Выбор с сожалениями

      Петра — солнце ясное, мамина радость, папино счастье — одним словом, божья благодать. Добрая, всегда чуткая, понимающая и отважная, преданная своему делу. Блеском рыжих, словно беличьи ушки, волос, способна затмить солнце. Если бы о ней узнали все люди в мире — половина бы точно влюбилась, потому что Петра — словно мёд: прозрачно-золотая и жутко сладкая. Её широко распахнутые янтарные глаза внушают чувство надежды.       Рядом с Петрой — тепло; будто всё хорошее, что в этом мире есть, исходит от неё. Ради таких девушек, как Рал, принцы побеждали драконов, совершали подвиги и государственные перевороты. Но она — не принцесса: из хрупкой девицы выросла сильной, стала рыцарем, при чём не каким-то там, а одним из лучших, потому что Петра отважна, и в её отваге есть красота. В самом банальном понимании этого слова — белая, как лепесток ромашки, пахучая, как свежая сирень.       Если Петра — не ангел, то уж не знаю, кто мог бы им быть. — Если Петра не ангел, то уж не знаю, кто мог бы им быть, — последнюю четверть часа Грейс негромко щебечет о чём-то сама с собой, то и дело от моего лица отвечая на собственные вопросы. И, что самое удивительное — как с листа читая, озвучивает мои мысли.       Мы шагаем по городской мостовой. Раздаём треклятые похоронки. Неподалёку виден водоём, по бетонных ободках которого прыгают воробьи. Тоже щебечут, но девчонка на них не похожа.       Провожу взглядом улетающего птенца, отгоняю какой-то болезненно знакомый малиново-рыжий образ и понимаю, что устал. От ангелов, птиц, и от похоронок, которых разнести осталось — гляжу на левую руку Грейс, держащую оставшиеся конверты — одну штуку.       Слушаю, не перебивая. Понятно, что тарахтит она обо всём на свете не просто так, а стараясь отвлечься от Вайолет. Не знаю, какой была Вайолет, но Грейс её любила, а любовь дорогого стоит.       Она ведёт себя необычно.       Теперь боковым зрением смотрю на неё и понимаю, что рядом не Грейс. Пора бы уже вынуть нос из своих мыслей. — Капрал, а мы сходим куда-нибудь, когда раздадим эти письма?       Сейчас выпрыгнет передо мной, широко улыбнётся. От резких движений качнётся подол её платья, то подлетая, то опускаясь.       Утром она приходила ко мне просить разрешения надеть гражданское, потому что поранила колени, и в форме ей больно ходить.       Я немногих подопечных видел в платьях, но это — хорошее. Белое, ни одного пятна или складки; с оборками сзади и коричневыми вставками спереди; внизу свободное, но облегает талию и, наверное, не только. Но на Грейс куртка, так что мне не узнать — и нужно ли вообще знать о таком?       Она сомкнёт руки в замок позади себя и склонит набок голову, недолго продолжая игриво шагать спиной вперёд. Опять встанет рядом, только теперь справа, и продолжит идти, ожидая ответа. — Что? — я удивляюсь необычному предложению, смотрю по правое плечо — там никого нет. Она шагает слева, рассматривая полное воробьёв небо впереди. И молчит уже давно. — А? — Грейс тоже копалась у себя в голове, и слово, случайно произнесённое мною вслух, её потревожило. — Что? — переспрашивает; как будто я с первого раза не понял. — Послышалось, ты что-то сказала, — я отвечаю громко, опасаясь ненароком промолчать. — Нет, — улыбается.       Затем мнёт полицейскую нашивку в кармане платья, а через несколько минут глухо стучит костяшкой о деревянную дверь.

