Лишнюю пару минут

Я выпал из сумбурного сна, содержание которого мигом забылось, затерявшись в потаённых уголках моей памяти, и сразу почувствовал, что лежу под жутко спутавшимся за ночь одеялом, обнимая рукой что-то тёплое. Начав свой забег в животе, сладостные мурашки мигом распространились по всему телу, когда я вспомнил, что Эйлекк лёг вчера спать со мной. На удивление, я чувствовал себя полностью отдохнувшим, и думать о плохом — о произошедшем вчера убийстве — не хотелось совершенно. Сейчас, в состоянии полудрёмы, всё случившееся виделось мне не более, чем очередным ночным кошмаром. И, убеждённый в том, что уже скоро настанет пора вставать, я, не раскрывая ещё слипшихся глаз, с расцветшей на лице блаженной улыбкой пододвинулся чуток вперёд, сильнее прижимаясь к своему любимому и с нежностью утыкаясь носом в рукав его спальной футболки. И это тоже было словно чем-то нереальным, ведь никогда бы я раньше не подумал, что вот так проснусь однажды в одной постели с мальчиком, в обнимку, ведь до этого всё подобное в моей жизни ограничивалось лишь бесконечными несбыточными мечтами и фантазиями. И пусть даже Эйлекк лёг со мной, имея чёткую цель просто успокоить, сейчас это было совсем неважно. А важным являлось лишь то, что он, как бы то ни было, сам лёг ко мне и сам так ласково обнял, и всё это вкупе вызывало во мне сейчас небывалую бурю эмоций, не позволявшую унять невыразимое, волнующее томление внизу. — Проснулся? — мягко спросил Эйлекк, заметив, как я зашевелился. — Доброе утро, Соррен, — в его голосе отчётливо зазвучала улыбка, и я, сладко потянувшись и что-то промычав в ответ, наконец поднял веки и встретился с изучавшими меня глазами парня. Он действительно улыбался, и я, посмотрев немного на его прекрасное лицо, продолжая умиротворённо лежать на подушке, вдруг понял, что в комнате было как-то чересчур светло, хотя и основные лампы, и ночник были однозначно выключены. — Ах да, — будто прочитав мои мысли, спохватился юноша и рукой указал куда-то мне за спину. — Ты посмотри только! — его глаза заблестели в ожидании моей реакции. Приподнявшись на локтях, я повернул голову влево и там, за стеклом иллюминатора, увидел его — газового гиганта в розово-голубую полоску, с двумя рядами перекрещивающихся колец. Он отражал свет, идущий от солнца, и таким образом, будучи в завидной от нас близости, неплохо освещал корабль. — Евельторра, — сообразил я вслух и, сев на кровати, обняв руками колени, счастливо заулыбался Эйлекку в ответ. — Невероятно. Эта планета считалась самой красивой в нашей Системе, и зрелище было поистине завораживающим. — Ну да, типа того, — подтвердил Эйлекк, внимательно всматриваясь в окно. — Ради такого-то вида и умереть не жалко, правда ведь? — он радостно усмехнулся, повернувшись ко мне, и улыбка с моего лица в тот же миг испарилась. Как он только может говорить такое?.. Казалось бы, безобидная фраза в очередной раз грубо напомнила мне, в какой ужасной ситуации мы находились, и именно тогда, когда я специально старался не думать об этом и просто наслаждался чудесным моментом. — Блин, Соррен, я ведь не это имел в виду, — тут же посерьёзнел друг, увидев мою кислую мину. — Чёрт... Прости, тупая вышла шутка, — он вздохнул и виновато заглянул мне в глаза. Как только он начал извиняться, мне сразу же стало неловко. — Ничего, — я вновь поспешно улыбнулся парню, показывая, что нисколько не сержусь, а затем произнёс простую фразу, которую он всегда мне говорил: — Всё хорошо. Повисшее между нами молчание очень быстро прервал заставивший меня подскочить на месте надоедливый звук будильника, оповестивший о том, что пришло время собираться на завтрак. Без промедления я потянулся его выключить. Переодевшись в форму и приведя себя в порядок, мы с Эйлекком вышли из каюты. В коридоре общежития, у двери в соседнюю комнату, стояли и разговаривали негромко Зелёный с капитаном. — Говорю вам, он ведёт себя странно, — с серьёзным видом вещал Зелёный, и в его голосе чувствовалось неприкрытое волнение. — Вчера весь день сидел такой, отвернувшись к стенке, со мной вообще не разговаривал. Сказал, представляете, что ему не нужны надзорщики!.. — произнёс он с большой долей возмущения. Я догадался, что речь шла о Красном. Вчера, после собрания, Синий распорядился так, что с Красным, по праву являвшимся самым подозрительным, теперь должен был