Выбор с сожалениями

      На этой стадии Грейс уже начинала ненавидеть призрак Вайолет, отражающийся за её спиной в зеркале, пока она соскребала со щеки запёкшуюся кровь. Адлер отвела взгляд и заткнула за пояс беспокойное желание обратиться к медсестре: "Меня только что в висок ушибло, кому тут не привидится?"       Вай погибла — нет, Грейс каждый раз себя поправляла — была убита, и её личность забывалась, размывалась продолжавшейся жизнью. Но то последнее, что Вайолет оставила в душе Грейс — трудноизлечимую травму — не пропадало, заменяя в сознании девушки всё остальное, что она помнила о Вай. Теперь подруга была не совсем и подругой, скорее, комом болезненных напоминаний. От этого Грейс стала сомневаться: а дружили ли они когда-то?       В первую неделю после Троста ей снились, пусть кошмарные, но сны. Такие, от которых становилось колюче и холодно, страшно. Зато днём она могла рассказать о них Петре и даже посмеяться: жуть, какими они иногда были абсурдными. А то, что снилось теперь, заставляло её лежать по вечерам в постели, смотреть в потолок с жёлтыми подтёками сырости и ждать. Бояться уснуть. А потом видеть чьи-то лица, рассыпанные по аллее, и руки, и целых людей со вспоротыми животами. Неспособных ей навредить, но ненавидящих её.       За что?       Адлер так осточертело, что Вайолет преследует её, что она была готова убить проклятую девку снова — дважды, трижды, лишь бы забыть о ней и беспокоиться о чём-нибудь другом. Каждый раз, думая об этом, девушка одёргивала себя: так нельзя, она любила Вай, а любви не подобает проходить самой по себе, когда человек умирает. — Ну что ж ты, сука, смотришь? — было стыдно сгоряча обращаться к Вай так, но в груди болело так остро, что сдержаться не получалось.       Через окно в комнату вполз тонкий солнечный луч, тщетно пытаясь дотянуться до сапог Грейс. Она увидела его через зеркало, обернулась, выдохнула весь воздух, что был у неё в легких, и поняла, что вдохнуть полной грудью больше не получается. Ей и не нужно.       Отряхивая мокрые руки, Грейс шагнула к столу и почувствовала небольшую слабость, затем сухость во рту, компенсирующуюся повышенным слюноотделением. Наконец лицо покрылось неприятной свежестью, онемели виски и затылок, потом пальцы рук, потом ноги. Она выдвинула стул и села, откинувшись, как кусочек махрового тряпья, на спинку. Запрокинула голову, умостила пятки на краешек стула. Зажмурилась и вдохнула глубоко-глубоко, пытаясь вынырнуть из текучей темноты, которую сама для себя создала, а затем сползла по спинке, выпячивая хребет. — Опять хочешь, чтобы я поговорила с тобой?       Она не открывала глаза, но знала, что Вайолет в комнате, стоит где-то в районе окна и смотрит. — Погоди немного, там кто-то лазит в коридоре, — она обхватила свои локти и поёрзала шеей по твёрдому дереву, затем расслабила веки, наблюдая за точками и пузырьками, всплывающими во тьме глазниц. — Что можно делать в жилом крыле среди бела дня? Хотя, чья бы корова… Мне нужно быть внизу, но, раз уж я попала под раздачу с утра — наверно, могу позволить себе пропасть на пять минут. Как думаешь?       