Выбор с сожалениями

840 год Гермина

      Когда Ракель была маленькой — дедушка говорил, её имя означает «овечка». Позже Ракель думала, он нарочно говорил об этом так ласково, чтобы внучка никогда не смогла предвидеть, что её жизнь правда будет походить на жизнь скотины.       Наверное, он и бабушка угадали её дурную судьбу и всеми силами пытались предотвратить. Научили читать, писать, стряпать, заваривать чай и следить за собой, чтобы девочка смогла найти себе достойного человека и жить с ним счастливо. А она нашла Александра.       Он был первой любовью Ракель, и, она думала, последней. Верила, что кто-то, кто присматривает за ней с небес, решил ей сделать подарок. Но дурная судьба девушку всё-таки настигла: Александр её бросил, она родила ребёнка, и жизнь на этом кончилась.       Ракель не знала, чем люди руководствуются, давая имя младенцу, поэтому без долгих раздумий выбрала самое изящное, которое смогла придумать: Грейс. У девочки были глаза и нос Александра, а мать хотела дать малышке что-то красивое.       Удивительно, как крепка материнская любовь, и как абсурдна: у девчонки зубы как у зайца, ни румяных щёк, ни пухленьких губ, а глазёнки — как два тазика. Проблем от неё тоже было немало: то коленку себе расшибёт, то нос какому-то мальчишке, то в торговом квартале потеряется. Но Ракель любила её сильнее всего на свете. Женщине казалось, что после себя она ничего кроме дочки и горы наспех сшитых тряпок оставить не сможет.       Когда Грейс стало нечем кормить — её мать согласилась поработать на одного мерзавца. Сначала недельку, потом месяц, два, потом полгода. У него было длинное худощавое лицо, зализанные назад каштановые волосы, хмурый взгляд и тонкие брови, которых не было видно под чёрной шляпой. Ракель сама не знала, как так вышло, но она задолжала ему больше денег, чем заработала. Письма с угрозами, приходившие ей на протяжении последнего месяца, он подписывал просто «К».       Теперь, когда за долгом пришли его шестёрки — она спрятала Грейс в шкаф и молилась только о том, чтобы остаться при голове на плечах. Но у Леона в глазах танцевали бесы.       Когда его искривлённое, брызжущее слюнями лицо маячило сверху — все мысли и силы Ракель уходили на то, чтобы не смотреть на шкаф, где пряталась Грейс. Если бы подонки заметили её — дочка вместе с матерью оказалась бы мёртвая в ближайшей канаве.       Ракель сопротивлялась, хотя знала, что из рук Леона ей не вырваться. Чуть позже, когда у неё кончились силы и обмякли пальцы — она уронила голову направо, всё-таки посмотрела на шкаф и увидела, что дверца закрыта неплотно. Тогда Леон ударил её и велел смотреть в глаза. Ракель посмотрела и подумала, что попросит у Грейс прощения за то, что ей пришлось видеть.       Леон ударил женщину головой о пол, и в её глазах начало темнеть.       Перед тем, как стемнело окончательно — ей вдруг показалось, что она должна сопротивляться. Как будто это — решающий момент в её жизни; как будто ей суждено убить Леона, или умереть.

