Выбор с сожалениями

      Ей снился лес, хмурое небо и раскаты грома. Исполинские сосны обросли тёмно-зелёными колючками только на верхушках, поэтому нахождение среди них было равноценно нахождению среди тысяч столбов. Тучи, готовые разорваться, нависали и давили на макушку. Девочка стояла, вскинув звенящую голову и разглядывая небо до тех пор, пока не поняла, что не может посмотреть вниз. Тогда ей стало страшно, и она, помогая руками затёкшей шее, всё же сдвинула голову с места, а под своими ногами нашла широкую тропу, усеянную страшно большим количеством закрытых человеческих глаз. Хотелось бежать, но, опасаясь, как бы глаза не открылись, она не решалась ни на один шаг.       Лес был беззвучен, но девочка знала, что в нём обязан кто-то жить: не может он, такой огромный, пустовать. С новым раскатом грома её теория подтвердилась. Вдали на тропе завиднелся образ большого человека. Он обладал непропорциональным телом с короткими ножками, светлыми кудрявыми волосами, звериным оскалом и был полностью нагой.       «Огромный», — скользнуло у девочки в голове, и человек тотчас же беспорядочно зашагал вперед, будто контролировать такое массивное тело ему было не под силу.       С каждым его шагом лес рассыпался на мелкие крупицы, оказываясь нелепым сном, но человек остался, обретя форму ребенка в желтом платьице посреди темной комнаты, метаемого из стороны в сторону мужской рукой. — Сколько раз я твердил тебе! Сколько объяснял!       Грубый голос срывался почти в рык, отражаясь от стен и заново достигая ушей прикованной к постели девочки. Постели грязной, пропитанной потом и мочой.       Она не знала, сколько здесь находилась, не помнила даже, сколько раз приходила в себя. Припоминала, что недавно её вполне могли найти, а она, дура, послушалась ту девчонку, из ниоткуда появившуюся и приказавшую не шуметь.       В комнате дурно пахло, и в первые минуты по пробуждению девочка не могла понять, что было источником вони. Пусть она не мылась неделю, полторы, может, больше, но пахло так ужасно, будто под кроватью кто-то издох. Она попыталась пошевелить затекшим телом, но голова только сильнее разболелась, правая рука совсем не поддавалась, а ноги удалось только напрячь. Но этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать мягкую массу под поясницей и бедрами и понять, что единственным предметом, источающим вонь, была она сама.       Неожиданно новое эхо оказалось не руганью, а длинным вздохом: мужчина успокоился. — Ей пока нельзя встречаться ни с кем, кроме меня. Пока она не поймет, что её место здесь, с нами, тебе лучше с ней не разговаривать.       Голос принял размеренный тон, но теперь приносил куда больше ужаса, чем невнятные крики, доносившиеся секундами раньше. Девочке стало ясно, что он принадлежал монстру, который её похитил, и что монстр этот — человек. А хуже всего — он ей знаком. — Ты ведь умница, — затем голос обрел пугающую нежность, на удивление не кажущуюся тщетными попытками маньяка изобразить заботу. — Взрослая, и всё понимаешь. Я знаю, тебе хочется поскорее узнать свою новую подругу, но торопить события нельзя. Так же, как нельзя было с тобой. Если бы я однажды ввалился в твою жизнь и выплеснул на тебя всё разом — ты бы ни за что не поняла меня, согласна? Если бы кто-то помешал мне — я не смог бы рассказать тебе об этой болезни. Ты бы не хотела, чтобы так вышло, правда?       Хотелось закрыть уши. Она бы так и сделала, если бы руки не были привязаны к кровати. Приходилось слушать голос и после каждого слова одергивать себя, чтобы случаем не поверить сказанному — так убаюкивающе и сладко он произносил слова.       В кромешную тьму душной комнаты откуда-то просочился светлый лучик. Он очертил два силуэта: мужской, сидящий на корточках совсем близко ко второму, детскому, определённо принадлежащему девочке, приходившей сюда недавно. В ответ на его вопрос девочка мягко мотнула головой. Это было возмутительно: она не связана, не ранена, не голодна и не хочет в туалет так сильно, что приходится терпеть невыносимую боль и временами сосредотачиваться только на том, чтобы не сходить под себя. Она свободна, и может убежать, но предпочитает внимательно слушать этого урода. — Она тоже заслуживает всё знать, правда? — мужчина протянул руку в сторону кровати, указывая на пленницу, и внутри неё все сжалось. — Ты ведь хочешь, чтобы у тебя появилась сестренка? — Не знаю, — девочка, переступая своими спрятанными под подолом платьица ножками, заговорила, и если в прошлый раз её голос вселял надежду (возможно, не на спасение, но на компанию) — то теперь слушать его было противно. Она стала предателем, предпочтя своей ровеснице, такой же девочке, похитителя-монстра. — Мне кажется, она нравится тебе больше, чем я, — она объяснилась тихо, опустив голову. — Не говори ерунды, милая, — мужчина положил руки ей на пояс, попытавшись приблизить к себе. Но девочка запротестовала. — У неё красивые волосы! Очень мягкие. Ты любишь трогать мои волосы, когда я… делаю тебе приятно, — она отодрала от себя руку мужчины и оттолкнула её прочь. — Её волосы на ощупь такие…       До похищения она весила двадцать семь килограмм, после, наверное, меньше. Но тело вжималось в постель многотонным булыжником, ощущалось пузырём, разогретым на сальной сковородке, наполненным переваренным завтраком, который она съела в то проклятое утро. Одно в том завтраке было хорошее — девочка не съела яблоко, а от зеленых яблок вздувается живот. Теперь впредь, если выберется, она не возьмет в рот ни кусочка.

