Выбор с сожалениями

Гермина

831 год

      Происходящее было пугающим, странным и ощущалось нелепо — в целом, так, как это мог воспринимать ребенок.       Грейс куда-то засасывало. Нет, как оказалось чуть позже — высасывало. Стоит добавить, что она пока не была Грейс Адлер, и называть так пухлощёкого малыша можно было только условно. Мать выберет ей имя почти сразу после того, как в первый раз возьмёт на руки.       Условная Грейс была напугана. Ничего, кроме женского крика, слышно не было: сначала он звучал отдаленно, будто за стеной; затем стал настолько приближенным, что казалось, кричит она сама. Ещё немного погодя выяснилось, что так и было.       Постепенно в голове начинало проясняться, а все, что было раньше, показалось игрушечным, оставленным в стеклянном ящике в тридевятом закоулке сознания. В уме вертелось только какое-то имя.

 Леви. Леви? Кто этот человек?       Что вообще значит «человек»?       
Все, о чем Грейс пыталась думать, ускользало сквозь пальцы, пока она заново появлялась на свет. Смысл когда-то знакомых слов терялся. В конце концов она перестала помнить все: свое имя, возраст, происхождение, название биологического вида, к которому принадлежала.       Только одно слово, застрявшее глубоко в памяти, не смытое волной беспамятства, никак не хотело растворятся в теперь штильном море, заполнившим сознание.
       «Ле-ви» — но вскоре и эти несколько букв растерялись в чертогах разума, оставив после себя след чувств, названий которых девушка не знала.       Скользкого и окровавленного карапуза взял на руки человек в белом халате. Девочка звонко кричала и размахивала пухленькими конечностями. Малышка родилась здоровой, но для матери эти сутки были кромешным адом.       Когда Ракель взяла на руки новорожденную дочку — силы вернулись к ней, как будто не было этих тяжелых схваток. Грейс. Её будут звать Грейс.       В небольшой комнате наконец воцарился покой. Теплые белые лучики медленно заползали в дом через приоткрытые занавески.


***

      
Ракель и раньше замечала, что время летит быстро, но с появлением малышки дни проносились со скоростью света. Молодая мать совсем не высыпалась и едва успевала питаться. Ей приходилось работать и следить за ребенком, а ведь бедняжка сама еще не успела оправиться после родов.       У девятнадцатилетней девушки из городка под стеной Роза была тяжелая судьба, но что поделать: ребенка обратно не родишь.       Нужно было на что-то жить, а работать вне дома Ракель не могла: на няню для дочки не было денег. Пришлось взяться за пошив одежды — этому ее когда-то научила бабушка.       Заказов было мало, никто не хотел носить тряпки, сшитые шалавой из Гермины. Но небольшое количество заказов девушку не огорчало: она и так еле поспевала за требовательными клиентами.       Родители Ракель не растили ее: отец был одержим службой в разведкорпусе, почти не бывал дома и, по рассказам бабули, однажды навсегда остался за стенами — что бы это не значило. Мать умерла от болезни, когда малышке было два.       Несмотря на постоянное отсутствие папы дома, девочка любила его и всегда увлеченно слушала истории, которых накапливалось много за то время, что отец проводил на службе. Он много рассказывал о титанах и храбрых воинах с крыльями; о том, какой честью для каждого из них было погибнуть, отдав жизнь за бесценные знания, которые получало человечество благодаря вылазкам.         Бабушка с дедушкой отдали внучке все, что имели. Девочка могла целыми днями сидеть в небольшом чайном магазинчике дедушки Отто, который он, к сожалению, вынужден был позже продать из-за бедности и плохого здоровья. В эту лавку, к слову, девушка и устроилась работать чуть позже, когда стариков не стало.       Бабуля запомнилась Ракель вечно вертящейся у плиты: несмотря на свой пожилой возраст, она не выпускала из рук сковородку, так сильно любила стряпание. Кроме готовки у старушки Адлер было еще много всяких хобби — шитье в том числе.       
Даже с ребенком и долгами, вся в заботах, девушка находила минутку, чтобы вспомнить о бабуле. Старушка была строгой, но о ней помнилось почему-то только хорошее.       Ностальгия по минувшему детству отвлекала от удручающей рутины и помогала, хоть и на совсем короткие минуты, забыть о насущных проблемах.