***

— Кар…       Снаружи свистел ветер, раскидывая в стороны верхушки деревьев. — Кир…       Петра вошла внутрь со стопкой бумаг, громко хлопнув тяжёлой дверью. — Кер…       Грейс стояла в дверном проёме столовой, правой рукой держа обрывок листа, а левой ведя по строчке в нём, тщетно пытаясь вслух прочесть фамилию. — Хер…       Петра пересекла столовую и вышла в холл. — Херштайн!       Адлер вопросительно осмотрела помещение. Судя по всему, в поисках рядового с нелепой фамилией. — Я Кирштайн! — возмущённо выпалил парень в коричневой кожаной жилетке, выстреливая злостным взглядом в каждого хихикающего, а затем хмуро уставился на девчонку и сплёл руки на груди.       Она чертыхнулась, вглядываясь в текст, и быстро выхватила из заднего кармана карандаш, чтобы что-то в нём исправить. — Прости, — девушка на секунду подняла взгляд на рядового, а затем снова опустила в листок, теперь совсем зачёркивая и переписывая наново его фамилию.       Теперь можно было смело сказать, что Жан невзлюбил её с первой встречи. — Кирштайн и Дювалье после завтрака должны пойти в восточное крыло, — девушка спрятала листочек в карман куртки, — к исследовательскому отряду. Они собираются у большого входа.       Читая содержимое другого маленького текста, Грейс улыбнулась. — Аккерман, — Микаса стояла в правой стороне, возясь с чем-то на кухонной поверхности, но, услышав свою фамилию, подняла голову. — Красивая фамилия, — заметила Грейс, отыскав девушку взглядом, — ты отправишься в патруль вместо Дювалье. Микаса кивнула, возвращаясь к очистке репчатого лука.       Грейс встречалась с Микасой раньше, когда, стоя у конюшен с несколькими товарищами, та громко назвала капрала Леви зазнавшимся карликом. Она лучилась праведной ненавистью, разговаривала чётко и разборчиво, и этим сразу понравилась Грейс. Тогда Адлер ухмыльнулась и взглянула на капрала, хорошо расслышавшего слова новенькой, но ничего не предпринявшего. Грейс стало понятно, почему Леви относился к ней так просто с самого начала: ему нравилось, когда с ним были честны, когда его не боялись и обращались, как с простым человеком.       Плетясь по коридору в восточное крыло, Жан поглядывал на макушку идущей впереди Грейс Адлер. Он не знал, какое у неё звание, поэтому не рисковал заговаривать. — Кирштайн, верно? — вдруг Грейс остановилась и оглянулась, внимательно и совсем безукоризненно глядя на парня. — М-э… — с его лица сползла недовольная гримаса, — да. — Ради бога, извини меня, — посмеиваясь над забавной вариацией его фамилии, тут же всплывшей в голове, Адлер замедлила шаг, ровняясь с ним. — Капрал Ханджи писала записку, чуть ли не с потолка свисая. — Да ничего, — Кирштайн покосился на девчонку и поскрёб в затылке.       Извинения не меняли того, что Адлер была сукой. Жан её увидел, как ему казалось, насквозь и решил, что, скорее всего, она — зазнавшаяся сошка, наверняка считающая, что, раз ей поручили зачитать с бумажек в столовой, она над ним главная.       Теперь, тем не менее, из-за её тёплого тона парень был в замешательстве. — Я видел тебя в Тросте, — вдруг заявил он, отказываясь признаваться себе в том, что ошибся, приняв эту девушку за высокомерную.       Грейс бросила взгляд на него и почувствовала, как у неё в правой пятке замирает сердце. Пыль и плесень из всего замка собралась в одном коридоре, чтобы удушить беднягу, и она уж было допустила, что прибегнет к самым жестоким методам, лишь бы Кирштайн держал рот на замке.       Но прежде, чем Грейс успела обомлеть, парень вдруг добавил: — Ты была ранена, но сражалась вместе с отрядом Ханджи. Не думаешь, что твой героизм мог стоить жизни кому-то из товарищей?       Грейс взглянула наверх, где рекрут соорудил высокомерную и серьёзную, но смешную рожу, и с облегчением выдохнула. Она открыла для себя новую сторону того, как инцидент в Тросте повлиял на её жизнь.       Как девушка и ожидала — её не уважали. Как Эрда, как Петру. Джин был большим и добрым, Рал… о ней и сказать нечего, эта девчонка нравилась людям, если у них были глаза и уши.       Ребята, пробывшие с Грейс какое-то время, относились к ней тепло (по какой-то причине, за исключением Оруо). Но те, с кем ей предстояло держаться на расстоянии и точечно взаимодействовать, когда понадобится, вряд ли сказали бы о ней что-то однозначно хорошее.       Иногда она смотрела на себя в зеркало очень долго и начинала замечать нечто, вызывающее неприязнь. Но оно было спрятано глубоко и будто обросло слоем мягких тканей, так что чтобы это достать — понадобилось бы вспороть её саму.       Грейс привыкла не огорчаться из-за этого, потому что ничего не могла поделать. Тем не менее, чего она не ожидала, так это того, что продвижение по службе немного, но всё же изменит ситуацию. — Не беспокойся, я выполняла приказ капрала Леви, — почти достигнув входной двери, за которой рекрутов ждала Ханджи, Грейс неожиданно свернула на лестницу справа. — Если считаешь, что он ошибся — скажи сам. Я как раз собираюсь к нему.       А затем, быстро скатившись на один пролёт, выглянула наверх и добавила: — Классная жилетка.

