидел на ковре, прислонившись спиной к дивану, так и продолжил сидеть. Только почесал кончик носа, на котором уже явственно пестрели веснушки. — Ну, если что, мне не было никакого божественного или, в моём случае, дьявольского откровения. Просто в какой-то момент я понял, что хочу делать с мальчиками то, что все вокруг велят мне хотеть делать с девочками. И я просто принял это. — И ты…никому не сказал? — Нет. Только Олегу. Мне сначала показалось ещё, что я в него влюбился. Но наши с ним отношения были…гораздо глубже, и не стоило их портить банальным определением романтической любви. И уж тем более, простым влечением. Я боялся только сначала. Не того, что он меня ударит, нет. Олег никогда бы на меня руку не поднял. Но я не знал, что бы стал делать, начни он сторониться меня. Но ему я доверял как себе, даже больше. Он не стал меня осуждать, только лицо такое, знаешь, сложное состроил. А потом всюду ходил, защищал. Всегда. Помню, когда я ногти покрасил в розовый, а ко мне в школе начали приставать, сначала одноклассники, потом учителя, так он на следующий день тоже с накрашенными пришёл. Серёжа вздрогнул, повёл плечами и поплотнее закутался в плед — видимо, температура, сбитая ненадолго, вернулась. — Наверное, будь я чуть трезвее, я бы не смог о нём говорить. Не тебе даже. А вообще произносить его имя не только у себя в голове. Но вот сейчас говорю вслух: «Олег», и ёкает только. Зато не реву. — Знай, что мне жаль. Ну, за те слова, которые я тебе наговорил. И про друга твоего, и про тебя. Разумеется, никто не сможет тебе его заменить, — Игорю эта искренность далась с трудом. Алкоголь и правда «развязал» ему язык. Серёжа улыбнулся. — Я не злюсь. — Расскажешь ещё? — Мы вместе первый раз пошли в гей-бар. Прикинь, какого это. Мне тогда было 16, а выглядел я вообще лет на 14. И Олег со мной, как старший брат. Он мне даже сначала взялся советы раздавать мол «этот косой, этот рябой, а этот поматросит и бросит». Но я его быстро…напоил. Бармен хороший попался. Как сейчас помню. Его Константином звали. Бородатый и вечно улыбался. Мой первый поцелуй случился с ним. Помню, он не кололся. Борода была мягкой, и он придерживал меня за подбородок. — Тебе лет-то сколько, мелочь? — Шестнадцать. — А паспорт покаж. Ну я и показал. — А мне, как думаешь, сколько? — Тридцать? — Почти, чувак. Тридцать два. — Серёжа. — Константин. «Прикинь, он так и сказал: «Константин». Не Костя, не назвался каким-нибудь выдуманным именем. Потом мы пили и разговаривали, пока Олег спал. Вышли покурить, а у Константина под барной стойкой гитара стояла. Он попросил своего друга себя подменить, а сам со мной вышел. Знаешь, у него был волшебный голос, он так Цоя пел. В шутку «Восьмиклассницу» исполнил. И потом поцеловал». Рассказ шёл плавно, Серёжа будто вовсе забыл о присутствии Игоря. Он говорил и говорил, делясь таким сокровенным и светлым, что у Грома ёкало где-то в глубине прожжённой души. — Но больше у нас ничего не было. Я хотел, но…он сказал, что я буду жалеть, что первый…раз должен быть с кем-то особенным и по-особенному. Потом он вызвал такси и дал переночевать у себя, в детдом нас бы в такой час, да ещё и пьяных, точно бы не пустили. Игорь молчал. — Нет, кое-что всё же было. Но… Разумовский покраснел. Гром молчал. — Мы просто…ну, ты понимаешь, помогли друг другу…руками. И ещё целовались. Много. А наутро мы уехали. И больше никогда не виделись. Константин. У него был волшебный голос. А ещё жена и две красивые дочки. Я фото увидел, когда по ошибке зашёл в его спальню. Семья и правда красиво смотрелась. И я был рад за него. — Не жалел? — Вообще ни о чём. А вот Олег…сначала его долго тошнило в кустах, а потом он всю дорогу до детдома причитал, что не уберёг меня, что мою честь не отстоял и ещё подобный бред нёс. Серёжа засмеялся горько, но искренне. — Он иногда был чересчур заботливым. Разумовский аккуратно вынул из Громовых пальцев стакан и