жить Зелёный, которому капитан полностью доверил слежение за возможным предателем, тем более, что люто невзлюбивший своего соседа Чёрный сам первый изъявил о желании поменяться с Зелёным местами и съехать к Жёлтому. Покосившись на двух парней, беззастенчиво обсуждавших Красного, который сам, по видимому, ещё находился в каюте, мы не стали долго стоять, подслушивая, и отправились прямиком в кафетерий. За завтраком ребята уже ожидаемо расселись за разные столы, как можно дальше друг от друга, и напряжение на их лицах читалось сегодня особенно чётко. Ведь если до этого, после недели затишья, кто-то и мог уповать на то, что предатель больше не объявится, то вчерашняя внезапная смерть Кардааса, произошедшая средь бела дня, разом растоптала все надежды на благополучное существование на Скелде в оставшееся время полёта. В воздухе витала та же ужасная, гнетущая атмосфера, что и тогда, после убийства Ронтура. Но если в смерти Оранжевого мы, не имея никаких особых улик, не смогли обвинить кого-то конкретного, то сейчас весь народ словно разом ополчился против одного Красного, ходившего в паре с жестоко зарезанным Белым и оттого представлявшегося самым очевидным кандидатом на роль убийцы. Да, ребята всё так же сидели по разным углам, но всех объединяли их пропитанные злобой или же просто волнением и страхом пристальные взгляды, направленные на крайний стол, за которым завтракали Красный и Зелёный, прожигавший своего нового соседа точно таким же полным неприязни взором. А ведь, казалось бы, тот же Литкум вчера на собрании утверждал, что вовсе он Красного не подозревает, да и мой любимый друг определённо считал, что вряд ли этот парень был виновен... Однако сейчас они, что один, что второй, смотрели на главного подозреваемого с явной опаской. Как, впрочем, и я сам. Мне совсем не хотелось никого обвинять, ведь я так боялся ошибиться и по-прежнему не мог представить хоть кого-то из членов экипажа лишающим жизни невинного человека. Но поддавшись стадному чувству, ощутив всеобщую нарастающую ненависть к Красному, я уже не мог относиться к нему спокойно, продолжая свято верить в то, что он говорит правду. Мне не хотелось никого обвинять, и я очень жалел, что нельзя было пропустить завтрак по установленным капитаном правилам, ведь находиться в этой давящей на нервы обстановке было крайне неприятно. Я опустил взгляд на свой остывший сэндвич, что так и держал в руках с момента посадки за стол, и положил его обратно в тарелку, не понимая, зачем вообще его взял из холодильника. Есть расхотелось полностью. Смотря на парней в кафетерии, можно было наглядно оценить то, как нас с космической скоростью становилось всё меньше и меньше, и я не знал, сколько ещё должно было умереть, чтобы всё это наконец прекратилось. На меня вновь накатила волна небывалой жалости к несчастным Ронтуру и Кардаасу, и я изо всех сил стал надеяться на то, что, если загробная жизнь существует, то их бедные души по крайней мере смогут обрести покой. После завтрака, во время выполнения работы, лучше мне совсем не стало, несмотря на то, что мы с Эйлекком снова остались только вдвоём. Ведь мне правда было бы хорошо и спокойно, если б я просто мог крепко обнимать его, уверяя самого себя, что всё обойдётся, и не высовываться из нашей с ним комнаты туда, где происходили убийства. Но поскольку мы всё равно были вынуждены делать эти грёбанные задания, рискуя встретиться лицом к лицу с маньяком, захватившая моё сознание паника и не думала отступать, вызывая предательскую дрожь в руках и коленках. А ближе к обеду, когда мы уже заканчивали поливать цветы в оранжерее, на всём корабле вдруг резко вырубился свет, заставив меня испуганно вскрикнуть и отчаянно схватиться за руку парня, как за единственную спасительную соломинку. По инициативе Эйлекка мы, не расцепляя рук, на ощупь, судорожно хватаясь за ближайшие стены, стали потихоньку продвигаться к выходу из помещения, желая найти кого-нибудь или же — что казалось мне совсем невозможным — самостоятельно наладить освещение, дойдя до электрощитовой. Сам бы я, конечно, предпочёл, напротив, затаиться здесь и не двигаться, пока всё не придёт в норму, но спорить с другом было бесполезно. И не успели мы далеко отойти от оранжереи, как свет вдруг вновь включился, вместе с безумно мигающими красными лампами и леденящим кровь сообщением о произошедшей