Выбор с сожалениями

      Здравствуй, дорогая       Сразу прости за почерк: пишу поскорее, чтобы успеть отправить сегодняшним почтальоном.       Рон и Дори наседают, чтобы я немедленно передала тебе привет. Говорят, что скучают по сестрёнке, и я не всегда понимаю: по Вай, или по тебе.       Очень хочу спросить о твоём здоровье и делах, но последнюю почту отправляют в полдень, а я уже не могу добежать до отделения за пять минут, как раньше.       Сегодня приходила девочка из Полиции, чтобы поговорить о Вай. Сказала, они обходят всех родственников, но её вопросы мне показались странными. Спрашивала о том, не ссорилась ли Вай со своей подругой, явно имея ввиду тебя, но я всё не возьму в толк, откуда она знает, что вы дружили? Ты с ней знакома?       Я уверена, что это пустяки, и прости, если побеспокоила зря, но от тебя ни весточки с тех пор, как Вай не стало, и я переживаю.       Вчера вечером Грейс сложила конверт пополам и сунула в задний карман штанов. Ничего преступного в письме не было, но ей не хотелось, чтобы кто-то нашёл его и прочёл. Наверное потому, что она сама предпочла бы не читать.       А то, что вложено в задний карман — всегда забывается, потому что не на виду, и никогда не теряется, потому что прижато к телу. На эти два фактора девушка и рассчитывала. Но теперь она сидела на стуле и чувствовала каждую буковку, наспех выведенную дрожащей рукой бабушки Вай.       Пытаясь отделаться от чувства тревоги, Грейс перевалилась вперёд и села ровно, прогнувшись в пояснице. Конверт всё равно гнетуще прижимался к ягодице — так ей казалось.       Тогда она как могла постаралась сосредоточиться на другом: к примеру, на запахе.       Раньше Грейс не любила тушёную капусту. Её готовят в больших кастрюлях — мягкую, водянистую, на вид пресную. Едят тёплой.       «Тёплая капуста — вдумайтесь, звучит варварски», — твердила она, пока запах этой гадости не стал ей вдруг приятен. Поначалу девушке было стыдно признаваться самой себе. Чуть позже она с упоением вдыхала аромат кисловатой томатной пасты, сметаны и лука. А сегодня на завтрак уплетала тушеную капусту за обе щеки, периодически затиская меж зубов свежий хлеб. Капуста спасала её от мыслей о письме.

***

      Сид провернул плоский ключ в замочной скважине, отворил дверь и почувствовал запах больницы вперемешку с сыроватым душком каменных стен. Он заступил на должность медбрата два дня назад и с тех пор не принял ещё ни одного пациента.       Парень захлопнул за собой дверь и прошёл внутрь, устало теребя светлые волосы на макушке: на часах только четверть восьмого. Оставил куртку на потрескавшейся кушетке со ржавыми ножками, хлопнул ключами о стол.       Медпункт больше походил на каморку. По правой стене стояла пара стульев и письменный стол. Слева в конце комнаты склонился на бок заваленный солдатскими медкарточками шкаф; несколько больших стопок с бумагами стояли, перевязанные бечёвкой, прямо на полу. Ещё по левой стороне имелся проход в просторную кладовую, стены которой были оббиты деревом, а на высоких стеллажах хранились в небольшом количестве травы, рецепты настоек и различные баночки. На некоторых из них не было этикеток. Именно этим Сид и планировал заняться сегодня: расклеить этикетки, которые подготовил накануне.       Он отчаянно хотел добиться порядка от всего в этой комнате: от старой кушетки, от своего стола, даже от шкафа, у которого прогнила одна ножка. Да и вообще, казалось, даже полки обмякли, прогнулись под весом папок и тетрадей. Но Сид решил начать со стеллажей с лекарствами. Сгрёб со стола стопку подписанных карточек, захватил клей и отправился ставить стремянку.       Когда его правая нога опустилась на ступеньку — в дверь постучали. Парень спешно бросил этикетки на верх стремянки, и тогда они съехали, рассыпались, почти слетая вниз, а Сид предпринял неуклюжую попытку их удержать. — Входите, — слишком высоким голосом сообщил он, выглядывая из кладовой.       