одним глотком прикончил остатки настойки. — А как ты понял? — Что? — Что ты гетеро? Гром сначала похлопал глазами, и только потом на его лице расползлась улыбка узнавания. — А! Типа зеркалочка. Смешно. На самом деле, я просто всё это время влюблялся в девушек. Парней никогда не рассматривал в таком ключе. Но отношений у меня было не то чтоб много. Работа в полиции отнимает не только здоровье, но и время на личную жизнь. В Катьку вот в седьмом классе влюбился. У неё такие волосы были, знаешь, как у Рапунцель. Светлые и длинные. Мне хотелось её от всего мира защищать. — И ты ей признавался в своих чувствах? — Нет. Мне не хотелось рушить уже устоявшиеся отношения — я ношу её портфель и провожаю до дома, а у неё мы пьём чай и смотрим мультики по DVD. Мы много разговаривали, и она разрешала мне расчесывать её волосы. — Она пела? — М? — Ну, песню из Рапунцель, — и Серёжа на удивление чистым голосом запел: Солнца яркий луч, Путь найди во мгле. Я прошу, верни, что так желанно мне. — Нет, как-то не приходилось, — протянул растерянно Игорь. — Но расчёсывать её волосы было здорово. — Может тебе просто волосы нравятся? — Ну нет. Вот ничьи другие я бы расчёсывать не стал, — Игорь задумался. — Разве что твои. Они же по любому мягкие очень, ты за ними так ухаживаешь, маски всякие, шампуни там… — Так расчеши, — Серёжа улыбнулся. — Могу даже гребень дать. Серёжа попытался встать, но гравитация оказалась сильнее. — Сиди уж, я сам. Встать у Грома получилось проще, но не то чтобы элегантнее. Самому себе он показался больше медведем-шатуном, нежели человеком. И расчёска искалась по всему первому этажу как-то слишком долго. Даже с подсказками веселящегося Разумовского. «Холодно, Игорь!» «Теплее!» «Ты почти на курорте!» И, наконец: «Ты обжёгся! Иди, я перевяжу твою рану!», когда Гром, счастливый, закончил поиски. Разумовский повернулся к Игорю спиной, позволяя проводить гребнем по своим заметно отросшим волосам, и запел: Солнца яркий луч, Путь найди во мгле. Я прошу, верни, что так желанно мне. Раны исцели, Жизни свет пролей. Я прошу, верни, что так желанно мне, Желанно мне… Плечи его мелко вздрогнули. Игорь остановился в нерешительности. — Нет-нет, всё хорошо, это я так, — получилось глухо. Гром успокаивающе погладил плечи, которые больше не дрожали, а вели себя спокойно. — Красиво поёшь. А их неплохо так унесло. Наверное, сказался стресс и ещё одна маленькая деталь — они пили на голодный желудок. Причём, на абсолютно голодный. В какой-то момент Серёжа решил, что им не хватает музыки. Вот так просто. Трезвому человеку дойти до старенького радиоприёмника не составило бы труда. Однако для Разумовского в его нынешнем болезненно-пьяном состоянии это оказалось задачей невыполнимой. Серёжа пискнул, оступился и в попытке спастись от столкновения, схватился за Грома, вставшего следом. Игорь был не намного трезвее, так что упал по инерции. Только в последний момент инстинктивно выставил вперёд руки. И так навис над Серёжей. Напряжение вернулось в тот же миг. Только теперь оно было концентрированным и отдавало пряным запахом настойки. Тишина ещё — с улицы ни звука, а до радиоприёмника они так и не добрались. Разумовский приоткрыл рот и то ли случайно, то ли почему-то ещё, закусил губу. Глаза его из-за температуры и алкоголя блестели больше обычного. Ноги неловко опутались вокруг ног Игоря. Оба находились в неловком положении. И ни один не стремился поскорее выбраться. Игорь забыл обо всём и просто смотрел на такое привычное, но теперь иное лицо. На россыпь веснушек, на густые брови, на потрескавшиеся губы, которые нервный Серёжа постоянно кусал и потом слизывал с них кровь. На всё то, что ещё утром казалось ему просто элементами внешности. Парень тоже внимательно смотрел. Глаза расширены то ли от страха, то ли от неожиданности. Игорь чуть наклонился ниже. Туда, где запах пряностей и шоколада был ярче. Вкуснее. — А поехали в