Грейс улыбнулась. — Слушай, ты уж прости, что я от тебя так шарахаюсь. Тебя так долго не было рядом, что я и забыла, как это. А теперь ты всюду. Вот, вижу тебя и вспоминаю, что натворила. Это заебывает.       Во тьме наткнувшись на чей-то образ, она дрогнула. — Ещё больше заебывает, что никому ничего нельзя рассказать. Мне в голову вместо снов каждую ночь будто выплёвывают какие-то кошмарные объедки, и я плохо сплю. От этого и голова болит, и делать ничего невозможно, и видится всякое. Знаешь, я бы сказала, что слишком гордая, или сильная, или что-то там еще, чтобы попросить о помощи, но на деле я просто боюсь, что ситуация с тобой раскроется, и меня вздёрнут на виселице.       То есть, нас вздёрнут — меня и капитана. Потому что он, дурак, никому не рассказал. Сначала я была готова падать ему в ноги за это, но теперь думаю: чёрт, может, лучше бы рассказал? Ведь он всё равно не знает всего. Не знает о тех письмах с угрозами. А теперь, если тебе, дурочке, не хватило ума их сжечь — представляешь, что со мной будет?       Страх мешает по тебе скучать. Я должна была поскорбеть нормально, как требуется, и забыть. Чтоб ты, как Леви говорит, придавала мне сил в бою. Когда он сказал, что погибшие товарищи не дают ему спать по ночам — я думала, это какая-то метафора. А оказывается, вы, мертвецы — те ещё листы банные. Каждый день о тебе думаю, поэтому всё время пытаюсь занять себя чем-то от ночи до ночи. А они все вообразили себе, что я страх какая трудяга, или подлизываюсь к начальству.       Грейс вздохнула. — Было бы к кому подлизываться. Даже командиры мрут, как мухи. Я уже говорила тебе… или писала, не помню. Что я точно тут умру, все умрут. Это настолько само собой разумеется, что в Разведке редко кто поднимает тему будущего. Мол, знаешь, «когда кончится война…»       Я знаю, что она кончится, но мне не верится, что мы это увидим. Чувствую себя, как будто уже была здесь, и жила, и уже умирала столько раз, что теперь в моей голове не умещается осознание того, что можно выжить. А очень бы хотелось.       Грейс заёрзала на стуле, а затем даже приподнялась, опираясь на руки. — Чёрт, и есть же те, кто целый день так сидят. Задница страшно затекает.       Помолчав немного, всё так же не размыкая век, Грейс села ровнее и обхватила коленки руками. — Я поняла кое-что, Вай, и хочу рассказать тебе об этом. Но начну немного издалека.       Мой капитан — очень хороший человек, что бы это не значило, и относится ко мне лучше, чем я сама бы относилась. Всё, о чём мы бы с тобой болтали, будь ты жива — то, что я часто засиживаюсь у него допоздна, что он позвал меня поесть вместе — это неважно. Но сегодня с утра мне приснился сон, и я почувствовала что-то. Кое-что. Провела аналогию от этого чувства к тому, что испытывала, когда ты была рядом, и поняла, что люблю тебя. Если честно, к этому я и хотела свести сегодняшний с тобой разговор. К тому, что люблю.       Но вечером мне нужно будет поговорить о тебе с капралом, и к чему сведётся тот разговор — ума не приложу.       Грейс почувствовала, что Вайолет вот-вот коснется её волос, как делала когда-то давно, и открыла глаза. — Не нужно пока подходить так близко. Меня от твоего вида выворачивает.       Она свесила ноги со стула и громко похрустела шеей.