поломке в реакторе от бортового компьютера. Конечно, мне снова было смертельно страшно, но вместе с тем в голове всплывала ещё и другая мучительная мысль: Опять... Да сколько уже, чёрт возьми, можно?! Через несколько минут всё повреждённое оборудование было успешно восстановлено, ведь, как бы это печально ни звучало, чинить собирающийся взорваться реактор за всё время нашего полёта ребята уже научились в совершенстве. И я бы тоже мог им помогать, ведь знал, что нужно было делать, но каждый раз, в любой экстренной ситуации, мои мозги словно резко отключались, оставляя в голове лишь пустоту да сковывающий сознание и тело ужас. И, наверное, поэтому Синий, как мне показалось, на меня снова очень злился, ведь в моменты паники я правда был совершенно бесполезным и только мешался у всех под ногами. Предотвратив крушение корабля, мы вновь собрались в столовой. Я, как всегда, молчал, украдкой поглядывая на Эйлекка в поисках поддержки, зато вот другие хотели обсудить очень многое. И я уже не был удивлён, когда, покричав друг на друга несколько минут, парни практически единогласно решили, что саботаж, скорее всего, устроил Красный. Зелёный смело утверждал, что разминулся со своим напарником во время выключения света и всё не мог его найти, а потом уже застал того в подозрительной близости от комнаты с реактором. И что Синий, что, тем более, Чёрный, восприняв эти размытые показания как точное доказательство вины, опять стали в чувствах называть Красного убийцей и предателем. Тот же, конечно, всё отрицал. Я не мог знать наверняка, действительно ли Красный не маньяк, или же он просто очень хороший актёр, но, глядя на то, как парень еле сдерживался, чтобы, подобно мне, не зареветь, я всё больше начинал подозревать, что у Зелёного с Чёрным и капитана просто уже развивалась настоящая мания всегда и во всём винить его. В голове всплывали идеи о том, что за мной всегда, сколько себя помнил, водилась не самая хорошая привычка чересчур верить людям, и, быть может, именно она способствовала сейчас тому, что я никак не мог признать виновным основного подозреваемого. Но, поделившись уже вечером в каюте своими опасениями с Эйлекком, я услышал от него, что последние наблюдения Зелёного уж точно не могли служить стопроцентным подтверждением тому, что во всём был замешан Красный, и что лучше не цепляться за одного подозреваемого, а всё так же не доверять абсолютно никому. И меня это на удивление успокоило, ведь друг, считай, озвучил мои собственные мысли: в конце концов, из всех ребят на корабле доверять я мог только своему возлюбленному. С каждым новым прожитым днём, казалось, я влюблялся в Эйлекка всё больше и больше и уже не мог представить, что бы я делал, если бы его не было рядом, просто не мог представить свою жизнь без него. А он гладил меня по волосам и говорил, что общение со мной и в целом моя компания очень помогали ему не падать духом, хотя по-моему всё было в точности до наоборот, и именно он помогал хоть как-то держаться мне. В этот раз юноша не стал дожидаться, пока я в очередной раз закричу от привидевшегося кошмара, и, как только мы переоделись в пижамы, сразу спросил, может ли он и сегодня поспать со мной. Мы снова легли в обнимку, и переполнявшему меня светлому счастью не было предела, когда Эйлекк, поглаживая по спине, уткнувшись лицом в мои волосы, почти невесомо поцеловал в макушку и пожелал спокойной ночи, вызвав во мне очередной неконтролируемый прилив сладострастного возбуждения, которое я, смущаясь, снова неловко старался от него скрыть. И я не знал, как точно это работало, но спал я этой ночью вновь намного спокойнее. Возможно, потому что, засыпая, чувствовал себя полностью защищённым. А на следующий день, уже ближе к вечеру, произошла утечка кислорода, заставившая нас опять сорваться и немедленно пойти её устранять. И снова собрание, снова крики и споры, и снова во всём вроде как виноват Красный, но прямых доказательств тому снова нет. Меня трясло, я весь был на взводе. И кое-что никак не хотело укладываться в голове: если уж Красный действительно был предателем, то тогда какого хрена Зелёный раз за разом не мог справиться со своей простой задачей — не спускать с него глаз? Зря что ли Синий велел ему за ним приглядывать?.. Но тот, похоже, горазд был только в красках описывать, как подозрительно вёл себя Красный ночью в их комнате.

