Выбор с сожалениями

      Страшно хотелось плакать. Так разреветься, чтоб голова к чертям разорвалась, и глаза высохли. Еще свербело в переносице и…трепетало в груди, но слезы не лились. Тяжко с таким справляться, когда тебе девять.       Но справляться приходилось: окочурится рядом с мертвой мамой — это даже для меня было слишком.       Я думала раньше, как все дети, что хочу кем-то стать. Вот, хотела быть, как дед — разведчицей, доказать что-то дурням, которые меня шпыняли. Подумать не могла, что когда дойдет до Разведки — мне будет не до дурней.

***

Гермина

7 августа 840 года

— Я приехал проведать Ракель. Она писала письма, просила привезти денег, потому что не получалось заплатить по долгам, — от волнения запинаясь рассказывал полицейскому невысокий смуглый мужчина лет сорока, — в этом году лето жаркое, — он поморщился, вспоминая едкий трупный запах. — В доме стояла такая вонь! Честно, понятия не имею, как девчонка там не померла. Я этот самый, запах, учуял еще как вошел во двор.       Далекий родственник с тупым выражением лица поскреб в затылке. Он был по-своему поражен смертью женщины, которая приходилась ему то ли родней в седьмом колене, то ли другом друга семьи. — Я был вообще… — мужчина протер правый глаз и сложил руки на груди, — я в шоке, поймите, я её помню вот такой вот! Во! — он похлопал невидимого ребенка по макушке. — Никогда бы не подумал, — затараторил так, будто это не Ракель убили, а Ракель убила.       Гвардеец с равнодушной миной прервал это нелепое ламенто. — Так, ладно, — молодой парень в форме выставил ладони вперед себя, чтобы успокоить оппонента, — мне всё понятно. Если тело пролежало несколько дней — а так и получается — преступника давно нет в городе, и мы вряд ли сможем что-то сделать. — Как же, — родственник заметался в недоумении, — как же так, совсем ничего? И никак не найти, кто это с ней…? А девчонка, её же, — жидкие брови осунулись, взгляд пугливо забегал вокруг, мужчина шморгнул носом, — кто-то заберет? Я не могу, у меня трое своих, и… — А вы знаете кого-нибудь, кто мог бы? Впрочем, ребёнком будем заниматься не мы, так что… — Да! Да-да, я знаю, — дядька бодро вскинул указательный палец, пару раз взмахнув им, — есть у меня один… одна, — чудак достал крохотную книжку, где мелкими буквами было записано множество имен. Послюнявив палец, он зашелестел листочками, после чего выдал: — ага! Лилия… Ак… к… — мужчина испытывал трудности в понимании собственного почерка, — Адлер! Лилия Адлер. Это, наверное, родственница, раз у них одна фамилия. И живет тут, — его пухлый палец забегал по бумаге, будто это должно было помочь разобрать написанное, — совсем неподалеку, в Тросте! О! — он вылупил мутные голубоватые глаза на полисмена.       Трост никак не был «тут, совсем неподалёку», но Гувер — так звали чудного родича — мысленно поклялся одновременно и богу, и дьяволу, что будет до гробовой доски по три раза на дню молиться, лишь бы девчонку повесили на тётку Лилю, а не на него.       На тётку и повесили, потому что она — бездетная и заскучавшая — не сопротивлялась.       В одной особе Лилии, казалось, сошлись все лучшие черты семейства Адлер. Несмотря на то, что род Грейс уже несколько поколений как обнищал, тётушка Лилит жила на широкую ногу за счёт мужа, регулярно присылавшего ей толстые конверты.       Вот только в Тросте её не оказалось. Опросив соседей по предполагаемому адресу родственницы, удалось выяснить, что она перебралась за стену Роза. Старуха, жившая в доме напротив, прокомментировала ситуацию вот как:       «Это всё мужик её! Вояка, нечистый бы его… Разъезжает за тридевять земель — говорит, по службе, но я-то родилась не вчера! По девкам шляется, бросает жену одну, вот она умом и тронулась. Нормальным бы людям хоть на рынок выбраться, а эта — вон, чего удумала! На природу! Да её там уже, поди, волки заели!»