Вошедшая девушка не сразу заметила голову медбрата, торчащую из дверного проёма слева. — Доброе утро, — она коротко кивнула. — Доброе, — Сид тоже кивнул и ненадолго замер, а затем направился к столу. — Вы уж простите, у меня полным ходом идёт уборка, — он заулыбался и кивком указал на шкаф, проходя мимо него.       Грейс проследовала за парнем и осмотрела его повнимательнее.       Он был среднего роста; коротко и слегка неровно стрижен, одет в прямые коричневые брюки, рубашку и вязаную жилетку молочного цвета. Ещё не успел накинуть белый халат и делал это сейчас, садясь за стол. — Я Сид, — он вытянул руку, почти касаясь грудью столешницы.       Грейс замешкалась, протягивая сначала левую, затем правую ладонь, и единожды кивнула. Ей было ново, что в Разведке кто-то представляется с рукопожатием. И имя показалось забавным, даже знакомым. — Грейс, Адлер, — она села напротив медбрата.       У Сида было на удивление смазливое лицо. Если бы не стрижка — подумала девушка — могло бы даже показаться, ему присущи женственные черты.       Парень взял ручку и стал записывать что-то в бланке, расчерченном на три колонки и много-много строчек. — Гре-йс, — он перепроверил написанное и отложил ручку, оперев её пером на чернильницу. — Что тебя беспокоит? — Сид взглянул на девушку, усмехнувшись. — Вчера меня зацепил пролетающий мимо камень, — она тоже ухмыльнулась и повела левой бровью. — Голова болит.       Сид прищурился, присматриваясь к синяку на виске пациентки. — Есть небольшой отёк, — констатировал он. — Чтобы зажило без шрама, нужно промыть и наложить повязку.       Грейс кивнула и взглянула в окно за спиной медбрата. Оно было чересчур большим для крошечной комнатушки, занимало по меньшей мере две трети стены. Сквозь стекло сеялся золотой свет, от которого макушка Сида поблёскивала. — Присаживайся туда, — поднимаясь с места, он указал рукой на кушетку, — я принесу бинт.       Парень протиснулся меж папок и бумаг, которыми было завалено пространство у стола и шкафа, а затем исчез в соседней комнатке. Грейс пересела, куда ей велели, сложила руки в замок и забегала глазами по кабинету. Ей наконец представилась возможность осмотреться получше.       Несмотря на общий беспорядок в медпункте царила приятная атмосфера, отличная от той, из которой девушка вынырнула, сюда постучавшись. Ей открылся портал из Разведкорпуса в обитель какого-то совершенно светлого и пыльного травяного духа. Все эти папки, тетрадки с выцветшими записями предыдущих врачей; бланки, сложенные в аккуратные стопки на столе, и даже ручка с каплей чернила на острие — всё лежало на своем месте. Хотелось даже попросить медбрата не разбирать эти завалы.       Он вернулся совсем скоро, торопливо разложил на кушетке рядом с девушкой марлевые бинты, вату и пару пузырьков, закупоренных деревянными пробками. Грейс мельком взглянула на них, когда Сид отвернулся к столу, но не смогла найти этикеток с названиями.       Парень отыскал среди бумаг пару ножниц и, смочив вату содержимым одного из пузырьков, принялся их протирать. Затем отмотал немного бинта, отрезал небольшой кусочек и передал его Грейс, требуя подержать. Она взяла повязку сразу обеими руками, и висок неожиданно запек, предвкушая неприятное пощипывание, а когда Сид откупорил другой пузырек — через ноздри в лоб ударил едкий запах. Медбрат смочил ватку и, наклонившись к девушке, умелым движением протёр её синяк, а потом взял бинт, чтобы так же сноровисто заклеить ранку. Грейс пощурилась. — Я могу помочь с уборкой, — неожиданно сама для себя выпалила она, ощупывая марлю, прикрывавшую уголок брови. — Мне всё равно дали отгул.       Сид улыбнулся, собирая в охапку свои медицинские штучки, чтобы разнести их по местам. — Тут работы от силы на пару часов, — он пожал плечами, — но если будут больные — наверное, понадобится помощь.       Наконец уместив баночки и бинты в своих небольших ладонях, парень выпрямился и взглянул на Грейс. — Я собирался расклеить этикетки на лекарства, — добавил он, большим пальцем указывая себе за спину, — ты боишься высоты?