***

842 год Стена Роза

      Лилия встретила Бертрама, когда за её плечами было две дюжины лет, а гадалки не пророчили ничего и близко похожего на семейное счастье. Ли не верила гадалкам и считала, что каждый, у кого на плечах голова, а не ведро с помоями — сам хозяин своей судьбы.       Берт был полицейским, нехитрых кровей и без особых талантов, зато исключительной красоты. В возрасте Лилии было поздновато грезить о принцах, нужно было искать практичного, крепкого, из хорошей семьи — она была неглупой и понимала, чем чревато идти на поводу у одной внешности. Но когда он пришёл к её крыльцу в зелёном твидовом костюме и с букетом лилий — девушка не устояла.       В Бертраме был только один изъян — его товарищ по службе, Роберт, однажды зашедший к Лилии в гости вместе с ним, и намертво запавший в души её родителей. Так намертво, что Бертрам был не без помощи её отца убит спустя полгода, когда девушка отказалась становиться супругой Роберта. Тогда Лили поняла, что её судьба никогда ей не принадлежала.       За Роберта она всё-таки вышла, но только к двадцати восьми годам, и ни за что не принимая его фамилию. Так они стали господином и госпожой Адлер и завязали начало многих лет притворства, из которых по меньшей мере половину Роберт провёл на службе.       Когда в доме появилась девчонка — Лили почувствовала себя старой. Она не могла, даже если бы хотела, заменить Грейс мать; чувствовала себя больше бабушкой, поэтому осталась просто тётей.       Ли долго не называла ребенка по имени, не желая придавать ему очертаний личности, и ловила себя на том, что Грейс живёт как бы в её доме, а не вместе с ней. И, тем не менее, Лилия отдавала себе отчёт в ответственности, которую сама на себя возложила, поэтому какое-то время основательно занималась воспитанием девчонки.       Роберт стал приезжать чаще, когда Грейс появилась, и это злило Лилию. Супруг считал себя примерным названным отцом, проводя с девочкой один за много месяцев вечер. Но так было даже лучше: Роберт был человеком жестоким и невысокой морали, поэтому женщина косо поглядывала на него, ранним утром сажающего Грейс в седло и увозящего кататься верхом.       Она испытала трепет, когда муж не вернулся из командировки в срок. И облегчение, когда в почтовом ящике нашла прямоугольный конверт с печатью. «ИЗВЕЩЕНИЕ»       Через два с половиной месяца у её двери появился неизвестный в капюшоне.       Перед тем, как он в саду вытолкнул из-под ног Лилии табурет, она почувствовала, что зря пустила жизнь на самотёк. Всё-таки, она была властна над своей судьбой, просто каждый раз ошибалась в выборе — подумала женщина, когда верёвка затянулась на шее, выжимая из неё кислород.       Потом неизвестный ушёл, и в её глазах начало темнеть. Перед тем, как стемнело окончательно — Лилии вдруг показалось, что она должна сопротивляться. Как будто это был самый важный момент в её жизни; как будто ей было суждено чудом спастись, или умереть.