***

      Жан сердито отбросил вон источенный грифель, обёрнутый в серую бумагу. Небольшой лист, измятый прикосновениями потных рук, сполз по деревянному планшету и понуро сложился пополам, верхним краем утыкаясь в расстеленную кровать. Вторя ему, парень распластал ладони по покрывалу и свесил к полу одну ногу. Жан устал рисовать. — Битюг зачуханный! Постельное только из прачечной! — презрительно и осуждающе гаркнул бы Эрен, заметив серые от карандашной пыли пальцы соседа. Поди, даже пнул бы щиколотку Жана, подойдя ближе, будь он в комнате.       Но Йегер теперь спит в подвале. Жан усмехнулся и встал, покрепче опираясь на ладони, просто потому что мог. И потому, что, в конце-концов, негоже ему одному страдать.       Частички грифеля, прилипшие к пергаменту, образовывали лицо — не женское и не мужское, не красивое, не уродливое. Никакое лицо, нарисованное никаким грифелем (купленным за гроши на ярмарке), под авторством никакущего художника (Жана Кирштайна).       Молодой человек встал и поднял руки, опрокинув ладони — только так он не касался потолка пальцами. В солдатских комнатушках небо было каморчасто низким.       Время позднее. Жан взглянул на зашторенное окно. Мама выслала ему по почте занавески и письмо, в котором рассказывала о всяких мелочах. Какая-то тётушка в шестой раз вышла замуж, и муж её верит в пророческие бредни о том, что бог однажды одарит кого-то знаниями о титанах; папа собирается делать ремонт на веранде, а мама возражает, потому что «её бы не ремонтировать, а перестроить полностью».       Занавески были простые, голубые, наверняка сшитые вручную: когда Жан вешал их — заметил неровность шва, неприсущую швеям, продающим своё тряпьё на рынках.       Ему припомнилось, как открывал посылку — что-то мягкое, замотанное в газетную бумагу. Долго не понимал, на кой чёрт ему, разведчику, смертнику, голубые занавески. Потом думал, как с ними поступить: запрятать подальше в тумбочку или выкинуть. Отдать кому-нибудь? Уж точно не вешать на карниз. Но сентябрьская луна пробивалась в окно успешнее фонаря, а Жан не переносил спать в полутьме. И, в самом деле, кто его, разведчика, смертника, станет чмырить за мамины занавески? Будь они хоть голубые, хоть розовые в лошадку. А мама — Жан был уверен — удивится, когда узнает, что её вспыльчивый сын вырос и безразлично зашторил окно подаренными занавесками. Сегодня вечером он решил их повесить.       Теперь они закрывали окно, и лунный свет, сегодня холодный необычайно, Жана не тревожил.       Он взглянул на руки и обтёр их одна о другую, размазывая грифель с пальцев на ладони, а затем направился к двери.