***

      Непроглядная тьма.       Девочка открыла глаза и сипло вдохнула, надеясь, что воздух в легких поднимет её подобно шарику, и тогда ей удастся вынырнуть из этого мрака. Но вздохи давались тяжело, прежде всего из-за лихорадки. Она ощущала её по тому, как пылали щеки, ныли ноги, как бурлило её нутро.       Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как монстр её поглотил: оно сжималось и расширялось, как желудок, который медленно переваривает пищу. Иногда девочке казалось, что она лежит здесь часами, иногда — неделями. Понятия времени тут не существовало, оно не имело никакого смысла, потому что не могло ответить на главный вопрос: "Когда это кончится?"       Потеря чувства времени — самое страшное из её наказаний. Страшнее боли в правой руке, которая временами доходила до самой шеи и невыносимо сдавливала виски. Теперь ей стало ясно.       Это её кара. Но девочка не знала точно, за что именно. Может, она плохо вела себя, не хотела есть яблоки и часто украдкой уносила их в конюшню. Но ведь не её вина в том, что от зелёных яблок у неё чешется рот, а у лошадей — нет. А может, всё это из-за того, что она испортила фрак старого лакея, когда тот отругал её за какую-то мелочь? Нет, скорее, из-за зелёной заколки, которую украла на рынке.       В то время, когда она не спит — продолжает размышлять над случившимся, пытаясь найти этому объяснение. Тогда в её голову приходят нелепые идеи. Но всякий раз, когда ей кажется, что она почти установила причину, всё рушится, потому что её наказание в значительной степени превышает степень вины.       Как-то ей даже подумалось, что она уже мертва, и её похоронили в гробу, но появившаяся затем боль опровергла и эту теорию. Именно боль пробуждала её ото сна, служила напоминанием о том, что девочка еще жива, и она же позволяла уснуть, проходила нитью в сновидениях, не позволяя уйти в них с концами.       Проснувшись бог знает в который раз, девочка почувствовала, что кто-то касается её лба. Она не открыла глаза от страха увидеть перед собой чудовище, но замерла, и даже перестала дышать. Тогда рука отпрянула: видимо, оно догадалось, что девочка не спит.       Чудовище стало приходить чаще, теперь садилось рядом с ней и кормило из ложечки. Чем-то безвкусным, и жевать было почти не нужно. Затем оно давало ей попить воды. Иной раз девочка чувствовала, как оно движется вокруг неё, а иногда казалось, неподвижно наблюдает.       Снова боль. Сдавленный крик отразился от стен её тюрьмы. От него она пришла в чувства.       Кто-то назвал её по имени. Она была в этом полностью уверена. Ей это не снилось. Она постаралась закричать, но безуспешно: голос не повиновался ей.       Затем послышались ещё звуки. Раньше их не было. Похожие на чью-то поступь в тяжелых сапогах. А с ней еще и другие шаги. Здесь люди! Но где? Они над ней, вокруг неё. Повсюду, но при этом слишком далекие. Что они делают здесь? Кажется, ищут её, но не могут увидеть. Остается только слушать их.       «Я здесь!» — она пробует ещё раз.       Из груди вырывается сдавленный голос, изменившийся за время насильственного и предательского сна, предоставленного ей в любом количестве только для того, чтобы поддержать её в нормальном состоянии, в то время как злобный монстр переварит её в своем каменном желудке.       «Как я могу дать им знать о себе?»       Правая рука забинтована. Ноги отяжелели, единственная оставшаяся возможность — левая рука, ниточка, которая связывала девочку с жизнью. А между тем шумы не стихают. Голос, который она слышит, принадлежит женщине. Но с ней еще и мужчина. Скорее всего, их двое.       «Мне нужно позвать их! Мне нужно что-нибудь сделать, чтобы они заметили меня, иначе я здесь так и умру!»       Впервые она думает про возможность смерти. Вплоть до этого момента она всегда избегала этой мысли. Наверное, это было что-то вроде заклинания от сглаза. Но теперь она осознаёт, что, если никто не придет ей на помощь, такова её судьба.       Бессмысленно, если тот, кто положит конец её существованию и тот, кто заботится о ней — один человек. Он перевязал ей руку и очень старательно ухаживает за ней. Для чего он это делает, если в конце все равно убьет её? От этого вопроса ей не стало легче. Есть только одна причина, достойная того, чтобы поддерживать в ней жизнь. И девочка боится, что это доставит ей новые страдания.       