***

      Леви очнулся от утробного урчания, заставляющего желудок свиваться в узелок. Взглянул на часы и сглотнул, чувствуя, что живот вот-вот опять от голода завибрирует.       Часы показывали шесть тридцать.       Он не обедал; собирался спуститься в столовую вот-вот, дописав ещё строчку, оттиснув ещё одну печать. А кончилось тем, что в полседьмого опомнился с чувством, что должен был что-то сделать, но забыл.       Желудок напомнил о себе снова, в этот раз громче, и капрал неловко передвинул правую ногу, будто это должно было заставить брюхо молчать.       Взглянул на лист, лежащий на столе, мокнул ручку в чернила и подумал: «Подпишу и поем». Но с металлического кончика сползла капля, оторвалась и плюхнулась на стол, задевая угол листа. — Гадство.       Действительно, гадство. Леви оставил ручку, расторопно отодвинул конверты, лежащие совсем неподалёку, и поднял пергамент. На мгновенье задумался, что с ним делать, в конце-концов сложил пополам и опустил в ведёрко под столом. А, возвратив взгляд к поверхности стола, заметил, что клякса разлилась и впиталась в уголок нижнего в стопке конверта.       Сегодня днём принесли письма.       Полевая почта в Разведкорпусе — главное связующее звено между служащими и их семьями. Каждую неделю почтальон обходит командиров и передаёт им корреспонденцию, а те отдают письма своим подчинённым. Обычно конверты не вскрываются, но в экстренных случаях (как, например, недавнее убийство титанов Ханджи) их содержимое могут проверять. Исключительно в целях безопасности.       Сегодня Леви должен был вскрыть конверты, в том числе и тот из них, что предназначался для Грейс. Капитан с любопытством осмотрел его, в надежде увидеть имя отправителя. И оставил лежать на столе запечатанным.       Эрду и Петре каждую неделю пишут родные. Но для Грейс что-то пришло впервые.       Не поднимаясь со стула, но очень старательно вытянувшись вправо, Леви приоткрыл дверцу хозяйственного шкафчика в углу кабинета. Там ютились две швабры: обычная деревянная и верёвочная; несколько половых тряпок, пара брусков мыла, сода, какая-то мелочь на верхней полке, а ещё разные тряпочки для пыли. Одной из них — хлопковой — Леви стёр со стола чернильное пятно.       Последнюю неделю он жил в каком-то ленивом подобии рутины. Закончив с кипой бумаг, всегда имевшей место на его столе после вылазки, он погрузился в другое. В документы, не содержавшие страшного количества имён погибших. В тренировки солдат (вот только смысла в плюшевых загривках и деревянных мечах не улавливал). В какой-то исполинский наплыв энергии Ханджи, иногда влетавшей в его кабинет без стука. И, конечно, в вечера, проводимые с одной из подчинённых.       Грейс шаталась рядом, как и, впрочем, всю зиму. Правда, не молола языком так много, как прежде, не приходила ни разу с пачкой какого-нибудь дурацкого чая и смотрела на Леви по-другому. Может, привыкла к нему. А может, в ней что-то изменилось. Он и сообразил бы, что именно, но в дверь постучали. — Доброго тебе вечера, капрал, — Ханджи осторожно прикрыла за собой дверь. — И тебе, — он выдохнул и взглядом пригласил гостью войти. — Как мальчишка? Больше не было отбитых голов? — он вспомнил о Грейс. — Нет, но, кажется, с каждым разом наши успехи всё скромнее, — пессимистично сообщила женщина. Зое села на стул, растопырила колени и переплела руки. — Мы с Моблитом думаем, дело в его эмоциональном состоянии. — С рупором, чтоли, над ним стоять? — Леви раздраженно поёрзал. — Не будь таким брюзгой. Ханджи снисходительно ухмыльнулась, выдержала длинную паузу и взглянула на стопку бумаг по правую руку от Леви. — Сильнейшего из нас опять завалили работой, — констатировала она. Капрал молчал. — У меня тоже кромешный ад, — Зое вздохнула. — Ты зачем пришла-то? Женщина хмыкнула и улыбнулась: — Вот, — она опустила на стол лист бумаги с от руки написанным содержанием. — Подпиши, это отгул для Адлер. — Не замечал, чтобы у нас людей было в избытке, — Леви пробежался глазами по тексту, а затем взглянул на Ханджи. — Она пострадала во время несения службы. Не прожигай во мне дыру, устав есть устав. Капитан вздохнул и размашисто шкрябнул ручкой по бумаге.