***

Время на настенных часах в каюте уже перевалило далеко за полночь, но мы с моим другом ещё не ложились, несмотря на то, что успели подготовиться ко сну и даже выключили свет. Почему-то именно сегодня у меня было стойкое нежелание ложиться спать, и обуславливалось оно явно не тем, что я не устал, но тем, что я, ощущая, насколько заведена была моя измотанная психика, боялся, что просто не смогу уснуть и так и пролежу всю ночь в кровати, накручивая себя до смерти. В последний момент я рассказал обо всём Эйлекку, разом вывалив на него все накопившиеся за день душевные переживания: о том, что нас осталось так мало, о том, что даже если мы не умрём следующими от рук предателя, то сможем запросто погибнуть в крушении Скелда, учитывая ту периодичность, с которой он начинал разваливаться, и о том, что я очень боюсь умереть молодым... Я понимал, что было жутко эгоистично с моей стороны, будучи не в силах спокойно уснуть самому, грузить всем этим на ночь ещё и другого парня, однако я чувствовал, что если не выговорюсь ему сейчас, то к утру уже точно свихнусь. И Эйлекк, не дослушав до конца мой то и дело прерывающийся от задушенных всхлипов монолог, подполз ко мне ближе и уже привычным жестом заключил в свои уютные, крепкие объятия. И именно это мне было так необходимо. Судорожно обхватив его спину в ответ, я замолчал и тихо продолжил лить слёзы ему на футболку. — Тише, тише, мой хороший. Не плачь, — нежным, негромким голосом проговорил юноша прямо мне на ухо, вызвав по телу толпу прохладных, покалывающих кожу мурашек. — Ты ни за что не умрёшь, солнышко, я не позволю этому случиться. И снова мне хотелось ему верить, забыть о всех подстерегавших нас проблемах и опасностях и просто знать, что Эйлекк, во что бы то ни стало, меня защитит, спасёт от всех возможных невзгод и напастей, ведь он сам так сказал, а у меня не было причин в нём сомневаться, ведь он был самым потрясающим человеком из тех, что я знал, и я был полностью уверен в том, что лучше в мире существовать просто не могло. И, сжав руками плотную ткань его футболки, я севшим голосом, жалобно, преисполненный робкой надежды, озвучил последний волновавший меня вопрос: — И ты ведь тоже никогда не умрёшь?.. Ведь правда?.. Я замер и практически перестал дышать в ожидании ответа, а Эйлекк, в заключительный раз плавно проведя кончиками пальцев вдоль всего моего позвоночника, немного отстранился, чтоб заглянуть мне в лицо, и серьёзно произнёс: — Соррен, ну что ты такое говоришь? Конечно, я не умру, куда же я от тебя денусь? Он с лёгкой грустью, но всё же предельно очаровательно улыбнулся, и я, словно заворожённый, сидел и не смел отвести от него взгляд. Холодный, неяркий свет Евельторры озарял комнату, придавая всему вокруг прямо-таки магическое, серебряное сияние, и я никак не мог перестать любоваться Эйлекком: его прекрасной белой кожей, казавшейся в этом освещении совсем-совсем перламутровой, контрастными с ней тёмными волосами, крупными локонами спадавшими на угловатые плечи и как никогда отливавшими в синий цвет, его красивыми, внимательно изучавшими меня глазами... Казалось бы, глаза юноши были жёлтого, самого обычного и распространённого цвета, однако всё же я никак не мог назвать его глаза обыкновенными. Так же как и сказать о них просто «жёлтые» язык не поворачивался. Уверен, глаза Эйлекка, обрамлённые густыми тёмными ресницами, были не иначе чем золотыми. Сидящий сейчас напротив меня, залитый бледным серебристым свечением, он был полностью, абсолютно совершенен. И я очень хотел приблизиться к парню, дотронуться до его гладкой кожи, зарыться носом в длинные кудрявые волосы, ощутив их пленительный аромат, ведь я уже отлично знал, какие они были мягкие... Однако я так и продолжал сидеть, подмяв под себя ноги, боясь лишний раз шелохнуться, и зачарованно разглядывал его глаза, его губы... — Соррен... Неожиданно произнеся моё имя, парень не спеша, слегка подался