Она поднимает руку и начинает с силой барабанить по железному краю кровати. Звук получился неприятным, но он нес в себе свободу. С каждым разом все сильнее. До тех пор, пока не стало больно. Но ей это не важно. Из горла вырывается надрывистый крик: — Я здесь!       Сверху донёсся какой-то звук. Это могло оказаться либо хорошим, либо плохим знаком. Тишина. Наверное, они поняли, что это она, и теперь пытаются прислушаться. Они уже не смогут просто так отсюда уйти. И она вновь принимается барабанить по кровати, даже несмотря на боль в руке, которая прошлась по плечам и спине и вошла в другую руку. Впрочем, это не усиливает её отчаяния. Потому что она уверена, что ни в коем случае не должна предаваться этому чувству, даже если будет ещё хуже. Кто-нибудь отомстит за неё и заставит чудовище поплатиться.       Холодные слезы скатываются по щекам. Но звуки снова придают ей решимости.       Тень отделяется от каменной стены и направляется прямо к ней.       Она её видит, но все равно продолжает стучать. Когда тень подходит довольно близко, показываются её тонкие руки, желтое платьице, мягко ниспадающие на плечи золотые кудри.       Тень обращается к ней голосом девочки. — Хватит, — говорит она. — Они услышат нас.       Затем она кладет свою ладонь поверх её ладони. Этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы остановить её. — Я прошу тебя, — добавляет тень.       Просьба такая печальная, что она успокаивается и перестает стучать. Ей неизвестна та абсурдная причина, по которой этой девочке хотелось остаться здесь, в этой комнате.       Она не знает, плакать ли ей из-за этой неудавшейся попытки или чувствовать себя счастливой, открыв для себя, что она не одна.       Она настолько благодарна тому, что первое существо человеческого рода, которое она узнала, было такой же, как и она, девочкой, что ей не хотелось разочаровывать её. Она даже забывает о том, что хотела выбраться на свободу.       Сверху больше не доносились ни голоса, ни звуки. На этот раз тишина была окончательной.       Девочка убирала свою руку с её ладони. — Останься… — просит она. — Он будет злиться, если узнает, что я приходила к тебе, — объясняет девочка. — Кто? Тот, кто нас похитил? Он разрешает тебе бродить здесь? — вопросы срываются с её уст раньше, чем она успевает их обдумать. — Он никого не похищал, — девочка мотает головой, — он спас нас. Тебе не стоит беспокоиться, мы еще увидимся…       И девочка скрывается в темноте. Она позволяет ей уйти. Она хватается за это маленькое и ничтожное обещание, чтобы продолжать надеяться.

***

— Это чабрец? — Грейс подняла газетный свёрток с сухими стебельками на уровень макушки. — Нет, — Сид обернулся и тут же нелепо раскинул руки по сторонам, удерживая равновесие. — А это? — девушка забыла показать предположительный чабрец медбрату. Она стояла спиной к нему, у стеллажа на колёсиках, копаясь в залежах сухих трав. — А как выглядит чабрец? — не дождавшись ответа, она обернулась к Сиду. — Как… чабрец, — парень стоял на самом верху стремянки и дрожал в ногах, согнувшись в три погибели.       Грейс вздохнула. Сид стал осторожно стаскивать ступни со ступенек.       В комнатушке было всего одно небольшое окно. Свет вваливался в него клубками, делая заметными частички пыли, которые щекотали девушке нос и оседали на полках, недавно протёртых. Грейс целый час помогала медбрату с уборкой, и настенные часы, висевшие очень высоко над одним из шкафов, показывали без четверти девять. Они шли беззвучно.       Под ногами Сида затарахтела стремянка. — Тут нет зверобоя, — сообщил он, оказавшись на земле, для чего-то всё ещё придерживая края лестницы. — А должен быть? — Грейс оставила карточку «чабрец» в покое, так и не определившись, куда её приклеить. — Зверобой никому ничего не должен, — усмехнулся Сид, — но его назначают от расстройств сна, а в журнале за последний месяц я нашёл четыре обращения с бессонницей.       Грейс улыбнулась. — Что смешного? — Не поверишь, но я наверное знаю, на кого ушёл весь зверобой. — Вот и передай ему, чтобы купил новый, — пробормотал парень, собирая стремянку.       Грейс прыснула смехом, в её голове всплыло выражение лица капрала, посланного за сушеными травами. На душе стало тепло.       Отсмеявшись, она добавила: — Хочешь, съезжу с тобой на рынок?