Эрмитаж! — Чего? — сначала Игорь подумал, что это какой-то эвфемизм, непонимающе заморгал. — Да просто…просто ты сейчас такой. Как…как на картинах, на которые мне так нравится смотреть. Хочу тебе показать. Слышал о Тициане? — О ком? Всё происходило быстро и сумбурно. — Художник эпохи Возрождения. Высокого и Позднего, если быть точнее. Серёжа ужом выполз из-под Игоря и начал бесцельно мельтешить по комнате. Нет, наверное, у Разумовского была какая-то цель, но Гром не мог уловить её, как ни пытался. — Поедем? Игорь пожалеет об этом. Взмах ресниц, горящие глаза, улыбка, наконец открытая. Игорь сто процентов об этом пожалеет. Голубые глаза. Рыжие волосы. Ворожил он, что ли? Гром соглашается. Думать было уже поздно, решение было принято. Как перед прыжком со скалы, где внизу — ты знаешь — ничего кроме ледяных объятий ещё по-осеннему холодной воды. Хорошо хоть догадались немного замаскироваться — Серёжа надел серую большую шапку, полностью скрывая свои приметные волосы, Гром отыскал кофту с капюшоном. На том и успокоились. «Ни разу не подозрительно», — хмыкнул Игорь, вглядываясь в их неверные отражения. Два человека по ту сторону были Грому смутно знакомы. Но кто они, Игорь не знал. «Этой ночью мы просто тени. А теням позволяется путешествовать, куда вздумается». Игорь расслышал и мольбу, и обещание в этих странных словах. Не смотря на то, что те были даже чересчур поэтичными, они не прозвучали фальшиво. Им ещё предстояло идти пешком до трассы. Пешком, но не в молчании. По крайней мере, Серёжа точно не собирался наслаждаться тишиной. Он то и дело принимался что-то напевать, бросая одну недомурлыканную песенку и принимаясь за новую, потом парень неожиданно хихикал, говорил какую-то нелепо-научную хрень типа «крысы могут смеяться, если их пощекотать, гуси любят чернику», чем подбивал на смех и Игоря. — То есть реально кто-то спросил у гусей, нравится ли им черника? — Ну, наверное, им просто дали право выбора. И они выбрали чернику. Не то чтобы я понимаю их, мне вот больше нравится крыжовник, черешня… — И вишня, — подсказал Игорь, вспомнив, с каким удовольствием Серёжа выбирал ягоды из компота. — Я обычно…не пью, — поделился Разумовский, широко улыбаясь. «Да я уж заметил». — Но, знаешь, сейчас я даже рад, что ты всё-таки заставил меня выпить. А потом он закричал: «Это же так круто!!!» — Тише ты… — шикнул Гром. Не хватало ещё всех в округе перебудить. Разумовский взглянул на Грома, во взгляде — ни капли лукавства, только кристальная чистота голубых озёр. Вопреки своему «прохладному» цвету, они заставили щёки Игоря вспыхнуть. — Как добираться-то будем? — чтобы скрыть смущение, поинтересовался мужчина. Он, конечно, уже и сам подумал над тем, как им максимально снизить риски от их и без того безрассудной поездки. — На такси, думаю, не вариант. Но и общественный транспорт…тем более здесь, да в такое время он не ходит. — Именно, — Игорь поднял палец вверх, затем проследил за ним взглядом и, наконец, уставился на небо. Звёзды были бесстыдно-красивы, в городе их свет перебивали всевозможной иллюминацией фонарей-вывесок. Но здесь, на пустынной дороге, холодное сияние не встречало никаких препятствий. И оба человека, стоящих в этот момент, задрав головы, чувствовали себя такими маленькими. Звёзды заставляли их себя так себя чувствовать. И, наверное, смеялись своим серебряным смехом в своей недосягаемой вышине. Игорь их такими ещё с детства помнил. Когда с родителями ездил на Волгу с палаткой. Ждал ночи, чтобы родители легли спать, утомлённые его дневной активностью, а он бы выбрался на улицу, задрал голову кверху и так простоял. Иногда до утра. Всегда можно было сказать, что только недавно вылез, потому что захотел в туалет. — Игорь, — тихо, шёпотом, чтобы не спугнуть звёзды. — Да? — так же шёпотом. — А ты какие-нибудь созвездия знаешь? — Только Медведиц. Они, кстати, сейчас почти у нас над головой. Видишь ковш? И Гром воздел руку