***

817 год Марлия

      Я несомненно умираю.       Невероятно! Перед глазами проносится вся жизнь: даже вещи, о которых я своими силами никогда не вспомнил бы на пороге кончины. Например, как в прошлом году навещал дочку в Гермине, учил играть в нарды. Девочка мила и добра, но глупа, совсем не оправдывает надежд. Наконец, ей всего четыре, да и не время сейчас о таком думать. Моя маленькая Ракель остаётся позади, в туманном прошлом, пока я переношусь в загробный мир — как написал бы я, будь я человеком пера, а не науки.       Наука — вот, о чём на смертном одре мне подобает думать. Я узнал мощь человеческой мысли, когда впервые увидел, как с помощью её плодов люди побеждают великана. Тогда мне было шестнадцать лет от роду, а сейчас — сорок пять, и за двадцать девять лет с того дня наука поглотила меня полностью. Ради науки я покинул Стены, на одной из вылазок скрывшись от товарищей, окутал для них тайной судьбу безвестно пропавшего Адама Адлера и навсегда отрёкся от семьи; ради науки провёл три последних года в Марлии, в роли элдийского пса.       За годы каторги я получил сполна информации и не успел решить, жалею ли о том, что предпочёл мятеж знаний спокойствию неведения.       Я точно умираю, и не вправе тратить время — оно вот-вот иссякнет — на сомнения. Сила титанов исходит от людей, и её можно уничтожить — вот главное, и ради этой правды (теперь я точно решил) мне не жаль ничего из того, что я отдал.       Я прожил немногим меньше, чем полсотни лет и, наверно, успел с десяток раз поехать крышей, потому что не жалею ни о чём. Только от одной мысли меня пробирает дрожь, и только от неё мне хочется скоротать жалкие минуты, оставшиеся до ухода в небытие. Ничего из того, что я узнал, я не смогу передать своим потомкам. Я посвятил всю жизнь исследованию титанов, а не людей, и не знаю, есть ли у человека душа. Но если есть — я с пеной у рта предлагал бы её тому, кто способен вложить истину в головы людей на острове.       Если кто-то могущественный смотрит на меня сверху, или оттуда же наблюдает за пейзажем в какой-то из тёплых весенних дней; если этот кто-то способен открыть глаза хоть одному человеку на Парадизе — пусть заберёт за это любую цену! Я обращаюсь к нему от имени всего человечества!

***

      Дверь отворилась, из проёма первым делом показались несколько тощих пальцев, придерживающих дверное полотно. — День добрый! — поздоровался пожилой мужчина перед тем, как выглянуть из-за двери. — Здравствуйте, — Грейс едва успела произнести слово, как капитан перебил её. — Вы — родственник Хеннинга Майера? — сухо спросил Аккерман. Отнюдь не потому, что он каменный, и ему не жаль — скорее потому, что лишняя возня старику не поможет. — Я? — он задумчиво прищурился. — А, Хен! Хен вернулся? — воскликнул мужчина, не ожидая ответа. — Нет, сэр.       Грейс смотрела на капрала сбоку, поймав угол, под которым луч света пробивал радужку его глаза. Там, где солнечный свет преломлялся, можно было увидеть что-то очень личное.       Девушка торопливо отвела взгляд. Соседка из дома справа выглянула на крыльцо и жалостливо замотала головой, перед тем как нырнуть обратно внутрь с панихидным ропотом: у соседей мальчика не стало. — К сожалению, Хеннинг погиб во время операции…       Леви выучил шаблонные фразы наизусть, просто менял имена и обстоятельства. Хотел забыть эти клише, но не мог, раз за разом повторяя. Он говорил, но старик, кажется, не слушал. Грейс тоже рада бы абстрагироваться, но отвлечься получалось только на пробитую радужку, а чем в неё смотреть — легче выслушать миллион самых жалобных речей.       Капрал каждый раз давился словами «погиб не зря», «сослужил человечеству неоценимую службу», потому что знал, что родным на это плевать; а особенно «пал смертью храбрых», или как говорят? Потому что для разведчика смерть храброго — как и смерть труса, впрочем — быть пережёванным вонючей пастью. Аккерман это знал, и люди, которым он приносил печальные вести, тоже знали. Делать вид, что не знает никто, ему было стыдно.       Леви взял конверт из руки застывшей рядовой — ей в глаз попала крупица недавнего ада — и протянул дедушке. — Это от Хена? — старик повертел письмо в руках, точно не в силах прочесть, что там написано. — Нет, — капитан едва заметно выдохнул, — господин Майер, это извещение о смерти. — Чего же он сам не принёс? — всё ещё хмуро перекладывала конверт в руках, мужчина будто не понимал, что значит смерть.       Леви чувствовал себя рыбой, отчаянно испускающей пузырьки звука, которые не доходят ни до чьих ушей. И, словно рыба, приоткрыл рот, собираясь сказать что-то ещё. — Кроме Хена с вами кто-то живёт? — Грейс вклинилась в разговор. — А, вы к Ирме! Ирма! — улыбаясь, дедуля протяжно крикнул в недры дома, заполняя звуком, наверно, каждый уголок.       Ирма оказалась сестрой погибшего, на удивление, не проронившей ни одной слезы. Полненькая, темноволосая и сероглазая. С румяным лицом.       Угрюмо забрала письмо, спрятала его в обвисший карман фартука. И взглядом, полным блеклой печали, упёрлась в солдатские сапоги. — Всё-таки догеройствовался… — постно пробубнила Ирма. — Спасибо, что зашли. До свидания. — Отчеканила и захлопнула дверь, затолкав домой поникшего дедушку.       Грейс тихо выдохнула. Когда умрёт она — кому капрал понесёт похоронку? — На сегодня всё, — небрежно опуская подошву на скрипучую ступеньку, сообщил Леви.       Грейс молча последовала за капитаном.       На удивление, ей было не грустно — только страшно до чёртиков. Раньше страх девушку сковывал, колол нёбо, высовываясь стержнем из трахеи. Теперь — злил; заставлял весь мир замедляться, будто наматывать круги, по несколько раз повторять одно и то же, плясать под жуткий, торопливый ритм дьявольской песни.       Вот она ступает на землю правой ногой, хлюпает подошвой по кровавой луже, а брызги не спешат достигнуть подола платья — Грейс успевает пройти, пока они летят. Она, кажется, быстрее всего вокруг двигается, но медленнее всех думает: слишком поздно обращает внимание на кровь по тротуару. Оглядывается, а это вода из только что политой клумбы вытекла на дорогу.       В ушах появляются, пока едва заметные, шумы и гул, будто в старом радиоприёмнике, замыливая уголок правого глаза. Грейс моргает, но блик остается. И чёрт с ним.       Леви, кажется, наконец замечает неладное. Девчонка крепко сжимает в кармане полицейскую нашивку и понимает: всё из-за неё.       А что, если Вай можно было спасти?       Она шагает дальше и не видит, как человек с большой раной на затылке тянется рукой к подолу её платья. Он лежит на тротуаре животом вниз, у него перерублены колени, почти весь он покрыт запёкшейся кровью и фекалиями, в глазах — мольба о помощи, а на губе — мертвецкий хрип.       Только когда он дёргает ткань — девушка опускает глаза и отскакивает, едва не сбивая капитана с ног.       Леви придерживает солдата за плечи, не понимая, чем её так напугал ребёнок, заинтересовавшийся незнакомцами в форме. Машинально хмурится и открывает рот, чтобы сделать замечание, но останавливается.       После Троста он её зауважал. Не за достойные навыки боя: в них нет ничего выдающегося. Любой солдат, с энтузиазмом дважды прошедший тренировки в кадетском училище, смог бы так сражаться.       Но за пугающее умение перед ликом смерти брать себя в руки. Он видел таких, как Грейс, десятки: прошедших самые витые закоулки паники, таким образом отточивших самоконтроль; накричавшихся вдоволь, до потери голоса, ставших немыми.       Леви видит таких людей дважды на дню — в зеркале. Помнит, чего ему стоило обретение рассудительности, поэтому молчит. Не ворчит про то, что надо разуть глаза и отрастить ноги из нужного места. Потому что, сам себе удивляясь, не хочет убирать руки с плеч подопечной — поэтому молчит.       Грейс извиняется и белеет в лице, а капитан теперь не сводит с неё глаз. В другой день она была бы рада, но не сегодня. Сегодня она хочет взглянуть ещё раз на его радужку, готовая оттуда поглотить всю печаль командира, лишь бы отвлечься от своей; но видит вместо лица детские карикатуры на господина Адлера, рисованные ею когда-то.       Петра — острый луч надежды; благородный свет самой яркой звезды. Она не знает ничего о мире за Стенами, но готова помочь человечеству познать его. Хочет одержать свободу даже ценой собственной жизни. Но если придётся выбирать — бессмысленной смерти Рал вдруг предпочтёт сохранение своей жизни, пусть ценой маленького поражения. И, несмотря на желание жить, она погибнет — Леви знал.       Грейс — боевой клинок, точёный не мусатом, а горными камнями, каких в Стенах не найти. Ей не повезет, как Петре. Всегда будет возвращаться в Стены, запряжённая в повозку с трупами, потому что — капрал грустно про себя заметил — те, кто не стремятся выжить, возвращаются.