***

      Человек — единственное живое существо, способное плакать или смеяться.       Этот факт Грейс был известен. Но она не знала, что человеческий глаз вырабатывает три типа слез. Первый тип — способствует увлажнению глазного яблока. Второй — рефлекторный — вырабатывается, когда в глаз что-то попадает. И третий — эмоциональный — возникает при болевых ощущениях. Слезы последнего типа отличаются от остальных по химическому составу: в них содержится много марганца и гормона пролактина.       В слезах Грейс отсутствовал пролактин. В этом заключался её постыдный секрет.       Она едва ли была в состоянии испытывать сочувствие, что совершенно необходимо для понимания других людей, чтобы не ощущать себя одиноким в человеческой среде.       Была ли она такой всегда? А может, что-то или кто-то лишил её этой способности?       Девушка обратила внимание на эту особенность после смерти мамы. Грейс тогда было всего девять. Когда она вылезла из шкафа — поняла, что тело матери бездыханно, и та больше не проснётся.       Но даже к девятнадцати годам Грейс не смогла ответить на вопрос, отчего сразу не обратилась за помощью, а сидела возле трупа еще много часов. Правда в том, что она быстро поняла: помочь маме уже нечем.       Наиболее плох был не тот факт, что она оказалась свидетелем убийства, а скорее её неспособность постичь эмоционально суть произошедшей на её глазах трагедии: мамы Грейс, такого значимого в её жизни человека, научившего свою дочь всему, её образца для подражания, больше не будет. Никогда. А у нее это вызывало только непонимание.       Позже Грейс истязала себя воспоминаниями, чтобы, по крайней мере, почувствовать себя виноватой. И находила причину своей реакции в ступоре и юном возрасте. Но после смерти тёти Ли история повторилась, и вопрос вновь повис над Грейс, периодически душа её бессонными ночами.       Когда с трауром было покончено, а родных попросту не осталось, ей стало значительно легче скрывать от посторонних эмоциональную брешь в своей душе.       С Вайолет всё было, на первый взгляд, по-другому. Грейс плакала над её телом, поэтому какое-то время после Троста верила в то, что преодолела свою блокаду. Но стоило ей задуматься, и стало ясно: девушку тяготила не столько сама утрата, сколько факт того, что она была ответственна за смерть подруги. Её грызла не скорбь, а вина.       Девушка сидела в подвальной комнате, где обычно собирался отряд Леви, за столом на восемь человек, поджав под себя правую ногу и обвив руками голень. Капитана пока не было.       Она откинула плечи на твёрдую спинку и опять задумалась.       Грейс могла испытывать широкий, как ей казалось, спектр разнообразных эмоций по типу гнева, симпатии, радости, грусти. От этого она заключила, что, возможно, в силу того, что ей пришлось быть свидетелем смерти в раннем возрасте, она на эмоциональном уровне не была способна понять горечь утраты. Вроде того, как дети, наблюдающие насилие в семье, перестают считать его чем-то аномальным, и позже часто прибегают к нему сами.       «Да», — заключила она, — «я всякого насмотрелась, и теперь меня впечатляет только когда в столовой подают доваренные яйца».       Грейс была уверена только в одном: она правильно сделала, что вступила в Разведку. Будто чувствовала, что, наблюдая страдания других, сможет выдавить из себя эмоции, в мирной жизни для неё недосягаемые. А вскоре оказалось, что военным чувства только мешают. Это ещё больше обрадовало девушку, она почувствовала себя там, где ей следует быть.       