корпусом вперёд и, остановившись, когда наши с ним носы уже готовы были соприкоснуться, медленно провёл ладонями по моим рукам от плеча до запястья, беспрерывно, томно смотря мне в глаза. — Соррен... — чарующе повторил он с придыханием, растягивая гласные, после чего мягко взял в ладонь моё лицо и нежно погладил по щеке большим пальцем, не прерывая зрительный контакт. Сердце застучало как бешеное, дыхание сбилось. Словно парализованный, я мог лишь сидеть и широко распахнутыми, бегающими туда-сюда глазами будто со стороны наблюдать за действиями Эйлекка. В следующую секунду юноша склонил голову немного набок, рукой смахнув мешавшие ему волосы, и почти вплотную приблизился к моему лицу. И я тут же с трепетом прикрыл глаза и затаил участившееся дыхание, с волнительной дрожью предвкушения в теле ожидая того, что должно было последовать дальше. Неужели он и вправду сейчас меня?.. А дальше я почувствовал, как тёплые губы юноши коснулись моих. Крайне осторожно, словно прощупывая почву и боясь ненароком спугнуть, но даже этого легкого прикосновения с лихвой хватило мне, чтобы с ног до головы покрыться мелкими, колючими мурашками и ощутить, как снова скручивается в животе неистово нарастающий жар. А в голове со сверхзвуковой скоростью заносились беспорядочные и такие волнующие светлые мысли: Эйлекк что, правда поцеловал меня?.. Быть не может, он что, в самом деле такой же как я?.. Но не успел я всё обдумать, как парень опять отстранился и убрал с лица руку, кладя её мне на плечо и осторожно его сжимая. Прождав без движений секунду, кожей ощущая его горячее дыхание на своей щеке, я с некоторой боязнью решился приоткрыть глаза. Юноша смотрел на меня выжидающе, будто с немым, животрепещущим вопросом во взгляде, неизменно продолжая держать моё левое плечо и щекотно проводить большим пальцем по сильно выступающей ключице. Он будто терпеливо ожидал какого-либо подтверждения тому, что я не был против его действий, так что, быстро среагировав, я не стал заставлять ждать ни его, ни себя: опустив веки и приоткрыв подрагивающие от волнения губы, я максимально вытянул шею ему навстречу, задирая слегка подбородок и давая ему полное добро на продолжение. И Эйлекк верно всё понял: в тот же миг я вновь с упоением почувствовал, как он прильнул к моим губам, на этот раз куда смелее, и, словно резко пронизанный электрическим током, прошедшим от макушки до кончиков пальцев, я, негромко и отрывисто промычав, стремительно подался вперёд, поближе к Эйлекку, дёрганным, резким движением кладя руку ему на ногу, сжимая обнажённую острую коленку и начиная активно ему отвечать. Не разрывая поцелуй, юноша немного поменял своё положение и, подвинувшись, уверенно притянул меня к себе, с силой, чувственно прижав к груди и руками, слегка надавливая, принявшись медленно оглаживать всю мою спину, словно желая самостоятельно прощупать все рёбра. Не знаю почему, но в ту же секунду из закрытых глаз неконтролируемым потоком хлынули слёзы, двумя обжигающими дорожками заструившись по щекам. Возможно, что от осознания того, как сильно и как долго я этого хотел, а может, просто от того, что я уже привык всё время плакать, но в тот момент я ни о чём таком не думал и, обняв парня так, словно отчаянно боясь, что, если отпущу, то он навсегда исчезнет, пылко, до самозабвения двигал губами в ответ. Скорее всего, абсолютно неумело и неправильно — тем более, что полученные мной из многочисленных художественных фильмов и романов знания на практике оказались совсем непригодны — однако вкладывая в этот поцелуй всю душу, всю свою страстную, неизъяснимую, переполнявшую всё моё существо любовь к парню, у которой, казалось, и вовсе не было границ. Эйлекк настойчиво углубил наш поцелуй, и я, приоткрыв рот, почувствовал, как он нетерпеливо проник туда языком. Испустив невольный тихий стон, я ещё сильнее сжал грудную клетку парня и вытянул язык вперёд, тут же встречаясь с его. И, растворившись