Выбор с сожалениями

      Точки во тьме опущенных век задрейфовали в сторону. Это означало пробуждение.       Сид открыл глаза, быстро узнал вокруг свою комнату и насладился несколькими секундами спокойствия, после чего в голову стали влетать воспоминания о прошлой ночи. Он посмотрел вниз, разгоняя в голове тёмные пятна, неприятно наплывшие на глаза, но быстро отступившие.       На ногах, лежащих под тонким одеялом, кажется, не было штанов, а на прикроватной тумбе лежала стопка чистых тряпок и стоял небольшой железный графин, из которого пахло чем-то травянистым. Сид приподнялся на локтях, ощутил в них дрожь, наклонил графин к себе и понял, что там отвар тысячелистника, прежде, чем как следует принюхался. Внутри плавал маленький белый цветок. Медбрат сделал глоток и облизал сухие губы холодным языком.       Затем после негромкого стука отклонилась дверь, из-за которой показалось знакомое лицо с пластырем на виске. — Не могла понять, умер ты, или просто отключился, поэтому попросила Жана отнести тебя сюда, — без единой доли позитивного в голосе сообщила Грейс, войдя в комнату и прикрыв за собой дверь. Затем, заметив растерянность в тянущемся вниз взгляде Сида, добавила: — Мы не могли оставить тебя в окровавленных штанах, их пришлось снять.       Сид насилу улыбнулся. Внизу живота всё ещё неприятно потягивало при движении, но он привстал на локтях, игнорируя боль. — Раз уж ты проснулся — я жду занимательную историю, — Грейс подошла к столу, а затем к кровати, подтаскивая за собой стул. — О том, почему я был в туалете ночью, или о том, почему упал в обморок? — он помрачнел и спросил явно лишь для того, чтобы успеть что-то выдумать.       Грейс села, немного горбясь на одну сторону, и сплела руки. — О том, зачем ты притворяешься парнем.

***

      Сегодня в двенадцатом часу Леви, одетый в гражданское, встретил свою спутницу с парой лошадей и хмурым взглядом. — Ты опоздала, — подметил не совсем укоризненно, но колко, потому что прождал четверть часа на ветру.       Грейс извинилась и помолчала немного, но не смогла справиться с чувством, что нельзя просто так опоздать (особенно на встречу с ним), и оставить причину не проясненной. — Я не могла выбрать, что надеть, — она поздновато поняла, что причина не самая уважительная, и почесала шею чуть ниже правого уха. Всё утро Грейс провела с Сидом, но, узнай об этом капрал, пришлось бы объяснять очень многое.       На самом деле, ей самой объяснили не всё. Совсем того не желая, Грейс мысленно вернулась в семь часов утра сегодняшнего дня.       «Давай будем честны, если бы все знали, что я восемнадцатилетняя девушка — мне не доверили бы лечить даже лошадь», — действительно ли? Грейс никогда не задумывалась. Она не знала, кто занимался набором медиков в Разведке, но, если всё обстояло так, как сказала Сид — человек, отвечающий за это, был тем ещё уебком.       Больше ничего проясняющего ситуацию девушка не рассказала. Она мечтала быть военным врачом с детства, но её кандидатуру отклонили в Полиции и Гарнизоне, неуклюже замявшись, когда встал вопрос о причине отказа, а на должности предпочли взять мужчин. Она ведь слабая, глуповатая, и будет крутить задницей перед солдатами, отвлекать от службы. В Разведке, может, её бы и приняли, но Сид решила не рисковать. Стянула грудь бинтами, подстриглась и купила пару мужских костюмов.       Грейс нахмурилась сама на себя, понимая, что зря не сказала ничего ободряющего.       «Пожалуйста, пообещай, что никому не расскажешь», — девушка села на кровати, поджав ноги, и взяла Грейс за руку. Она пообещала, что будет молчать вместе с Жаном, но поверила ли Сид?       Что важнее, поверила ли Грейс в правдивость истории? Действительно ли Сид была человеком, готовым ради мизерного жалования и койки с клопами отказаться от своего пола?       Может, может, и да. Грейс не могла знать: она солдат, а у солдата пол есть только когда ему дают комнату в казарме. Крыло мужское, крыло женское. На деле это было даже не крыло, а просто сторона коридора, и женское-мужское тут имело значение только для укрепления дисциплины — ведь по обеим сторонам коридора жили военнослужащие.       Леви кивнул на повозку, подождал, пока Грейс окажется к нему спиной, и тогда внимательно осмотрел её всю. Он не признавался сам себе, но до последнего немного надеялся на зеленое платье. — Я тоже, — хмыкнул, следуя за Грейс, а затем добавил: — Но пришел вовремя.       Она посмотрела своим взглядом, выдернутым из-под бровей так резко, что Леви слегка отпрянул подбородком, и двинула уголком губ в кривой улыбке. Грейс видела из окна, как он выходит на пять минут позже назначенного времени.       Леви всё понял, потупил взгляд, а затем снова осмотрел девушку — в этот раз нарочно так, чтобы она заметила. Чтобы подумала: он смотрит, будто думает, что прождал не зря.       Это всё, конечно, было полной чушью, ведь Грейс не умела читать мысли, и куда лучше было сказать что-нибудь, но Леви не знал, что именно.