***

      Карри переминалась на корточках у небольшого камина, временами поглядывая на входную дверь позади себя, окошко которой было зашторено тонким тюлем персикового цвета. Убедившись, что вокруг никого, она пальцами зачесала назад свои короткие темные волосы и наклонилась к пламени.       Камин поддерживал тепло и сухость в травяной лавке, на тонкой жёрдочке над огнём висел котелок, в котором дочка хозяина разогревала себе суп.       Сейчас — обед. Карри повесила на дверь табличку, но опасалась, что кто-то из отцовских знакомых решит проведать её здесь и заглянет без стука.       Уперевшись в пол правым коленом, девушка приблизилась к огню, чтобы прикурить сигарету, одну-единственную, которую ей удалось раздобыть на рынке у приезжего купца. На всякий случай придерживала волосы, прижимая их ладошкой, чтобы не поджечь, и едва не угодила лбом в стенку раскалённого котелка.       Табак зашуршал в тлеющей бумаге. Карри почмокала губами, а затем выпустила хаотичное облако горького дыма, ободравшего ей всё горло, и закашлялась. Тонкая струйка сочилась из сигареты — камин жадно всасывал табачный дух, и бумага тлела на глазах. Вновь предварительно проверив окрестности, она попробовала ещё раз.       Девушка столь маленького роста, что её макушку не было видно в зашторенном окошке, отворила дверь и упёрлась взглядом в пустующий прилавок. — Здравствуйте! — кивнула она, обнаружив продавца сидящим у камина.       Карри швырнула сигарету в огонь и спешно встала на ноги. — У нас обед! — выпалила она. — Нам бы только немного зверобоя, — тихо вклинился Сид.       Карри прошла к прилавку, нырнула под него и стала что-то там выискивать. — Секунду, — спустя немного времени девушка выглянула, чтобы тут же скрыться вновь. Сид принялся рыться в кошельке по пути к продавщице. — Три пятьдесят, — выложив пучок на столешницу, сообщила она.       Медбрат замялся. Грейс взглянула на котелок в камине, не сдвигаясь с места. — Это всё, что есть? — парень поочерёдно взглянул на Карри и стеллажи за её спиной, набитые всякой всячиной. Девушка скривилась. — Вы же сказали, что нужно немного, — произнесла она хмуро и обиженно.       Сид пожал плечами и обернулся к Грейс, вопрошая о помощи. Его мягкая натура трепетала перед грозным взглядом травницы. — У вас суп кипит, — Адлер указала на котелок. — Не морочьте мне голову, — подбегая к камину забормотала Карри, — хотите ящик товара — ждите до трёх часов! Я что, и пообедать не имею права? — она стащила котелок с огня, обмотав тоненькую ручку полотенцем. — Не сидеть же нам под дверью целый час, — дождавшись, пока травница прекратит метаться, Грейс пожала плечами. — Давай ещё четыре таких же, я заплачу сверху, — она кивком указала на зверобой и подняла взгляд к девушке, ожидая ответа, но та лишь возилась с котелком, взгромождая его на подставку. У неё не получалось обхватить его маленьким полотенцем. — Сейчас, — наконец ответила она.       Сид вышел из лавки с полными руками, Грейс — с пустым кошельком и сухим запахом снадобий в ноздрях. Протерев нос изнанкой ладони, она взглянула на спутника, с цветками в руках походившего на подсолнух. — Давай понесу половину, — предложила она, — ты чего не попросил пакет? — Эта, можно подумать, дала бы, — невесело возразил парень.       Грейс вздохнула и сбавила шаг, стаскивая с себя куртку, а после протягивая её Сиду. — На, замотай, — она кивнула на зверобой. — А то осыпется. — Спасибо, — Сид кое-как уложил купленное в ткань, поблёскивая на солнце желтыми стебельками.       В крошечном городке было на удивление шумно. Лавка с травами находилась в торговом квартале (помимо торгового тут были ещё всего-то два жилых), а на рынке, как известно, всегда шумно. Даже если он состоит, как здесь, из пары магазинов и двух коротеньких рядов фрукто-овощных палаток.       Сид и Грейс теперь стояли в сердце этого рыночка. — Милая! — кто-то окликнул девушку раз. — Дорогая! — второй. — Покажи свою ручонку! — невысокая женщина в цветастой одежде двигалась в направлении ребят.       Сид весь скукожился. Грейс отрицательно замотала головой. — Бесплатно погадаю, — тихонько проурчала незнакомка, уже обхаживая девичью ладонь. — Мы так спешим… — Сид положил руку на предплечье Грейс, но та не собиралась уходить. Гадалка из-подо лба взглянула и с молчаливого согласия Адлер начала водить пальцами по ладошке. — Линия судьбы длиннющая, много всякого тебя ждёт, не заскучаешься! — она пошатала головой и ещё раз мельком взглянула на Грейс. — У-у, — затем снова на ладонь, и сильнее растянула тонкие губы в улыбке, — и любовь будет, и натерпишься прилично, и… — она вдруг умолкла и оторвала взгляд от руки. — Да ты и сама всё можешь узнать, — гадалка вскинула брови, — и не только за себя! Давай я тебя научу, га?       Девушка хмыкнула, ухмыльнулась и кивнула. — Гляди-ка сюда, — обрадовалась гадалка, — во-о-от, — она повела пальцем по центру ладони, — это линия жизни. Если короткая — умрёшь скоро. У тебя длинная…       Грейс взглянула на Сида. Медбрат стоял, смотрел по сторонам, обеими руками обхватив куртку с травами.       Похож на доктора, — думала девушка. И, хотя ей нечасто приходилось иметь дело с врачами, Сид казался хорошо знакомым уже после одного похода за зверобоем. Парень вселял (непонятно, в одну ли Грейс) тепло и спокойствие, похожее на то, что царит на поле подсолнухов июльским вечером.       Он совсем не по-мужски от волнения заправил за ухо несуществующую прядь волос. Заметив это, Грейс возвратилась к гадалке и обнаружила, что та уже окончила свои разъяснения. — Два пятьдесят! — женщина требовательно вскинула брови. — Чего? — Грейс усомнилась, не почудилось ли ей. — Два пять-де-сят, милая! — хлопая ресницами, женщина протянула вперед распростертую ладонь. — Ты же обещала погадать бесплатно, — Адлер разочарованно склонила голову на бок.