***

      Маленькая осень, наставшая теперь между зимой и весной сразу после того, как растаял снег, обнажила прошлогодние рыжие листья. Гнилая, просроченная осень, и листья гнилые.       С очередным особенно глубоким вдохом Грейс почувствовала сыроватый душок, напомнивший о листве за окном, тонущей в ярком лунном свете вперемешку с тьмой. Почему-то запах ей понравился, даже отвлек от разговора с капитаном.       Леви сидел всё так же, сплетя ноги и чуть склонив голову вправо — она будто жаждала поскорее встретиться с его лежащим на краю стола локтем.       Он больше не предлагал никакого чая, только смотрел на Грейс в ожидании, когда та наконец разговорится. Использовал тактику молчания: если собеседнице станет неловко — она затараторит обо всём на свете. И тогда — стоит лишь подтолкнуть в верное русло взглядом или короткой фразой — сама расскажет, о чем хотела поговорить, когда получила письмо. И о чем умолчала.       В голове вертелись десятки идей, как можно ускорить этот процесс: предложить стопку хорошего коньяка, которую он держал полкой ниже чая; чуть наглее осмотреть её с ног до головы; в конце-концов, спросить прямо. Но ни на что из этого Леви не решался. — Ты молчишь, потому что ждешь, пока я заговорю? — Грейс немного прищурила левый глаз. — О чем ты хотела рассказать вчера? — Леви сел ровнее, готовясь внимательно слушать.       Ему не было нужно знать содержимое каждой из голов подчинённых. Но из головы Грейс часом лезли одни проблемы, — так думал Леви, оправдывая своё, бесспорно человеческое, любопытство. — Я хотела поговорить о странном сне, но получила письмо из дома Вай и поняла, что происходит слишком много важных вещей. Потому обсуждать такие мелочи — бессмысленно. — Когда-то я думал, что бессмысленно уметь писать.       Леви пожал плечами. Грейс крепче сомкнула зубы, всё-таки не собираясь продолжать разговор, но сдалась, когда капрал склонил голову набок и приподнял брови.       Она была слегка разочарована в нем (но не удивлена). Он не выпроваживал её, казалось, без причины, и без причины угощал чаем, просто так слушал и что-то рассказывал. А когда задал вопрос — создалось впечатление, что вся беседа с самого начала сводилась именно к ответу на него. Но Грейс не стала недовольно вздыхать — вместо этого напомнила себе, что не все разговоры Леви Аккермана спланированы им от начала до конца. — Раньше мне часто снились сны, — начала она, — похожие на воспоминания, — Грейс произнесла чуть тише и быстрее, спеша объясниться. — Не какие-то вещие, или что-то такое, просто было чувство, что я вижу их не в первый раз. После Троста эти сны прекратились, я стала видеть только Вайолет, иногда что-то еще — неважно. Вчера утром, за столом, я не заметила, как уснула, и мне опять приснился такой сон. Похожий на те, что были раньше. Честно говоря, я не знаю, почему он так меня встревожил, мне часто снились вещи более бредовые. Но до этого я никогда не встречала во сне знакомых людей, а тем более — тех, кто еще жив. — И что, ты думаешь, этот человек… умрет, чтоли? — Леви сплел руки на груди, чуть съёжившись на стуле. — Нет, говорю же, я не какой-нибудь шаман. Просто мне кажется, этот мужчина снился мне и раньше, но стоял слишком далеко, а вокруг было мрачно, и я не могла разглядеть его лицо. — Погоди-погоди, — Леви мотнул головой и вскинул правую ладонь, — если ты не видела лица — откуда знаешь, что вчера тебе снился он? — Во-первых, я знаю его голос… — Грейс приподняла брови для пущей убедительности. — Ты не могла просто спутать мужчину из сна с человеком, которого знаешь в жизни? Голоса бывают похожи. — Нет, — Адлер замотала головой. — К тому же, у него не было двух пальцев. И во вчерашнем сне, когда я видела его лицо — пальцев тоже не было. Это точно был один и тот же человек. — Если он стоял далеко — тебе могло просто показаться, что он похож на мужчину из других твоих снов. — В этот раз он был близко, — она многозначительно отвела взгляд, — очень.       Аккерман вздохнул. — Ладно, тебе приснился твой знакомый. Когда-то давно ты видела во снах человека, похожего на него. Даже мне кажется, что в твоей жизни случались намного более странные вещи. — Я предупреждала, что это неважно, — Грейс недоумевающе вскинула бровь. — Мне с самого начала казалось, что этот разговор тебе покажется попыткой посплетничать. И таковым он не есть только по той причине, что я не называла имени. — И не нужно, — Аккерман отдалился и выставил ладонь вперед. — У меня достаточно забот, чтобы не влезать в твои увлечённости. — Это, во-первых, никакая не «увлечённость», а во-вторых… — Грейс принялась вставать, — будь аккуратнее с острым.