***

      Девочка открыла глаза.       Она глубоко вздохнула, но тут же пожалела об этом, потому что воздух был сух. Он скрёб слизистую носа, оседал в гортани плёнкой и выходил из ноздрей, их обжигая.       Неожиданно острая боль в правом плече привела её в чувство. Боль была невыносимой, пульсировала из руки в голову и обратно, но она попыталась хотя бы частично сохранить ясность ума и вспомнить, где находится. Отчаянно зашевелила глазными яблоками и захлопала ресницами, не в силах понять, открылись ли её глаза. Девочка потеряла ориентацию в пространстве. Она чувствует только, что лежит на спине. Голова, чем-то сдавленная, поворачивается, но глаза всё ещё будто закрыты. У неё явная лихорадка, и она не может шевельнуться.       В её сознании постепенно всплывают воспоминания. Тогда девочка начинает плакать. Горячие слезы копятся у век, затем стекают по вискам. Только теперь она понимает, как сильно ей хочется пить.       Сегодня она должна была отправиться на рыбалку с ребятами из городка неподалёку. Уже на протяжении нескольких дней девочка ни о чем другом даже и не думала. Все мысли были о предстоящей прогулке, приглашение на которую ей удалось заполучить чудом. Городская ребятня долго не принимала её в свой круг: она не жила на их улице и не ходила в школу вместе с ними. Но на прошлой неделе кто-то случайно проговорился при ней о предстоящей рыбалке, и девочка напросилась придти.       Она накопала в саду червей и поместила их в банку. Они еще живы и шевелятся. Но её это не сильно волнует. Вернее сказать, она не считает эту деталь достойной внимания. Поскольку то, что у червей нет чувств — для неё понятный факт. Поэтому она и не задумывается о том, что они испытывают, находясь в банке. Однако теперь этот вопрос возникает перед ней с новой силой. Сейчас она чувствует себя так же. Ей жаль червей и себя. А еще стыдно за то, что она такая плохая. Она надеется всем сердцем, что похититель, лишая её жизни, будет гораздо великодушнее, чем она сама.       Девочка смутно помнит всё произошедшее.       Утром она проснулась довольно рано, даже раньше обычного, с ликованием в сердце. Едва она заправила постель, как дворецкий позвал её завтракать. Дома — никого. Только постоялец, который платит по сорок монет в месяц, его маленькая нелюдимая дочка и старый лакей. Как только девочка будет сыта и одета — дворецкий забудет о ней, и она пойдёт восвояси.       Закончив завтракать, она убрала грязную тарелку в мойку и вышла из дому. Дворецкий, кажется, неодобрительно покачал головой.       День был ясный. Негустые облака на небе не представляли серьезной угрозы. Прекрасная погода для рыбной ловли, — с этой надеждой в сердце девочка зашагала по брусчатке прямо к конюшне.       Всего триста сорок три шага. Она сосчитала их все. Со временем число шагов постепенно уменьшалось. Верный признак того, что она росла. Время от времени девочка снова их пересчитывала. Как и в то самое утро. На триста одиннадцатом шаге её кто-то окликнул.       Ей никогда не забыть этого числа. Как раз в тот самый момент её жизнь оказалась поделенной на две части.       Она обернулась и увидела его. Силуэт человека, шедшего следом, был ей смутно знаком. Он, засвечиваемый лучами солнца, прибавил шагу, чтобы догнать девочку, и она остановилась. Мужчина схватил её и долго прижимал к её лицу влажный платок, затем неожиданно слезы ручьем полились у неё из глаз, черные точки и красные разводы затмили собой весь свет. И наконец, мрак.       Кто был этот человек? Чего он хотел от неё? Куда забрал её? И где он сейчас?       Эти вопросы быстро возникают у неё в мозгу и так же быстро уходят без ответа. Воспоминания последнего утра её детства улетучиваются, девочка закрывает глаза, погружаясь в пучину призраков, её окружающих. Она не замечает, что один из них внимательно следит за ней.

***

      В четверть восьмого после короткого стука дверь завизжала, и из образовавшейся в стене кабинета бреши показалось небольшое лицо, часть которого прикрывали тёмные волосы.       Леви поднял голову. Лицо вплыло в комнату, волоча за собой тело Грейс Адлер, чтобы немногим позже опустить его на стул. Затем палец девушки быстро обтёр шмыгающий нос. На виске из-под волос виднелось лилово-алое пятно и небольшая шишка. — Наверное, завтра я всё-таки схожу к медсестре, — сообщила она. — У нас теперь медбрат, — капитан собрал со стола несколько листов, послышалось характерное рычание выдвинувшегося ящика. — Сходишь, тебе дали отгул.       Грейс удивлённо вскинула брови. Леви вспомнил о письме и вытащил его из стопки, придерживая верхние конверты. — Это для меня? — девушка потянулась рукой к письму, но одёрнула её, прежде желая убедиться, что вещь действительно отдают ей. — Я не ждала письма, — заявила она, будто отказываясь принимать его.       Капитан оставил конверт перед Грейс. — Моего ли ума дело? Не читай, если не хочешь.       Девушка осторожно потянула конверт на себя, осмотрела и стала отдирать приклеенный язычок, затем достала лист. Отправитель, адрес отправителя: Хлоя Гонсалес, Стохесс Получатель, адрес получателя: Грейс Адлер, Главный штаб Разведкорпуса       Её взгляд побежал по тексту, стартуя с самого начала, остановился в конце и заново поднялся к первой строчке. Грейс принялась перечитывать, пожёвывая нижнюю губу. — О чём ты хотела поговорить?       Адлер сложила листик пополам и сунула обратно в конверт, затем подняла широко распахнутые глаза к командиру, задумалась и пожала плечами. — Уже и не помню.