к небу, чтобы показать парню причудливые фигуры, в которых люди много тысяч лет назад увидели Медведей. Остановились, словно им некуда было спешить. Гром закрыл глаза, но в следующий миг распахнул их и задохнулся от нахлынувших ощущений. От сияния звёзд над головой, от теплоты Серёжиной ладони, сжимающей его собственную. От тайны, разделённой на двоих. На трассе ночью, да ещё вдали от города, не было ни души. И ни машины. Серёжа растерянно посмотрел на блестящий от влаги асфальт — пока они пили и собирались, прошёл дождь. — Сейчас кто-нибудь проедет. — Ничего, сейчас обязательно кто-нибудь проедет, — повторил Разумовский, спустя несколько томительных минут ожидания. Это могла быть сцена из какого-нибудь анекдота. На их беспечные головы свалилась душная ночь с её комарами и отдалённым пиликаньем сверчков. И ни капли дождя. Словно природа уже успела выплакать всё в прошлый раз. Сначала был оглушительный гудок, потом уже — два ярких луча, разрезавших тьму. Игорь в последний момент успел схватить Разумовского за плечо и дёрнуть на себя. Получилось не очень ласково. Но это было необходимо. Не хотелось потом объяснять Фёдору Ивановичу, почему водитель фуры оказался куда эффективнее даже поехавшего психа, сбежавшего из тюрьмы. — Жить надоело? — А как по-другому заставить его остановиться? — Под фонарь встань и голосуй, гений! Они оба выставили большие пальцы вверх, но та машина уже умчалась в темноту дороги. Водитель, кажется, даже не заметил двух отчаявшихся людей на трассе. А новых машин не предвиделось. — Наш спаситель просто задерживается, — Серёжа не отчаивался. В нём надежды было на них двоих.

***

И ведь сработало же. Через тридцать минут оба услышали приближающийся шум. Надеясь, что под фонарём их достаточно хорошо видно, они замахали руками. Грузовик послушно остановился, скрипя шинами по мокрому асфальту. — Заплутали что ль? Их новый знакомый оказался смешливым дедом с особым юмором. Но зато он согласился их подвезти, даже денег сверх «трёх соток на бензин» не потребовал и не доставал тесак из-под сиденья, чтобы пырнуть двух незадачливых путешественников. Ладно, это уже в Игоре вновь всколыхнулось что-то привычно-полицейское. — А вы это куда среди ночи? — поинтересовался дед Василий. Маленький старичок в своём высоком кресле за баранкой казался ещё меньше. «Ну хоть голубками не назвал», — хмыкнул Гром. — В Эрмитаж. Серёжа был как всегда простодушен. И ведь мог соврать. От Игоря вон достаточно долго скрывал правду про Марка. — Искусство, стало быть, любите. — Любим. Очень, — энергично закивал головой Разумовский. — А чего же пьяными поехали? — Так потянуло, — тут же встрял Гром. Сам Василий, как оказалось, уже покончил с работой и теперь «с пустой фурой и спокойной совестью» возвращался к себе в Пензу. — Я и сам, когда щеглом был, вот так же ездил из своей деревни в город. Потом, как мопед появился, сам уже девчонок возил, в кино. А пока не было возможности, на чужую доброту надеялся. У меня за три года даже знакомый появился — дядя Юра. Он частенько в нашу деревню заезжал. То ли у нас девки были краше, то ли пиво вкуснее, кто их, городских, разберёт. Но ко мне он быстро привык, вот и возил: то до города, а то и обратно забирал. — Вы поэтому нас взяли? — Ну а чего же? Вижу, что парни вы неплохие. Как выяснилось, и цель у вас…благородная. Искусство ж, оно, единственное вечное. На него глядеть — не наглядеться. Через час разговор иссяк, и водитель принялся крутить ручку радиоприёмника. Сначала тот плевался только неприятным «белым шумом» и шипением. Но вскоре дед удовлетворённо ухнул, поймав волну с незатейливой зарубежной классикой. Ехать через ночь, изредка только слепнуть от огней встречных машин, под «Don’t worry, be happy!» было странно. В хорошем смысле. По крайней мере, под такую песню не так сильны были угрызения совести. Всё же сейчас они поступали очень безрассудно. И оба же знали об этом.