Адлер бегло осмотрела комнату, цепляясь взглядом за некоторые её участки: тщательно натёртую, но старую столешницу; шкаф-витрину, где хранились керамические чашки. За стул напротив себя, на котором сидела Петра, и ещё один чуть левее, на котором раскинулся Оруо, закинув ногу на ногу. Гюнтер сидел в самом конце стола; Эрд сегодня был в патруле и ещё не вернулся. — Капитан тебя убьёт, если увидит, — Оруо кивком указал на колено Грейс, немножко торчащее из-под стола.       В ответ девушка повела бровью, будто спрашивая: «Да что ты?» — Но когда он появится — ты, конечно, сядешь как положено, — Бозард закатил глаза. — Оруо! Тебе ещё не надоело? — Петра недовольно стрельнула в него взглядом. — Посмотрим, — Грейс пожала плечами и оставила ногу на месте, когда Леви открыл дверь.       Командир остановился, едва переступив порог комнаты, и осмотрел присутствующих. Он был одет в форму, и в руках держал сероватую папку. — Доброе утро, капрал! — Адлер первая выровнялась по струнке, громко отодвинув назад свой стул. За ней честь отдали остальные.       Грейс нравилось здороваться со старшими по званию, прикладывая кулак к груди. А Аккерман так и лучился строгостью, присущей только начальствующему составу. — Доброе утро, — Леви поприветствовал подопечных, цепляя куртку на вешалку справа от двери.       Грейс устроилась, снова поджав ногу, но теперь попросту сев на неё, чтобы колено не торчало над столешницей, и проводила капитана внимательным взглядом, пока он садился во главе стола. Она не собиралась испытывать терпение командира или спекулировать на его хорошем к ней отношении, просто знала, что ему плевать на то, как кто сидит. — Обсудим план наших действий на следующей вылазке, — сухо сообщил Леви, шлёпая на стол перед собой нетолстую картонную папку с синей завязкой. — Капрал, Эрд еще не вернулся, — начала Петра, но ей не позволили закончить. — Я поговорю с ним отдельно, — объяснил Аккерман.       Такое решение было логичным, ведь Эрд Джин был вице-капитаном отряда. Кажется, ему полагалось знать больше остальных. — Выдвигаемся из Каранеса через две недели, — мужчина вздохнул. — Цель экспедиции — найти безопасный путь к Шиганшине. Теперь, когда на нашей стороне титан — возможно, получится закрыть брешь и вернуть территорию внутри Марии. Путь будет долгим, в добавок, нам поручено охранять Эрена, поэтому отнеситесь к подготовке серьёзно.       Леви ненадолго замолчал и осмотрел всех четверых солдат. — Остальное вы знаете: на рожон не лезть, вступать в бой только в крайнем случае, сигнальные ракеты выпускать быстро, титанов убивать клинками, — проговорил мужчина перед тем, как поднять папку над столом. — Кто-то из вас должен передать это Йегеру.       Грейс сидела ближе всех и дёрнулась, чтобы встать, но почему-то передумала. Папку молча забрала Петра. — Возвращайтесь к работе, — скомандовал капитан. — Есть, сэр, — кивнула Рал, прежде чем выйти и, словно цыплят, увести за собой остальных. — Адлер, — командир окликнул Грейс, когда та собиралась уйти.       Оруо прошёл мимо неё, в душе злорадствуя. — Подожди, сейчас её будут выносить вперёд ногами, — шепнул он Петре, приглашая её остаться под дверью. Но девушка только фыркнула о том, что Бозарду заняться нечем.       Пропустив ребят, Грейс закрыла дверь перед тем, как обернуться к Аккерману. — Да, капитан.       Он сплел руки и сложил их на столешнице. — У меня очень, очень чистые сапоги, сэр, — девушка наклонила голову, шире распахнула глаза и кивнула в подтверждение собственных слов.       Капрал не сразу понял, о чём речь, но спустя несколько секунд взглянул на стул и качнул головой, прикрыв глаза — сообщая, что позвал Грейс не для этого. — Петра говорит, у тебя не всё в порядке, — он взглядом пригласил девушку сесть.