***

      Пламя свечи — неспокойное, намагниченное на конце и притягиваемое наверх невидимым, но шатким магнитом — слонялось во все стороны. В полдевятого в комнате капрала царил полумрак. — У вас сквозит, — сообщила Грейс, не отрывая взгляд от свечки на столе. — Ты плохо закрыла дверь, — Леви стоял спиной к девушке, у небольшого комода, возился с чайником уже десяток минут.       Изредка поглядывая через плечо, периферийным зрением он замечал, как от Грейс исходит мягкое свечение — такое же, какое исходило от него, когда он только присоединился к Легиону. Она была молода, глупа — достаточно, чтобы влезть в неприятности, но недостаточно, чтобы из них не выбраться — и посматривала на него иногда из-подо лба, как он когда-то на Эрвина. Ругалась взглядом. — Я помогала медбрату сегодня, — она почесала кончик носа безымянным пальцем. — Тебе ведь назначают зверобой от бессонницы? — она коверкала разговор, поочерёдно обращаясь к Леви на «вы» и на «ты», будто не видя разницы.       Вместо ответа он едва заметно кивнул, выдвигая верхний ящик комода. — Вот мы за ним и ездили. — Много было народу? — он опять посмотрел назад.       Грейс пожала плечами и удивилась: впервые Леви задавал вопрос лишь с целью поддержать беседу. — Не так, как бывает в Тросте или Стохесе, — девушка ухмыльнулась.       Вопросов больше не звучало, разговор заходил в тупик. Леви медленно поднял чашки и осторожно понёс к столу. Создавалось ощущение, что он взглядом не позволяет чаю выплеснуться. — Что было в письме? — он передвинул свой стул, оставляя его по правой стороне стола, сел, выдохнул, свесил руку со столешницы. Разговор сошёл на нет, превратился в допрос.       Грейс вдохнула, вздымая грудь, вбирая столько воздуха, сколько могла, потому что вокруг больше не пахло сырым камнем.       Она было разомкнула губы для ответа, но передумала, резко встала и завела руку за спину, чтобы выудить из кармана конверт, сложенный пополам. Не потому, что хотела отдать капралу; скорее потому, что письмо давило ей на задницу, Леви — на голову, и столько давления она не выносила.       Сунула конверт почти ему под нос, а он не спешил брать, медленно перетянул левую ногу через правую, упёрся локтем в стол так, что, казалось, доски лопнут, и только тогда взял, открыл и стал читать, подвинув подсвечник.       Грейс смотрела на его изломанные брови, на мечущиеся взад-вперёд глаза и молча дожидалась, пока он поднимет голову, взглянет устало, скажет: «Пиздец».       Но Леви головы не поднимал. Он нахмурился и потёр переносицу, а затем вернул письмо. Посмотрел на Грейс, и она всё поняла. Почти не глядя, поднесла бумагу к кончику свечи.       Леви думал. Это было видно по тому, как его губы сжались в прямую линию, а брови осунулись.       Грейс, кажется, дожгла бы письмо вместе с пальцами, поэтому он подвинул вперёд свою чашку, указывая на неё кивком. Девушка, секундно замявшись, растворила пепел в чае. — Нестрашно, — на выдохе заключил капрал. — Никто, кроме меня, там тебя не видел. Что важнее — почему Полиция копается в смерти твоей подружки? — Ума не приложу, — девушка подвинулась назад, вжимаясь в спинку стула, затем сделала глоток чая и подвинула чашку к Леви. — Вот и не забивай голову, — он приказал, не посоветовал. — Ты сама не своя, до вылазки приведи мысли в порядок. — Так точно, — Грейс согласно кивнула.       Легко выполнять приказы. Нелегко их отдавать.       Леви копался в её голове, по-хозяйски и без стеснения осматривая всё, что там было, даже самое странное, и делал вывод о том, что всему этому нужен, как солдатам с утра, строй, порядок. Грейс безоговорочно верила этому выводу, как и словам о том, что в письме не было ничего страшного. Сегодня она не позволяла себе расслабиться ни на секунду, ведь был повод оставаться начеку. Но теперь был приказ не забивать голову, и ей от этого стало легче.       