***

Новый знакомый высадил их прямо на набережной реки Мойки, откуда до Дворцовой площади было рукой подать. Правда, для этого ему самому пришлось сделать приличный крюк. — Спасибо вам! — Серёжа протянул было Василию рыжую купюру, но тот сразу напустил на себя хмурый вид. Пришлось отступиться. Вместо этого они обменялись номерами и фразами: «Если вам что-то понадобится, звоните». «Если будете в Пензе, заглядывайте. У нас такой медок…» Эти фразы практически всегда были искренними и так же почти никогда не воплощались в действительность. Словно бы это могло нарушить какой-то устоявшийся закон. Грому стало не по себе. Серёже, судя по всему, тоже, потому что он взглянул на Игоря и грустно улыбнулся. Стоя на площади перед целью своего путешествия в 2:38 ночи, Игорь с Серёжей почти одновременно испытали трепет и нерешительность. Просто ни один не сказал об этом другому. Эрмитаж встретил их, величественный и усталый, как царь, долго уже сидящий на троне. Их пустили почти без проблем — ночная экскурсия уже давно началась, и охранник не хотел никого тревожить, но Разумовский белозубо улыбнулся и так же белозубо «пожертвовал» охраннику на «службу искусству». Игорь сделал вид, что это вовсе не было актом коррупции. — Ладно, идите, — проворчал мужчина. — Они сейчас на третьем этаже, рядом с Советской лестницей, зал 206, в общем, не заблудитесь. — Спасибо! — получилось почти в один голос. — Я тебе потом всё верну, — Игорь почувствовал себя неуютно. Так всегда было, когда за него платили. Даже от Фёдора Ивановича такие жесты Гром принимал со скрипом, а уж друзьям и вовсе не позволял. Всё-таки он не бедствует. Тогда почему же позволил Серёже? Тот на слова Игоря только фыркнул. Снова. Кажется, это вошло у него в привычку. — Игорь, сосредоточься на том, ГДЕ ты, а не почему, зачем и как. Наслаждайся, пока это чудо длится. Их окружили бесчисленные колонны, позолота и гулкое эхо. Пьяному мозгу всё это казалось чудом и тайной. —  Серый, мы как будто к тебе домой пришли, — прыснул Игорь, за что тут же получил острым локтём в бок. Сам Разумовский выглядел так, будто сейчас упадёт на колени и молиться начнёт. Хоть и изрядно поддатый, мозг Игоря среагировал мгновенно — почти против воли хозяина, — передавая приказ рукам: «схватить, не дать рухнуть, удержать на плаву». Во что бы то ни стало. Они и правда поднялись на второй этаж, только не пошли на голоса. Серёжа схватил Грома раньше. — Игорь, а может ну их? — В смысле? — Что мы, сами картины посмотреть не сможем? Тем более… — тут к Разумовскому вернулось уже привычное смущение, а это значило, что он понемногу трезвел. — Я же хотел показать тебе Эпоху Возрождения. Как потом выяснилось, это было даже к лучшему — Серёжа оказался настоящим знатоком Италии 14 -16 веков. Он говорил не много, но с придыханием и горящими глазами, увлекаясь сам и увлекая Игоря. Гром тоже не был дубом в этом смысле. Мама в детстве показывала ему картины, шепча на ухо удивительные истории их создания. Но то, как Разумовский знал Тициана и Рафаэля, Леонардо да Винчи и Корреджо…поражало Игоря. Серёжа, говорящий об искусстве — шапка съехала на бок, уже почти не скрывая медных прядей, щёки раскраснелись, как от вина или мороза — для Грома перестал быть просто миллиардером, или создателем Vmeste, или двадцативосьмилетним мальчишкой. Он стал светом — не обжигающим, а именно что ласковым и как бы «дарованным» свыше. И каждое слово его тоже было светлым, и весомым, и отзывалось в Игоре хорошо и немного больно — по матери. Они неспешно шли, шаги их были