***

      Уже вторую неделю Грейс засыпала легче обычного, но не спала дольше двух часов подряд: ей снилась если не Вайолет, то неизвестный, тянущий к ней свою забинтованную руку.       Теперь, когда начало казаться, что хуже некуда — история кошмаров Грейс получила новый поворот: ей приснилась Петра. Не вся, а только голова с задранной рыжей макушкой, прижатая подбородком к стволу дерева, со струйкой крови изо рта. И страшно пустым взглядом.       Проснувшись, широко распахнутыми глазами девушка уставилась в потолок. Там, начинаясь у самого окна, пролёг белый параллелограмм лунного света, только в одном месте прерванный густыми лиственными тенями.       Она вспомнила Петру из сна: бледное лицо, но не так, как пишут в книжках — аристократично, фарфорово или молочно бледное — а мертвецки резиновое, будто небрежно натянутая на чучело маска. Искривлённое, как бы банально не звучало, гримасой смерти.       Но, по мнению Грейс, мёртвым человеческое лицо делал отнюдь не цвет кожи, и даже не пустой взгляд, а лоб. Ещё на похоронах мамы она заметила, как изменился этот бывший при жизни подвижным участок лица. Он застыл, будто прибитый к черепу гвоздями, был избавлен от морщин, но почему-то выглядел смятым. Смотря на него, девочка ощущала легкую судорогу меж бровей.       Вторым признаком смерти были губы. Они кардинально менялись, растягивались, и, если хорошо всмотреться — можно было с ужасом заметить, что труп только в общих чертах напоминает покойного, в остальном же — это совсем незнакомый человек.       Тогда Грейс поняла, что трупы не несут никакой ценности. Их не оставишь в кармане у сердца в память о человеке, не повесишь на стену, как портрет. Не заткнёшь за пояс, как охотничий нож, когда-то принадлежавший Вайолет. Трупы можно только зарывать в землю, чтобы они не смердели и не источали инфекции.       Справа, в метре от Грейс, за каменной стеной лежала Петра, по подбородок накрытая одеялом. Услышав, как за стенкой тихо вскрикнули, Рал поняла: соседка проснулась.       Тихие возгласы или беспокойное шуршание в соседней комнате нисколько не тревожили Петру, но были слышны в полной тишине. Она поражалась, сколько раз за ночь Грейс иногда приходилось испытать что-то, от чего она громко вдыхала, просыпаясь, а потом долго ёрзала, скрипя кроватью.       Петре было не по себе на новом месте. Она ощущала пустоту относительно большого помещения и ночью особенно сильно не справлялась с гнетущим пространством, окружавшим её. Грейс же, кажется, в этом пространстве растворилась. И плавала в нём умело, по пятам следуя за капралом (почему-то только Петра это замечала).       Они с Леви вообще, судя по всему, хорошо поладили — думала Рал, не заметив, как, услышав признаки пробуждения Грейс, оказалась втянута в раздумья — мысль за мыслью. Так в какой-то момент она пришла к выводу, что Адлер временами вызывает у неё проблески неприязни из-за того, как легко она добилась признания капитана. Если бы не эти ночные эпизоды, начавшиеся по их переезду — Петра, может, даже стала бы ей завидовать. Но пока только придвинулась ближе к стенке, почти прислонившись к ней ухом.       И решила, что наутро обязательно сообщит о кошмарах подруги капитану.

***

— А, — Грейс опустила взгляд, теперь ковыряя им столешницу. — Я иногда плохо сплю, — она пожала плечами, — но ничего серьёзного.       Леви недоверчиво склонил голову. — Я понимаю, что не гожусь тебе в няньки, но если чувствуешь себя неважно — сходи к врачу.       Девушка сочла бы слова командира за заботу, если бы не знала, что отряд — это механизм, и когда одна деталь в нём выходит из строя — остальные оказываются обречены на ту же участь, и механизм барахлит. Именно для этого Леви советовал Грейс привести себя в порядок.       Он безумно высоко ценил жизни своих людей, и мысль об этом вызывала у девушки приятное урчание в груди, хотя она и не разделяла до конца его заботы — как бы сильно не старалась. Грейс не могла заставить себя сочувствовать и переживать товарищам в опасности, но во всём соглашаться с Леви ей было под силу. — Хорошо, капрал, но я правда в полном порядке, — кивнула она.       Аккерман посмотрел на дальнюю сторону столешницы, явно собираясь сказать что-то ещё. — Ты знаешь, на этих выходных всех отпускают домой, попрощаться с родными, — он поднял взгляд на Грейс, как следует всё обдумав, — обычно ты не ездишь, так что мы можем пообедать где-нибудь.       Он говорил как будто между прочим.       Грейс усмехнулась уголком губ. — Я думала, мы отложили это до лучших времён.       В ответ девушка получила недолгое молчание.       Леви обеспокоено на неё посмотрел, и тогда Грейс всё поняла, нахмурилась и поджала губы. — Слушай, если ты думаешь, что я каждого второго… — в своей обычной манере заговорил Аккерман, но Грейс его перебила. — Скоро вылазка, — разочарованно предположила она, — в этом дело, да?       Девушка опустила брови, и на её лицо слегла тень. Грейс обижало, что Леви, отобрав её в свой отряд и называя её навыки хорошими, считал шанс её гибели достаточно большим, чтобы хотеть успеть съесть с ней чёртов обед. И с чего бы ему отягощать себя сближением с человеком, обязанным скоро погибнуть? С того, что он, очевидно, испытывал к ней жалость. — Если в этом, — девушка задумалась, стоит ли озвучивать то, что вертелось у неё в голове, но всё-таки решилась, — вы, — она запнулась и встряла недобрым взглядом в лицо собеседника, — ты ни черта не понимаешь в женщинах. — Понимаю побольше твоего, — тихо признался капитан, после чего Грейс посмотрела на него внимательнее, а затем издала звук смеха, похожий на «кхэ» или «хмэ». — Как же, — насмешливо обронила она.