***

      Несколькими десятками люмен меньше, и Сид остался бы в кромешной тьме. Он сложил ногу на ногу, усевшись за письменный стол в медпункте гораздо позже окончания рабочего дня.       Молодой человек сидел криво, сложив руки по обеим сторонам большого листа — пожелтевшего, обмякшего от тысяч прикосновений, к чертям выцветшего подобия письма. Время соскребло чернила с бумаги, перенеся их в голову медбрата. Сид доставал эту вещь каждый вечер, чтобы перечитать — вернее, чтобы повторить про себя заученные слова, осматривая едва различимые каракули. И чтобы затем остаться на полчаса сидеть там, где сидел, вспомнить руки автора письма и скорбно вздрогнуть. Возможно, даже заплакать и запустить пальцы в свои белесые кудри.       Когда Сид ложился спать, пропуская этот ритуал — опасался забыть о том, что движет им, и о том, ради чего он выбрал для себя нелёгкий путь военного врача.       Человек, написавший Сиду за много лет всего единожды, был для него важнее всего остального даже скончавшись много лет назад в тюрьме Троста. С тех пор парень жил воспоминаниями о нём; снами и грёзами, сводящимися к одному — необходимости отомстить за того, кто помог ему стать достойным человеком.       Сид стащил локти со стола и укутался в больничный халат, страдальчески горбясь и поворачиваясь к спинке стула боком, чтобы взглянуть в окно. Из хлипкой оконной рамы в комнату сочился холод, работать допоздна было невозможно, а утром приходилось делать зарядку, чтобы согреться и дождаться, пока помещение нагреется от солнца.       У Сида крутило живот, и зябкость только ухудшала ситуацию, поэтому молодой человек сгрёб в руки письмо — оно само сложилось по многолетним бороздам — и собрался закрывать медпункт.       По дороге на первый этаж он не слышал ничего вокруг. Голова распадалась в мягкую кашу, но чем ниже от неё — тем тверже и больнее. Легкие будто тащили тяжелый груз, вздымаясь в груди, живот болел так, будто где-то в нем вот-вот образуется дырка, через которую просыпятся раздробленные в крошку кости и смолотые мясорубкой мягкие ткани.       Сид скрючился над унитазом в общей уборной в конце коридора: она чаще других пустовала ночью. Придерживаясь рукой за колено, а другой — за бачок, медбрат все усилия направлял на то, чтобы понять, вырвет его, или нет. Боль отдавала даже в ноги, и они от этого становились чугунными. Решив всё-таки вернуться в комнату и полежать, он принялся собирать себя в целостную систему, которой был еще вчера. И проклинать свое тело за то, что вынужден страдать так до самой старости.