гулкими, но звук словно доносился из-под воды. Гром решил, это потому что ему нужно было полностью сосредоточиться на голосе Серёжи. Оба словно начали существовать вне времени. «Образы Ренессанса во многом определили эстетические идеалы современного человека. Его чувство гармонии, меры, ощущение прекрасного. — Мы сейчас в Проторенессансе. — Где? — Вторая половина 13 и начало 14-го веков. «Паоло ди Джованни Феи», — гласила табличка. — «Мадонна с Младенцем и двумя ангелами». Игорь шёл и слушал, смотрел и запоминал. Было хорошо и впервые за последние две недели — спокойно. Только Младенец смотрел прямо, нежно и крепко придерживаемый Мадонной. Он поднял правую руку, и он благословлял их, двух заблудших пьяных дураков, пришедших среди ночи, как пастухи из Библии, взглянуть на него. Они миновали «Поклонение младенцу со Святым Франциском и Святым Иеронимом» Ридольфо Гирландайо. Игорь только отметил про себя, что эта картина уже была намного больше похожа на те полотна Возрождения, которые в детстве показывала ему мама. Но тут Грома схватили за руку и потащили в следующий зал. — Здесь хранится поистине шедевр Эпохи Возрождения — это миниатюра Рафаэля «Мадонна Конестабиле». Её купил для супруги Александр II. Сейчас она находится в своей «родной» раме, которая была сделана по рисункам Рафаэля, — ухо опалил горячий шёпот. — Представляешь, неумелый реставратор пытался восстановить холст, но только повредил его. Из-за этого картину не удалось продать, и её оставили в музее. А всё из-за случайности. В Эрмитаже они отыскали аж целых три картины да Винчи: «Мадонна Литта», «Святое семейство» и «Женский портрет». Возле первой Серёжа застыл. Игорь видел, что его пристальный взгляд был направлен на лицо Мадонны. Казалось, Разумовский впитывал это одухотворённое лицо, эту мягкую нежную улыбку…запоминал, как выглядит Мать с большой буквы. — Знаешь, итальянцы считали, что истинный предмет искусства — только человеческое тело. Я думаю, это потому, что человека очень сложно рисовать, — Серёжа будто очнулся от сна или гипноза, его голос немного хрипел, и Игорь не был уверен, что у него вновь не поднялась температура. А затем был… Рафаэль Санти. «Мадонна д’Альба» и поразившее Игоря «Святое семейство». Так и застыли в залах второго этажа Старого Эрмитажа. Заплутали даже. Два человека. Серёжа и Игорь. Сначала Гром косился на «птичий» благородный профиль, но быстро же отводил взгляд. А перед «Святым семейством» они столкнулись. Глаза в глаза. Серёжа прервался на середине речи — запнулся об очередное замысловатое итальянское имя. Он замер. Затем — рывок. Быстрые поцелуи по линии челюсти как штрихи, что намечают контур. Только подготовка к первому мазку. И вот, наконец, само прикосновение кисти. Губы у Серёжи мягкие и чуть влажные от слюны. Наверняка вечно нервничающий Разумовский облизал их перед этим. Губы к губам, чтобы тепло передать. Глаза закрыть — бесполезно, на внутренней стороне век всё равно пляшут огоньки и голубые льдинки. Ещё ближе. Впустить язык. Тепло. Чуть солоновато. Лишь бы чувствовать-чувствовать-чувствовать. Нет времени. Искусство вечно и нетленно. Вечен и нетленен танец-поцелуй двух людей перед картиной. Они оторвались друг от друга тяжело дыша. — Конечно, тут не только Италия, ещё Голландия и, кажется, Фландрия, — щёки Сергея пылали, но он продолжил говорить, как ни в чём не бывало. — Серёж, нам пора возвращаться. А то наша карета рискует превратиться в тыкву. Но Игорь сам стоял и не мог пошевелиться — Разумовский среди картин смотрелся как одна из них.