***

Стохес

      Хитч впорхнула в комнату, тут же заперев за собой дверь и спиной прильнув к ней. Из-за письменного стола на неё вопросительно смотрела белобрысая соседка. Кажется, Энни даже разомкнула губы, чтобы спросить, в чём дело, но Хитч удивила её ещё больше, прикрыв свой рот ладошкой и растопырив веки. — Ты чего? — негромко выпалила соседка, сидя теперь вполоборота к столу и уже давно выпустив из руки карандаш. — Я была в её комнате! — В чьей?       Хитч посильнее прижала дверь пальцами левой руки, убеждаясь, что та заперта, и продвинулась внутрь комнаты. Как стало ясно позже, направляясь к окну. — Присядь, а то сейчас упадёшь, — задёрнув шторы, заявила девушка несмотря на то, что Энни уже сидела. — Я была в комнате Вайолет Гонсалес.       Она подошла поближе к столу и зачем-то осмотрелась вокруг, а затем выложила на стол несколько вскрытых конвертов, которые выудила из-под своей рубашки. — Это, — Хитч указала на конверты, — письма, которые я нашла там. — Ты рылась в вещах мёртвой девчонки? — Энни подняла голову, чтобы посмотреть на соседку. — Посмотри, и всё поймёшь, — девушка кивком указала на письма.       Энни с недоверчивым видом взяла верхний конверт, покрутила в руках и бегло осмотрела титульную его часть.       Отправитель, адрес отправителя:       Получатель, адрес получателя: Вайолет Гонсалес; Стохес, 1571 полевая почта       Затем девушка вынула из конверта небольшой исписанный лист.       Снова здравствуй, Вай       Если ты думала, что сможешь затеряться среди таких же, как ты, помойных крыс, и что я не отыщу тебя — ты ошибалась. Я не перестану донимать тебя, пока ты не сдохнешь, или я не убью тебя собственноручно. — Что это? — нахмурилась она и взглянула на Хитч. — Они лежат не по порядку, прочти следующее, — объяснила девушка.       Отправитель, адрес отправителя:       Получатель, адрес получателя: Вайолет Гонсалес; Стохес, 1571 полевая почта       Привет       Я давно собиралась тебе написать, и, по правде, надо было тогда в лицо сказать тебе, что я думаю, но времени не было, ты быстро ушла, даже не предупредив. Это ещё раз доказывает, что ты — самая паскудная часть моей жизни, которая заслуживает быть навсегда стёртой.       В общем, я пишу, чтоб ты не жила припеваючи в своём Стохесе, пока я гнию в чёртовой Разведке, каждый день рискуя быть съеденной. Ты скажешь, я дура, что выбрала не Гарнизон, но он ничем не лучше Разведкорпуса. Ты знала бы это тоже, если бы не витала в облаках.       Знаешь, тогда, после распределения, когда ты бросила меня и ушла в Полицию, я много думала. Так вот, я поняла, что, если бы из-за тебя мне не пришлось уйти из училища — я тоже попала бы в десятку лучших и получила бы право выбирать. В первый раз я хорошо справлялась, и все остальные были слабоваты — одним словом, тогда мне просто повезло. Для таких, как я, это единственный путь к счастью — везение, шанс, который попался мне всего раз.       Ты отняла у меня целую жизнь, которую я могла прожить во внутренних Стенах, наконец счастливо и легко, после всего дерьма, которое со мной случилось! Ты знала, как я страдала, и знала, чего мне хотелось, но вместо того, чтобы помочь мне, заставила меня уйти из училища, как только у меня начало получаться!       