***

      Яков Кофман часто задавался вопросом о том, что делает людей несчастными. Но ответ найти никак не мог по причине того, что примерить такую роль на себя ему не приходилось.       Маленьким мальчиком он стеснялся спросить у кого-то из несчастливых, что сделало их такими, поэтому часто скитался по улицам, наблюдая и раздумывая о целом наборе обстоятельств, способных заставить человека разочароваться в жизни.       Часто он приходил к одной и той же причине — бедности. На улицах днем и ночью не было никого несчастнее нищих. Видимо, эти люди были так зациклены на выживании, что забывали: вообще-то, человек создан для вещей более существенных и великих, чем бродяжничество.       В двенадцать лет Яков встретил Руну. И понял, что был самым тупым мальчиком на свете.       В тот день она вместе с какой-то ребятней украла три буханки хлеба с изюмом. Яков подходил к лавке и увидел, как девчонка распахнула дверь так резко, что та была обязана больше никогда не закрыться. Первой выбежала на улицу, а затем на бегу обернулась к нему и приложила свой тонкий пальчик к губам. Якову захотелось взять этот пальчик в свою руку и долго-долго обещать девочке, что никому не расскажет, в какую сторону она побежала. Но Руна вместе с парой мальчишек скрылась за поворотом быстрее, чем Яков успел выдохнуть.       Второй раз они встретились просто на улице, когда Яков узнал её и поймал за руку.       Ей было десять, она донашивала сестрины широкие штаны, в которых её смуглые детские ножки путались, и ловила темные волосы крабиком со сломанным зубцом. Руна росла в очень бедной семье, но была настолько счастливой, что кусочек её счастья хотелось отобрать.       Тогда Яков понял, что дело не в нищете. А еще что сведения о природе человеческого горя нужно искать гораздо ближе, чем ему всегда казалось.       Лиза Кофман была самой известной несчастной женщиной в округе. Она вышла замуж в шестнадцать, а в семнадцать родила Якова. Все знали Лизу Кофман, ведь это её муж был женоненавистником.       Яков, уловив наконец душок, царящий в обществе соседей, когда речь заходила о матери, понял, что она и является его идеальным обьектом для исследования несчастий.       Всю жизнь Лиза была занята не воспитанием сына, не работой по дому, и даже не растратой денег мужа. Лиза делала одно дело, которое умела, и ничего кроме него — страдала. Яков всю жизнь лицезрел её замученное выражение лица и страдальческие телодвижения, а в чем была их причина, понять не мог.       Однажды черт дернул Якова спросить об этом у отца. Тот рассмеялся, а потом объяснил, что женщины на то и есть женщины, созданы женщинами, чтобы быть несчастными. Что они ничтожны по своей сути, но ненавидеть их за это не стоит, только жалеть, как неизлечимо болеющих. И сослался на психолога-теоретика с чудаковатым именем.       Яков внимательно выслушал отца и понял: взрослые бывают странными и порой несут чушь. С чего его старик решил, что все женщины одинаковые? В школе рассказывали об отличиях представителей мужского и женского пола, Яков даже смеялся с изображений гениталий в учебнике вместе с одноклассниками. Но ни учитель, ни автор учебника не упоминали ни о какой предопределённости и ни о какой обреченности женщин быть несчастными.       В следующем году Якова перевели в другой класс, где группа идиоток дала ему глупую кличку, основываясь не на внешности или достатке, а на том, чего Яков никогда не подумал бы стыдиться — его инициалах.       Так Я. К. стал для сверстников яком — животным, о существовании которого мальчик до этого даже не знал. Рогатый и горбатый, к тому же бурый, совсем непохожий на Якова — стройного блондина.       Имя психолога, которым восхищался отец, Кофман-младший не запомнил, но суть начал улавливать: быть женщиной — значит быть обречённым на никчёмное проживание, никчёмную готовку, стирку, уборку и остальное никчёмное.       А Руна была другой. Она не училась в школе, поэтому не знала ни о кличке, ни о двинутом отце Якова.       Они встречались поначалу раз в неделю, спустя пару месяцев — дважды или трижды, потом почти каждый день.       Яков приносил ей часть своих карманных денег и вкусную еду, украденную от маминой кухни. В благодарность Руна целовала его в щёку. Поперву это было приятно, потом Якову хотелось большего, но стоило обронить малейший намек — подруга испарялась.       Она мастерски перебирала в руках карты, умела много фокусов, громко смеялась, когда Яков отчаянно пытался уследить за её пальцами. До пятнадцати лет воровала из булочной и трепала его светлые кудри, пока не умерла от сифилиса.