       Об отце ребенка Ракель слыхом не слышала с тех пор, как рассказала ему о своем положении. Александр был не тем, с кем ей было суждено «и в горе, и в радости». Он оказался ослом и давно растерял свою ценность для бывшей возлюбленной, которая, к слову, достойно справлялась с ролью матери-одиночки. А справляться было с чем. Уехав, жених оставил после себя кучу слухов о том, как Ракель нагуляла ребенка, а его — молодого и наивного — хотела обвести вокруг пальца и заставить растить чужого отпрыска.       
Время бежало все быстрее, Ракель совсем скоро смирилась с мыслью о том, что ей не стать никем, кроме матери тощей, слабенькой девочки, которую вряд ли ждет счастливая судьба.       Страшно хотелось вырваться из-под клейма недостойной девки, которую все обходили стороной.       Как же вышло, что ложь какого-то кретина была ценнее ее правды?       Она уже и перестала бы злиться на людей, вот только они вечно напоминали о своей бестолковости: даже от торговцев овощами, уходя, девушка частенько слышала недовольное фырканье, а несколько раз её вовсе отказывались обслуживать, оправдывая это тем, что потеряют покупателей, если начнут иметь дело с проститутками.

       Знали бы продавцы моркови, как проститутки рыдали по ночам. И, все-таки, Ракель была сильной.       Маленькая Грейс росла, а её мать из кожи вон лезла, лишь бы прокормить свое чадо. Мама с дочкой жили бедно, но как еще могла жить молодая девчонка с растущим ребенком, которому нужны и фрукты, и мясо, и еще много чего, что было страшно тяжело достать?       С рождением Грейс она потеряла право распоряжаться своей судьбой и понимала это, но старалась не углубляться в собственные чувства, чтобы лишний раз не раниться, бессмысленно блуждая в воспоминаниях о несбывшихся мечтах и планах.       Женщина проживала так неделю за неделей. Недели сливались в месяцы, а месяцы — в годы.       Ракель работала больше, чем полагается молодой женщине, а за свой труд получала меньше, чем полагается неумелому ребенку. Но это не задевало ее: со временем женщина смирилась с тем, что общество презирает любого, кто живет неправильной жизнью. Ей всего-то хотелось уберечь от такой участи свою дочь.         Наслушавшись маминых сказок о титанах и храбрецах, что с ними сражаются, в восемь лет малышка заявила, что хочет вступить в легион разведки, как дедушка, и осчастливить маму, став героем для человечества.       Ракель тридцать три раза успела пожалеть, что не нашла чего получше, чтобы рассказать дитю, и пыталась втолочь в дурную голову, что быть разведчиком — совсем не почётно, а эти проходимцы в зеленых плащах только и делают, что растрачивают деньги налогоплательщиков.       Грейс не понимала, почему мама изменилась.       Раньше женщина говорила о своем отце-разведчике с гордостью, а сейчас, погрязнув в рутине и утопив в болоте узких переулков чувство прекрасного, стыдилась того, что в ее роду был такой отважный человек.       В маме больше не осталось ни капли бывалой гордости и уверенности в собственном счастливом будущем и будущем дочери.       С годами Ракель перестало везти: она больше не справлялась с долгами, которые копились и увеличивались подобно снежному кому, так что скоро их было действительно не сосчитать.       День за днем росло и чувство, что скоро какая-то страшная дюжина несчастий должна была настигнуть их с дочерью.         Так и случилось.

***

3 августа 840 года

      В день, который рядовой житель Гермины отнес бы к судьбоносным (в жизни Ракель такие случались часто), ситуация приняла новый оборот.         Услышав стук в дверь, женщина насторожилась: гости в её доме бывали крайне редко, а ещё реже — по счастливому поводу.       Но в этот раз — в этот-то раз, может, скупой троюродный брат решил наконец её навестить?       Или пришли напомнить о долгах, будто она каждую ночь не засыпала с щемящим сердцем, а каждый день не работала до кровавого пота, чтобы их оплатить? Как бы страшно ни было открывать – не открывать было страшнее.       Дочка сидела за столом, беззаботно играя со своими самодельными куклами.   — Грейс, полезай в шкаф! — не препираясь и не задавая вопросов, ребенок, уже приученный прятаться, когда ему велят, сгреб в охапку свои игрушки и вместе с ними забрался в шкаф.       Тут было тяжело дышать от пыли, а при попытке набрать немного воздуха в пекущие легкие сразу хотелось чихать.