А как хорошо начиналась наша дружба, помнишь? Ты делала вид, что сочувствуешь мне, когда случались неудачи, притворялась, что радуешься за меня, когда на самом деле только и думала, как меня обойти. Я была ребенком и не понимала этого тогда, но сейчас поняла. Ты всегда хотела, чтобы кончилось так: я — в пасти титана, ты — в столице, в безопасности и при деньгах. Но знаешь, что? Этому не бывать, я скорее сдохну, чем позволю тебе так жить! — Это, судя по всему, первое письмо, — добежав глазами до последней строчки заключила Энни. — Хочешь сказать, ей угрожали? — Читай, читай дальше, — Хитч парочку раз кивнула, указывая на следующий конверт.       Отправитель, адрес отправителя:       Получатель, адрес получателя: Вайолет Гонсалес; Стохес, 1571 полевая почта       На моё письмо ты не ответила — видимо, сочла за шутку или ошибку. Но скажи, разве тут может быть ошибка? Или шутка? Хотя, если думаешь, что я шучу — это не страшно, скоро ты сама поймёшь, как всё серьёзно.       Я совсем здесь отчаялась. Если тебе интересно (в чём я очень сомневаюсь) — мне приходится несладко. Я поняла, что умру, и никаких других вариантов нет. Я уже видела титанов и как они едят людей. Хочу тебя обрадовать: смерть, которая ждёт тебя — даже на чуть-чуть не так страшна, как та, которой погибну я.       В пятницу меня перевели в другой отряд, и теперь я чувствую, что чего-то стою. Отряд того самого ублюдка, которого все так хвалят. Он не вышел ростом, мрачный и ничего, кроме чёрного чая, не пьёт, постоянно брюзжит. Меня бесит, как все вокруг лижут ему пятки. Знаешь, как будто он какой-то особенный (прямо как ты была в училище), а на самом деле — обычное отребье из Подземного города. Разница между вами только в том, что твою вонь я не различала от запаха фиалок, потому что ты смогла замылить мне глаза. А он не успел замылить, поэтому я смогу вить из него верёвки, как захочу.       Кормят здесь паскудно, и легко можно подхватить какую-то заразу, так что я каждый день жалею, что ты не попала сюда вместе со мной.       Ещё я не завожу друзей, потому что люди мрут как мухи, и потому, что не собираюсь здесь задерживаться.       Вряд ли такой гадине, какая ты есть, это важно, но я из-за тебя несчастнее, чем была всю жизнь.       Если честно — Вай, всё, о чём могу думать сейчас — как сильно мне хочется выпустить тебе кишки. — Жестоко, — Леонхарт дочитала и отложила лист. — Вот именно! — воскликнула Хитч. — Если Вайолет убили — это точно была она! — девушка постучала пальцем по одному из конвертов. — Мало того, теперь мы знаем, что та, кто отправляла ей эти письма — из того же кадетского училища, а теперь служит в Разведке! — Притормози немного, — протянула Энни. — Никаких «мы», я согласилась молчать о твоих закидонах, а не учавствовать в них. — Тьху! — Хитч махнула рукой. — Больно ты нужна, я вообще оговорилась!       Девушка сгребла конверты со стола и подошла к кровати, собираясь спрятать письма под матрасом. — Узнаю имя этой сумасшедшей, выложу всё начальству, и тогда посмотрим, как ты будешь набиваться ко мне в друзья, — пробубнила она.