Леви подцепил чашку за ушко и подвинул к себе. Грейс вздохнула. Только теперь ей стало заметно, что Леви всё ещё думал. Он сделал глоток, затем стукнул дном о стол и накрыл чашку пятернёй. — Из-за меня у вас добавилось проблем, — девушка на миг склонила голову и приподняла плечи, — а ведь я даже не хотела в ваш отряд, — она улыбнулась и посмотрела на капитана. — Ещё с малых лет мечтала служить у исследователей. — Ханджи забрала бы тебя с руками и ногами, — Леви глубоко вдохнул.       Грейс выпрямилась, замотала головой и вытащила чай из-под руки капрала. — Нет, я к тому, что… — девушка глотнула: раз, второй, и говорить стало проще. — Судьба — штука сложная. Я никогда не подумала бы, что Вайолет умрёт вот так, что меня переведут в ваш отряд, что кто-то будет подозревать меня в её убийстве… и что я буду здесь пить с вами чай.       Леви молчал и слушал. — Вообще, кто знал, что будет так тяжко? — её голос печально съехал вниз. — Я пять лет провела в училище, там изо всех щелей твердили: «Титаны страшные, половина из вас на первой вылазке умрёт, семьи даже тел не получат», — она передразнивала, нелепо насупившись. — А когда дошло до дела — оказалось, что нам, выжившим — хуже, страшнее. Потому, наверно, что мёртвые никогда ни в чём не виноваты, о них говорят либо хорошо, либо ничего, — она отпила и прищурилась. — А я виновата.       Леви вздохнул, то ли не соглашаясь, то ли с пониманием. — А может, и не виновата. Кто я, в самом деле, такая, чтоб решать?       Чай оставался на дёснах терпким привкусом и обжигал желудок. Леви смотрел, слушал, не перебивал. И было не понять, кто из них двоих развязывает Грейс язык. — И вы, я уверена, думаете, что виноваты, — она ненадолго прикусила горящую нижнюю губу. — И командор, и весь офицерский состав. И меня это успокаивает. Если даже вас что-то гложет — значит, это у всех так, и это нормально. Поэтому я рада, что попала не к Ханджи. Мы бы с ней вместе сошли с ума.       Леви сузил взгляд и свесил руку со стола. — Сейчас рано разгребать, кто в чём виноват. — Ты прав, — Грейс подняла взгляд к капралу и кивнула, — я знаю, ты думаешь, что я не доживу до такого, но титаны кончатся, и тогда выпьем чего-нибудь покрепче чая. — Я не загадываю наперёд. — А я загадываю, — девушка глубоко вдохнула, — и у меня, вообще-то, был сон. Вещий.       Уголок губ капитана выполз вверх. — Может, и не вещий, но что-то в нём было, знаешь… знакомое. Ну вот, как если бы тебе десятилетнему приснилось, что ты сражаешься с каким-то чудищем, и ты бы почувствовал себя сильнейшим воином человечества. — Тебе приснилось, что ты — сильнейший воин человечества? — Нет, — отмахнулась Грейс и задумалась.       Затем склонилась, облокачиваясь на колени, и почувствовала, как под рёбрами задрожало.       Поначалу Грейс полагала, что такая дрожь и волнение, которое она испытывала рядом с Леви, было продиктовано её юным возрастом. Или, может, восхищением перед мастерством капитана. В конце-концов, простой физиологией.       Однако часы, проведённые наедине с собой в самокопании, привели девушку к другой причине, по которой ей хотелось разделять с этим человеком каждый свой вздох, да и, чего уж там, себя саму. Её любовь была не глупой, не юношеской, и не первой. Взвешенной, взрослой, замусоленной копотью повседневных забот и страха за жизнь; со всех сторон прижатой буквами военного устава, запрещающего чрезмерную близость. — Скажите, капрал, — Грейс опечалили собственные мысли, и она предприняла попытку от них спастись. — Когда всё это кончится? Я уже спрашивала, но тогда мне, если честно, было наплевать, кончится ли вообще. А сейчас я столько хочу и столько не могу, что готова, честное слово, как Йегер, кидаться на титанов с пеной у рта и обвинять каждого несогласного со мной в трусости. — Выходит, в тебе что-то изменилось? — Леви отпил из чашки, готовый слушать дальше. Девушка кивнула. — Поэтому и спрашиваю, когда мы перестанем воевать. Потому что пока всё так — я не могу рассказать.       