***

7 августа

      Гувер громко стучал уже который раз, но сестра не открывала. Опять ушла искать быстрый заработок, оставив дочку одну? Пугливая девчонка не откроет, хоть убей.       Пытаясь увидеть что-то через щель в шаткой двери, мужчина размышлял о том, зачем вообще решился на эту поездку. Жена рассердилась, когда узнала, что он решил потратить выходные на непутёвую родственницу.       Наконец он возмутился: проехать столько миль только чтобы быть оставленным снаружи дома.       Брат злостно застучал последний раз перед тем, как развернуться и уйти.       От сильного толчка дверь распахнулась.       Заплаканная девочка сидела на полу. Её руки были испачканы.

***

3 августа

      На секунду замерев возле двери, Ракель все же повернула ручку, и тут же отскочила назад, когда один из «гостей» ногой пнул дверь, отчего та с натужным скрипом влетела в стенку, чуть было не сорвавшись с петель. Послышался стук осыпающейся на пол старой штукатурки.   — Быстрее нужно открывать, в следующий раз вынесу твою чертову дверь! – сквозь щель в шкафу Грейс видела, что в дом вошел высокий, крепкий мужчина, а за ним – другой, щуплый, в грязной мешковатой одежде.       Каждый раз она хотела помешать. Представляла, как выпрыгивает из укрытия, хватает со стола кухонный нож и вгоняет его между ребер сначала одному подонку, затем — застывшему от удивления второму.       Первый подошел совсем близко к маме, второй остановился у порога.   — Пора платить по счетам, шлюха, — проблеял худощавый, нелепо и смешно прочеканив последнее слово. Шлюха.       Ракель убежала в другую комнату, после чего вернулась с небольшим мешочком, поглядывая на шкаф в надежде, что дочь плотно закрыла дверь. Но она была приоткрыта.       Один из ростовщиков — тот, что стоял посреди комнаты — выхватил полупустой кошель из хрупкой руки и небрежно высыпал часть содержимого на свою потрескавшуюся ладонь. После незнакомец крепко сжал монеты в руке и яростно бросил их прямо в лицо женщине.   — Это что, мать твою, такое!? – Мужчина схватил Ракель за тонкое запястье, раздался глухой стук монет о деревянный пол. — Тупая сука! — выплевал он в лицо матери, — ты хоть помнишь, сколько должна? Как у тебя хватает смелости каждый раз приносить одни гроши!?       Сначала он трепал Ракель за руку, но вскоре, оставив запястье, двумя руками схватил хрупкую шею. — Леон, — сквозь пекущий вакуум в легких мама прохрипела имя ублюдка.       Грейс думала о том, что пора действовать: этот раз, когда они позволяют себе вот так обращаться с матерью, должен стать последним.       Она не первый раз видела, как мать распинается перед выблядками, и как потом плачет, заперевшись в комнате. Но каждый раз было страшно, будто впервые; каждый раз хотелось чихать от пыли и кричать от страха.       Детский мозг, полный адреналина, взрывался каждый раз, когда девочка видела, как бьют маму.       Когда Ракель повалили на пол, не нанеся ни одного удара — маленькое сердце застучало в новом приливе ужаса, который теперь чувствовался куда более мерзко, чем все предыдущие разы.       Мама пыталась говорить, но вместо слов с уст срывался только судорожный хрип: Леон её душил. Только оказавшись на полу, женщина смогла закричать: он оставил в покое горло и ударил по лицу, взгромоздившись над женским телом.       Крик матери будто заставил Грейс проснуться от многолетнего сна: она уже слышала его раньше.       Вопль избиваемой женщины был так знаком, что по бледной щёчке потекли слезы. Девочка сжалась клубком в углу пустого шкафа, сквозь маленькую щель наблюдая за происходящим на кухне.       Она вот-вот должна была выскочить пулей — маленьким резиновым шариком от детской рогатки — со смертельным свистом вонзиться обидчику в глаз, но стальной страх сковывал крошечное тело и едва позволял дышать.       