***

      Тётя Ли оказалась лучшим, что случалось с Грейс за десяток лет её жизни. Женщина — хоть и выгоняла девчонку почти голышом на улицу в снег парочку раз — делала это с заботой.       Строгое воспитание было необходимо босячке из захолустья: к хорошему ведь быстро привыкаешь. Попав к состоятельной жене военнослужащего, оборванка могла и на шею сесть, не дай ей тётка вовремя пинка под тощий зад.       Пинки, к сожалению, были не худшей вещью из тех, что предстояло пережить тощему заду.       Но в жизни с тётушкой хорошего было больше, чем плохого.       Как следует отмыв девочку, Лилия начала учить её читать, писать, считать, ездить верхом, и многому другому. Первые две вещи для Грейс были неимоверно интересными, третья получалась через пень-колоду, а последняя была необходима.       Дни летели даже быстрее, чем в Гермине: там, в нищете и голоде, хмурые будни и выходные были наполнены смыслом, этот смысл был печальным и заставлял каждую минуту быть запоминающейся. Нужно было стараться, чтобы выжить.       Здесь же, в большом теплом доме с пахучим садом, смысл сузился от борьбы за жизнь до борьбы за сладости перед завтраком.       Мечта, теплившаяся в груди девочки уже два года, растеряла свое волшебство и стала целью — скорее даже планом. Тётя узнала о ней спустя полгода после того, как приютила ребенка.       Что-то с этой женщиной было не так: она читала развратные романы по вечерам, завтракала крепким чаем и сигарой по утрам, а узнав, что Грейс хочет вступить в Легион — не стала отговаривать.       Что-то с ней было не так. Девочка не знала, что именно, но я знаю: в большом теплом доме с пахучим садом тётушка Ли была несчастна.       «Если, растратив за стенами жизнь, ты станешь счастливой — валяй!» — сказала она, услышав о намерениях племянницы.       «Все равно не найдешь там никого хуже людей».       Господин Адлер появлялся раз в несколько месяцев — с заурядными подарками для жены и новыми историями для Грейс, появившейся в доме так внезапно для него.       Осенью 841-го он научил девочку стрелять из лука, уехал и больше не возвращался.       В январе сорок второго тётушку нашли повешенной в саду.       В своем завещании, составленном за несколько месяцев до кончины, Лилия упомянула, что оставляет племяннице свой дом с прилегающей к нему землёй.       На долгие полтора года Грейс осталась в поместье со старым лакеем, которого часто было не найти: кощей будто нарочно прятался, когда девочке было одиноко, но щеголял рядом, когда она замышляла какую-то пакость.       Первое время она часто спала в конюшне, где иногда ворочалась лошадь и громко храпела старая рыжая собака, ржавеющая вместе с петлями древней двери. Но постоянно сопливый нос и вши, полученные от таких ночных посиделок, привили Грейс привычку спать в кровати.       Однажды я проснулась на раскладушке в конюшне от того, что чесалась голова. Это было не странно: представьте, вам ещё нет одиннадцати, вы живёте почти что одни. Стали бы мыться чаще одного раза в месяц?       В общем, я решила, что пора бы наконец искупаться, встала и, скребя в затылке, пошла дальше заниматься своими делами.       Это вам, вообще-то, не шутки. Надо было продолжать обычные повседневные дела, которые тётя делала со мной, а я совсем недавно из окна видела, как лакей снимает с дерева её околевший труп.       На время я забросила учёбу, много шаталась по окрестностям, ездила в город. Маялась дурью, пока кто-то из городских ребят не рассказал мне об Исследовательском отряде Разведкорпуса. Тогда я загорелась желанием попасть туда и начала зубрить всё подряд.       Старик был для меня совсем чужим: в его обязанности не входило нянчиться со мной, так что он только добросовестно выполнял свои обычные обязанности. Так, будто в том доме никто, кроме нас, никогда и не жил.       Я долго боялась с ним заговорить. Три или четыре месяца не могла попросить нагреть мне воды для купания, поэтому ранней весной бегала мыться в пруд неподалёку. И заболевала чуть ли не каждый раз.       Спустя несколько дней после той ночи в конюшне старый хрен заметил, что я слоняюсь по дому и сильно чешусь. Тогда он заговорил со мной впервые за долгое время. — Поди-ка сюда, — он говорил почти ласковым тоном, смотря на меня сквозь два дверных проема из гостиной, пока я была в комнате через коридор, — ты что, вшей нахваталась? — нахмурился и закивал головой. — Ай-яй-яй!       Короче говоря, волосы мне тогда отрезали.

***

Главный штаб Разведкорпуса

Осень 849

— Налить ещё? — мужчина глотнул остаток своего чая и с несвойственной для себя аккуратностью в голосе перебил молчание Грейс. — Да, пожалуй, — она ответила медленно, растягивая пространство между запятой и словом. — Капрал, — девушка обратилась к собеседнику, заглядывая в его уставшее лицо. — М? — Мне ещё нет двадцати, — темные девичьи брови сдвинулись к переносице, образуя посередине впадинку, — а я как будто сто лет воюю. Скажите, это ведь не кончится? — девушка совсем чуть-чуть склонила голову на бок, позволяя волосам выпасть из-за уха.       Леви поставил чайник на стол, молча сел и вздохнул. — Не знаю, — на мгновенье он опустил взгляд, когда его брови дернулись вниз, а челюсть слегка сжалась. — Ну, а вы сами, — девушка немного подняла подбородок, сбрасывая с себя осадок неприятных воспоминаний, — успели пожить? — Ага, — отпивая из чашки, капрал поднял взгляд на подчинённую, — вроде того. — Прошу прощения, — нахмурившись, она уставилась на столешницу, где свет лампочки отражался в мокрых полумесяцах, оставленных донышками чашек. — Вряд ли мне положено о таком спрашивать. — Не морочь мне голову, Адлер, — показалось, он слегка улыбнулся, — Петра давно тебе всё растрепала. — Петра, — вспомнив о хорошенькой сослуживице Грейс мягко улыбнулась, — постоянно говорит о вас, — капитан недоверчиво прищурился. — Она хороший солдат, — тихо заметил Леви. — Ты здесь, чтобы говорить о Петре? — он слегка вскинул подбородок, взглядом изучая лицо собеседницы. — Нет, капрал, — девушка улыбнулась, — я здесь, потому что у вас есть хороший черный чай.