целиком в этом поцелуе, забыв о том, где мы находимся, и который сейчас час, единственное, чего я желал — чтоб этот наш волшебный миг никогда не кончался, ведь иначе мне бы вновь пришлось вернуться в ту суровую реальность, от которой я всем сердцем хотел скрыться, и поэтому старался выжать из этого момента всё, словно бы мой первый поцелуй мог в одночасье стать моим последним. И мне было так хорошо... Так невероятно тепло и приятно... Но, конечно же, глупо было ожидать, что это не закончится, ведь вскоре юноша сам плавно отдалился и, стараясь восстановить дыхание, тут же протянул к моему лицу руки. — Ну чего же ты?.. — почти шёпотом проговорил Эйлекк, трепетно стирая набежавшие солёные капли. — Ты же знаешь, солнышко, мне больно видеть, как ты плачешь... А я-то ничего не мог поделать с ещё пуще полившимися от его слов слезами, но по крайней мере сам осознал уже, что плакал я точно не от горя, а скорее уж от всеобъемлющей внутренней радости, от пламенных, невысказанных чувств. И, переборов душевные сомнения, я, дабы всё разом прояснить, решился-таки робко задать вопрос: — Я ведь нравлюсь тебе, д-да, Эйлекк?.. Нравлюсь тебе как парень?.. Типичная фраза из книжек после её озвучивания прозвучала в обращении к другому юноше как-то совсем неуклюже и глупо. Впрочем, наверное, как и всё остальное, ведь тотчас лицо Эйлекка озарила широкая, неподдельная улыбка, и он, уронив ладони мне на плечи, издал весёлый, искренний смешок. — Соррен, — произнёс он, смотря мне прямо в глаза, не переставая смеяться. — Конечно, ты мне нравишься. Очень. Более чем, я... Я правда люблю тебя, мой хороший. Парень улыбнулся ещё шире, а его слова, достигнув самого сердца, теперь эхом отдавались в ушах. Любит. Меня любят. Эйлекк любит меня. Не веря своему счастью, думая, что это всё, должно быть, сон, я сам, первым потянулся к таким манящим и желанным губам парня, и тот, наверное, необычайно впечатлённый моей инициативностью, тут же затянул меня в новый глубокий, всепоглощающий поцелуй с особой жадностью и страстью. Я полностью утопал во всём этом, безнадёжно растворялся и таял в жарких объятиях юноши, выводя ладонями на его спине неясные узоры и отчаянно признаваясь в любви всякий раз, когда наши с ним губы хоть ненадолго размыкались. Пьянящие поцелуи становились всё более ненасытными и требовательными, и мучительный, тянущий жар внизу, казалось, достиг своего апогея и уже начинал отдаваться болезненными ощущениями. Тесно прижимаясь к Эйлекку, я ясно чувствовал его сильное, твёрдо упирающееся в меня возбуждение и понимал, что он так же чувствовал моё. И от этого меня просто страшно вело. Одолеваемый неукротимым желанием потереться об парня, я старательно жался к нему всё ближе и ближе, хотя на деле это уже не представлялось возможным. В очередной раз пройдясь по моей спине, рука Эйлекка вдруг скользнула под футболку, и по коже вновь прохладной россыпью разошлись мурашки. Оставив в покое мои припухшие губы, парень осторожно отстранил меня от себя, взяв за плечи, и снова залез под футболку уже обеими руками, начав с интересом исследовать мои грудь и живот. — Соррен, — протянул юноша на выдохе, заворожённо смотря мне в лицо. Неожиданно склонившись, он чувственно поцеловал меня в шею, и я, не в силах сдержаться, тут же запрокинул голову и негромко, протяжно застонал, что, видно, только больше завело его. — Соррен... Хороший мой, я очень... Я очень тебя хочу... Он увлечённо продолжал покрывать горячими поцелуями мои шею и ключицы, и крышу мою просто напрочь сносило. Я уже несильно отдавал отчёт своим действиям и просто плыл по течению, решив полностью, во всём довериться Эйлекку. — Д-да... Я т-тоже, — не очень разборчиво смог выдавить я, прекрасно догадываясь, что именно он под этим подразумевал. — Э-эйлекк, пожалуйста... Я хотел его, безумно хотел. Хотел Эйлекка до безобразия. Хотел с ним слиться, раствориться в нём, хотел, чтоб он помог наконец