***

      Жан каждый вечер мыл подмышки в умывальнике. Он всегда выбирался в общую уборную поздно вечером, чтобы привести в порядок дурацкую щетину и короткие волосы на голове. Такая привычка своим возникновением была обязана чувству обособленности и покоя, которое Кирштайн получал, видя комнаты штаба безлюдными.       А еще Жан никогда не верил в мистику. Ну да, всегда говорил, что не верит. Ни в приведений, ни в леших, ни в милостивых богов. Но часто ему казалось, что, стоит его мозгу нарисовать какую-то дрянь в зеркале у него за спиной, когда он, умывшись, резко поднимет голову — тут уже, хочешь, не хочешь — поверит.       Жан набрал полные ладоши воды и плеснул себе в лицо, предварительно понадеявшись, что в такой поздний час неупокоенные души мёртвых разведчиков уже спят. Затем как только мог быстро протер глаза и поспешил вскинуть голову, чтобы волосы не прилипли ко лбу. Но один призрак его всё-таки отыскал. — Ну ты и свинья, Херштайн, — по общей уборной громом разверзлось колкое замечание. — Твоё счастье, что капрал никогда сюда не ходит.       Грейс расстроенно покосилась на лужу под ногами рекрута. Жан выпрямился по струнке ровно, но, стоило ему опознать вошедшую, брови его сердито сползли вниз. Парень смёл с соседнего умывальника футболку и поспешил накинуть её на себя. — Ты чего шастаешь после отбоя? — Грейс поправила ворот рубашки, который растрепала по пути от Леви сюда. — Пришел умыться, — буркнул Жан. — Разве в отряде Леви такое не приветствуется? — слегка ехидно подметил он. — Понятия не имею, — Грейс подошла к соседнему рукомойнику и взглянула в треснутое зеркало. — Ты уж прости за мой тон, — она с коротким скрипом открутила кран и умылась, — я только от капрала, от него и не такого можно нахвататься.       Жан собрал с умывальника абрикосовый зубной порошок и щетку. — Так поздно? — перебрав их в руках, он поднял взгляд к Грейс. Та еще раз протерла лицо мокрыми руками и подозрительно взглянула на Кирштайна.       Она не могла почувствовать, как не пыталась, разницу в их с Жаном званиях, а тем более не могла считать себя старше или опытнее. Ей уже говорили, что дети из сто четвертого корпуса — не совсем и дети. Но затем увидела его глаза, полные предвкушения грядущих обсуждений странного распорядка дня отряда спецназначения, и почувствовала облегчение. Не всё так смутно, раз у рекрутов есть время на сплетни. — Ты же не разнесешь какие-то идиотские слухи по всей Разведке? — девушка слегка прищурилась, Жан отмахнулся и замотал головой.       Вода текла тонкой струйкой, с перебоями. Старый кран точно заржавел изнутри, и ржавчина мешала воде выходить наружу. Приходилось долго ждать, пока в ладони наберется достаточно. Потом вода выплескивалась из рук на лицо и так же медленно стекала в слив. Жан почему-то не спешил уходить. — Слушай, а правда… — постояв немного, он всё же решился, — что капитан Леви когда-то был разбойником?       Грейс обтерла лоб тыльной стороной ладони и вздохнула. — Кто тебе наплел эту чушь? — Эрен, — парень не медлил с тем, чтобы заложить своего товарища. Грейс хмыкнула и улыбнулась. — Ну, наверное был, — она легкомысленно пожала плечами, раскатывая рукава рубашки. — Какая разница? — Разве бывший преступник может грамотно руководить отрядом? — Жан приопустил голову и отвел взгляд, показывая, что скорее просто сомневается или пересказывает чужие мысли, чем упрекает. Адлер набрала в грудь побольше воздуха и обернулась спиной к углу умывальника, опираясь на него. — Когда я была разведчиком без году неделю — Петра мне говорила, что готова идти за ним хоть на край света, или что-то вроде этого. Я думала, она влюбилась, — Грейс ухмыльнулась, — но теперь понимаю, что любовь — это совсем другое, потому что любимые не указывают нам, что делать, а мы за ними не следуем слепо. Леви просто очень хороший капитан, за ним хочется следовать. И, ох, — она дернула головой, — знал бы ты, какой это балласт. В любом случае, вот ты зачем сюда пришел? — Я же говорил, умыться… — Да нет, в Разведку как попал? — Сначала я собирался в Полицию… И точно смог бы туда попасть, я же прошел в десятку лучших. Но был один человек — не то, чтобы мы дружили, — Жан поскреб в затылке, — всё равно, после его смерти в Тросте я многое обдумал, и… — Мы многих потеряли в Тросте, — Грейс кивнула и сплела руки на груди, — но ты слышал когда-нибудь о тех, кого потерял Леви? — рекрут отрицательно махнул головой. — Подумай только: ты стал свидетелем гибели приятеля и решил вместо службы в Полиции пойти спасать человечество. Тогда сколько смертей видел Леви — и до Легиона, и после — раз теперь сильнее него никого нет. Он ведь не потому сильнейший воин человечества, что накачал трицепс, — Грейс пожала плечами и улыбнулась, а затем, услышав за спиной чьи-то шаги, посерьезнела. — Добрый вечер, — медбрат выглядел красноватым и слегка удивленным, когда вышел из дальней кабинки. — Сид!       Грейс поначалу подумала, парень пригубил чего-то, но затем разглядела, что он, кажется, нездоров. Догадка подтвердилась, когда на внутренней стороне его левого бедра проступило алое пятно.