Капитан тихо выдохнул, но в его взгляде не чувствовалось облегчения. — Думаю, нескоро, — он отвёл взгляд, над чем-то задумавшись. — Мне никогда не страшно на поле боя, но страшно, когда я думаю о том, сколько ещё нужно пережить.       Она замолчала, запнувшись, а спустя несколько минут смочила горло чаем и продолжила: — Я даже думала, что будет, если Петры не станет, — Грейс съёжилась, подтягивая под себя одну ногу, стала говорить быстро. — Вы опять заверите, что моей вины в её смерти нет. И ведь я не смогу возразить, сказать, что дело вовсе не в этом, а в том, что из дорогих мне людей здесь только она и… — Грейс, — человек напротив выглядел смятенным, но этот же человек был Леви, и их образы в голове у Адлер не сходились. — Я опять позволяю себе лишнего, да? — она притихла и опустила голову. — Ты себя изнутри сожрёшь быстрее, чем титаны снаружи, — выдохнув, заявил капрал, взял чашки и направился к комоду.       Тогда ей стало ясно, что Леви давно обо всём знает. О том, что призрак Вайолет вгоняет её в могилу, и она боится заполучить ещё один — Петру, потому что тогда точно сойдет с ума. И о её чувствах, и желании близости, и о страхах.       И отошёл он не потому, что хотел подлить чаю, а потому, что твердолобо не желал слышать подтверждение своим догадкам.       Грейс вечно слонялась вокруг, не зная, как подобраться к мужчине, у которого перед входом в душу нужно вытирать ноги о коврик, а теперь нашла в себе смелость вывалить на него всё, что наржавело в душе.       Она осмотрела заправленную кровать в углу комнаты. Будто туда и не ложились никогда. Хотелось содрать простыни и смять их в один большой ком, похожий на тот, что стоял у Грейс в горле.       Леви оставил чашки на комоде и вернулся к столу. — Капрал, — спустя несколько минут девушка снова заговорила, чуть повеселев. — Дадите руку? Меня гадалка на рынке научила гадать, — она негромко объяснила, секундно склонив голову и отведя взгляд.       Грейс красило движение: повадки, позы, выражения. Будь она статуей — Леви бы ни за что не таращился на неё с таким интересом.       Он сам не понял, как, словно заколдованный мальчишка, отдал девушке кисть.       Грейс затарахтела стулом, двигаясь ближе, даже не замечая, как путаются их с Леви колени. Взглянула на ладонь, немного поковырялась в ней взглядом и посмотрела на свою, сравнивая. — Линия жизни, — диагностировала она, — глубокая и длинная. — И что это значит? — Леви балансировал между напряжением и расслаблением кисти, чтобы та не дрожала. — Наверно, будешь долго жить, — Грейс усмехнулась, слегка пожала плечами и собралась убрать руки, но Леви придержал её ладонь.       Фоном мерцал слабый свет, подвешенный на чернеющем фитиле. Он отражался в уголках девичьих глаз и, казалось, должен был вот-вот угаснуть, оставив в глазницах матовую тьму. Но свеча продолжала гореть, выжигая из груди воздух.       Грейс смотрела, не отводя взгляд, и так спокойно, что даже чёртов пляшущий огонёк в её зрачках замирал.       Создавалось ощущение, что мужчина вот-вот зальётся румянцем. Словно у него под рёбрами тоже было неспокойно, и он тоже старался изо всех сил не сболтнуть и не сделать чего глупого — но ведь это Леви, — напомнила себе Грейс.       Он молча убрал руку. — Тебе, что ли, тринадцать, с гадалками водиться?       Он отрывисто взглянул на Грейс. Та пошатнулась и посерьёзнела, затем пожала плечами. — С тебя два пятьдесят, — хмыкнула, завалившись на спинку стула.       Леви заулыбался шире, чем кто-либо улыбчивый. Пока только глазами, но Грейс от этого стало радостно. — Буду должен.