***

Два дня спустя

      Перед глазами рябело, белело, потом чернело, затем он их открыл. Наверху повис незнакомый потолок: без люстры, без лампы. Ближайший источник света находился в коридоре, отбивая на тёмном полу тёмные тени тюремных прутьев. Мальчик вдохнул — да как такое возможно? Пахло сыростью и пылью одновременно.       Леви умел определить, когда человек не спит, даже если глаза у него закрыты. Как только под веками Йегера зашевелилось — капитан сузил свой взгляд и сплёл руки на груди. Отвратительно жёлтый свет лампы, свисающей на тонком проводе прямо над Аккерманом, ложился сверху, должно быть, делая его лицо жутким, но Леви этого не знал.       Эрвин был ростом почти с капрала, когда сидел на стуле, мужественно раскинув носки своих сапог сорок шестого размера. Командор теперь мог не спать и не есть, потому что, оказалось, люди способны превращаться в титанов; Смит кормился надеждой на шанс для человечества, который сейчас медленно поднимался в карцерной койке на локтях.       Перед глазами мальчишки пронеслись воспоминания о минувшей битве — слишком размытые, чтобы разобраться в них под палящим взглядом Леви Аккермана. Железный ключ на шнурке давил грудь.       Сейчас Эрен скажет, что хочет вступить в Разведкорпус и перебить всех гигантов. Но на размытой границе сознаний — своего и чужого — ему ясно: цена за исполнение желаний непомерно высока.