унять тот нестерпимый, любовный жар, что сам всё время разжигал во мне. И в голове и вовсе не осталось места для мыслей о том, что то могло быть как-то плохо и неправильно, ведь последние затесавшиеся таковые были мною разом отвергнуты. Быть может, я вообще завтра умру, так ничего и не попробовав. Пусть даже перед смертью совершу огромный грех — плевать, я всё равно хочу заняться любовью. Да и мысль о том, что мой Эйлекк совсем не считал это чем-то постыдным, заставляла поверить в то, что так оно и было. Я уже весь плавился в руках у юноши, комната плыла перед замыленным зрением, и потому я очень обрадовался, когда он, сняв с меня наконец эту ставшую лишней футболку и по-быстрому раздевшись сам, велел мне лечь у изголовья кровати. И в тот же миг нависнув надо мной, он начал нежно зацеловывать всё моё тело, не пропуская, казалось, ни одного его сантиметра, спускаясь постепенно всё ниже, ниже, ниже... Его поцелуи были мокрыми и тёплыми, а спадавшие по бокам лица мягкие кудри, которые он время от времени всё пытался куда-нибудь деть, приятно щекотали обнажённую кожу, создавая неповторимые ощущения. Я сбито и тяжело дышал, нетерпеливо еложа на уже порядком съехавшей простыне и с неким волнением ожидая, когда же он уже ко мне прикоснётся... И резко выгнулся в пояснице, позволив чувственному стону удовольствия сорваться с моих губ, когда Эйлекк, стянув с меня спальные шорты, принялся ласкать меня там. Мощнейшая волна наслаждения захлестнула с головой, и я, не в силах противиться своему вожделению, блаженно стонал, подаваясь навстречу его смелым, восхитительным ласкам, зарываясь руками в его волосы и умоляя ни за что не останавливаться. И громкие стоны начали срываться, переходя в визгливые крики, когда любимый оказался внутри. Я откровенно взвывал, извиваясь под парнем, и в чувствах выкрикивал его имя, руками обнимая за спину и изо всех сил стараясь случайно не поцарапать её ногтями, боясь причинить ему боль. Где-то там, на задворках сознания мелькнула мысль о том, мог ли нас кто-то услышать, но я тут же успокоил её тем, что каюты на космическом корабле, по идее, должны были быть герметичными. Да и даже если бы я ошибался, навряд ли бы меня сейчас это остановило. Я полностью отдался процессу, потерявшись в неизвестных мне ранее, внеземных ощущениях, расходящееся по телу удовольствие от которых усиливалось, казалось, с каждым новым толчком. И мне это безумно нравилось. Я много раз об этом фантазировал, представляя себя с красивыми и сильными мужчинами на месте героинь романов, но то, что было у нас с Эйлекком, не шло ни в какое сравнение с тем, что писали во всех этих сопливых книжках. Я испытывал настоящий экстаз от происходящего, возможно, ещё потому, что делал это с тем, в кого был без памяти влюблён. Парень целовал меня в губы, в шею, легонько покусывал за ухо, постанывая от каждого движения, осведомлялся временами о моём самочувствии и говорил мне на ухо такие нежные слова... — Соррен, — выдохнул он моё имя с наслаждением, ускоряя темп, и, оторвав одну ладонь от постели, начал рваными движениями оглаживать мою вздымающуюся грудь. — Соррен... Боже, как хорошо... Мой мальчик... Его голос, слова, его движения... Я уже чувствовал острое желание получить разрядку и одновременно жалел, что это не могло длиться вечно. Да, я твой, Эйлекк, только твой. Только, пожалуйста, люби меня, пожалуйста, никогда не оставляй... Достигнув пика почти что одновременно со мной, юноша обессиленно рухнул рядом и, порывисто обняв, вновь накрыл мои губы своими, целуя на этот раз уже более сдержанно и неспешно. И снова спрашивал о моих впечатлениях, и снова признавался в любви, говорил, какой я чудесный, и уверял, что ему ещё ни с кем не было так хорошо. В ту ночь, прижавшись близко к мягко поглаживающему меня по волосам Эйлекку, я без проблем заснул с усталой, но довольной улыбкой на лице, чувствуя себя самым счастливым мальчиком на свете.