Худощавый коллектор наконец сделал несколько шагов внутрь дома. Он больше не выглядел уверенно, когда товарищ готов был насмерть заколотить должницу. — Леон, может, — его голос и раньше не звучал внушительно, но теперь вовсе ослаб, — давай оставим её? Мёртвая баба нам не заплатит, — мужчина протянул руку к напарнику, намереваясь коснуться крепкого плеча, но Леона было не остановить. — Снимай свои тряпки! — он перестал избивать Ракель и грубо дернул ее за грудки, нагло показывая, что именно снимать, и тем самым немного приподняв чуть живую женщину, заставил ее затылком глухо удариться о хлипкий деревянный пол. — Леон, хватит, — голос худого стал совсем рыхлым, дураку было понятно, что он боится своего дружка не меньше, чем все присутствующие, — давай возьмём деньги и уйдем. — Думаешь, нам стоит уйти? — Леон язвительно отчеканил последнее слово, медленно поворачиваясь к собеседнику, —но как же долг? А, Дин? — обезумевшим от злости взглядом он из-подо лба смотрел себе за плечо, где стоял сообщник. — Может, в следующий раз она заплатит больше, если трахнуть её на прощание!? — трепля свою жертву за волосы на макушке, мужчина заорал на напарника, отчего последний слегка подскочил и опустил взгляд куда-то в сторону пары извивающихся женских ног.       Грейс всё еще не могла сдвинуться с места — оно, может, было к лучшему.       Леон начал копошиться под длинной девичьей юбкой, с кривой нахальной улыбкой уставившись в глаза напуганной жертвы. — Не трогай меня, — Ракель билась в оковах мерзостных рук, из которых ей никогда не хватило бы сил выбраться, — скотина!       Она кусалась и царапалась, пока чудище раз за разом вжималось бедрами в её таз, заставляя извиваться в мучительных попытках спастись.       Не потому что боялась позора или боли, а потому что в старом шкафу с приоткрытой дверью сидела, захлебываясь собственными соплями, её девятилетняя дочь.       Каждый толчок наполнял Ракель нечеловеческой ненавистью к обидчикам за то, что так жестоко оборвали детство её малышки.       Мужчина разорвал тонкую ткань женской рубашки и начал грубо сжимать кожу на груди, ребрах и животе — он упивался властью, которую никто ему не давал, которую он по-хамски взял.       Когда Ракель стала кричать громче — Леон крепко сжал её глотку, только изредка отпуская, позволяя сглотнуть слюну.       Тощий товарищ стоял рядом. Он смотрел, отворачивался, хотел что-то предпринять, хотел присоединиться, уйти, остаться, поднять взгляд, но ему было стыдно и тошно.       Грейс смотрела на его неподвижную правую ногу — единственная часть, которую было видно из шкафа — и не понимала, почему он не может помочь. Еще сильнее не понимала, что останавливает её саму.       В голове крутились мысли, а тело бездействовало, замирая после каждого рывка вперед, когда девочка решалась на то, чтобы попытаться спасти мать и, возможно, погубить их обеих.       Да и вообще, теперь было поздно что-то делать: самое страшное уже случилось, оставалось только дождаться ухода обидчиков и помочь маме. Так Грейс думала, пока после глухого стука о пол крики не прекратились.       Прогнившие доски старого дома в бедном районе Гермины содрогнулись, когда Леон приложил Ракель головой о пол, заставив её наконец заткнуться.       Грейс закрыла рот ладошкой, чтобы не закричать. Девочка смотрела, как белобрысый подонок продолжает трахать бездыханное тело матери, затем тщательно протирает что-то у себя в паху подолом её юбки, после чего пытается привести женщину в сознание, грубо откидывая со стороны в сторону бледное обмякшее лицо.       Когда мужчина понял, что женщина не приходит в чувства — испуганно попятился и одернул своего сообщника за предплечье. — Дин, — он на секунду замер, созерцая плачевный результат своего внезапного порыва, — надо валить.       Дин в немом шоке отпрянул от товарища и резво проплыл через дверной проем на улицу, откуда солнечные лучи забирались внутрь дома, освещая остывающий женский труп.       Грейс сидела в шкафу около часа после того, как громко захлопнулась дверь их с мамой дома.

***

Главный штаб Разведкорпуса

Осень 849

— Вот так, — новенькая уставилась куда-то в стенку, пытаясь оставаться спокойной. Тяжело вздохнув, она продолжила, — мама мне много историй рассказывала. Говорила, когда ей было тринадцать — мечтала прожить долгую жизнь и закончить богатой прабабкой в роскошном доме с цветущим садом. В восемнадцать — клялась умереть в один день с любимым, — подобно своему собеседнику девушка обхватила верхушку чашки пятернёй, — в двадцать пять — хотела, чтобы на смертном одре ей не давала заскучать дочка.       Сердце быстро билось о ребра. — В двадцать восемь мать умерла в луже крови и спермы, пока я отсиживалась в шкафу. — Грейс замолчала. — Капрал, я пообещала себе перестать отсиживаться в шкафу.