Мишка

      С Мишкой на руках Мария быстро спускается в погреб и дрожащей рукой с трудом задвигает тяжёлый засов. Забивается в дальний угол, за мешок с картошкой, и прижимает Мишку к себе.       — Тише, тише, — одними губами шепчет она, похлопывая хнычащего Мишку по спинке. — Нельзя плакать, сыночек, нельзя.       Нельзя плакать. Она кулаком вытирает насухо глаза. Тише, сыночек, тише. Немцы хозяйничают в их городе всего несколько дней. Разоряют дома, режут скот, стреляют, развлекаясь, по курам. Если нет кур — по людям, какая разница? Убивают без разбора, а с особой жестокостью – тех, кто сжигал собственные амбары, лишь бы не отдавать хлеб немцам.       Скрип половицы прямо над головой заставляет вздрогнуть и невольно устремить взгляд наверх. Чужие шаги медленно удаляются и приближаются вновь, глухо и тяжело стуча каблуками, будто испытывая Марию на прочность. До ушей доносится немецкая речь — гавкающая, будто свора сцепившихся собак, — и булькающий хохот.       Тише, сыночек, тише.       Наверху хлопают дверцы буфета, взвизгивает звоном разбитая посуда, дёргается, и замирает, и снова дёргается крышка погреба. Мария стискивает зубы, чтобы ненароком не вскрикнуть, подтягивает колени к животу и крепче обнимает Мишку.       Тише, сыночек, тише.       Автоматная очередь рассекает потолок погреба по диагонали, взрывает несколько прошлогодних огуречных банок. Мария сжимается в комок и зажимает Мишке рот.       Тише, сыночек, тише.       Одиночные выстрелы следуют один за другим, глухо, точно набитые навозом мешки, падают два тела. Тишина длится вечность.       — Эй, хозяева! Есть кто живой? Свои!       Почти парализованная страхом, Мария с трудом добирается до крышки погреба и из последних сил сдвигает тяжёлый засов.       Руки солдата в советской гимнастёрке принимают из её рук маленького Мишку.