***

      Леви провел подушечкой указательного пальца по столу, размазывая мокрую полосу, оставленную стаканом, и тут же собрал пальцы в кулак, растирая влагу.       За окном небольшой закусочной было мрачновато, солнцу совсем редко удавалось пробиться сквозь тучи, и то, только для того, чтобы объявить о приближении дождя.       Закусочную выбрала Грейс — на первый взгляд, опрометчиво, руководствуясь соображениями о дешевизне блюд или желанием не показаться привередливой.       На самом деле ни цены, ни другие похожие причины тут были не при чем. Ей показалось наиболее удачным обедать с капитаном именно в таком месте: маленьком — потому что так уютнее, недорогом — потому что часть оклада ей приходилось придерживать для копилки.       Да и весь этот обед, на самом деле, больше походил на будничную вылазку в город, какие обычно совершают те, кто здесь переодически что-то закупают — только с парой отведенных на трапезу часов.       Теперь они сидели друг напротив друга с усталым видом, сытые, но раздраженные от вида следов потных пивных кружек, в окружении нескольких пакетов с покупками. — Получается, мы просто съездили на рынок, — Леви недовольно взялся за ушко кружки. — Может, ты и просто съездил, — Грейс опустила взгляд, сравнивая содержимое стаканов. — Но я пообедала с капитаном Разведки. — И что, ты позвала меня для этого? — капрал приподнял бровь и разочарованно сморщил переносицу. — Да, чтобы если умру на вылазке — успеть выпить пива. В одиночестве пьет только Дот Пиксис.       Леви собирался утром накинуть на себя рубашку и брюки, в которых меньше всего был похож на капрала. Позже, уже стоя перед зеркалом в без двух минут одиннадцать, застегнул верхнюю пуговицу, снял с вешалки пиджак, перебросил через шею жабо и опоздал на пять минут.       Грейс всю неделю думала, что наденет красивое платье, но когда дошло до дела — оказалось, что платьев у нее не так уж и много, а те, что были, показались неподходящими. Она решила обойтись коричневой сатиновой юбкой и гольфом на тон светлее. — Сегодня здесь ужасно людно, — констатировала Грейс, пробиваясь взглядом сквозь толпу к противоположной стороне улицы. — Видимо, не один ты путешествуешь с подчиненными.       Вдруг толпа сгустилась у самых краев улочки, чтобы освободить её центральную часть для приближающейся процессии. Грейс хмыкнула. — Вот, как в воду глядела, — она кивком указала на гроб, что шестерка мужчин несла на плечах, и вернула взгляд к столу.       Леви присмотрелся: рядом с гробом шли люди в форме. — Полицейских хоронят как надо, — он смутно передвинул кружку поближе к себе. — Я никогда не была на похоронах товарищей, — Грейс отпила и аккуратно установила кружку обратно на стол. — Я тоже, — капрал сообщил спустя небольшую паузу. — Только младших по званию, когда было нужно. Обычно меня там только проклинали, пару раз даже давали пощечины. Я пожаловался Эрвину и больше не приходил.       Грейс задумалась и пробубнила что-то несвязное о том, что, должно быть, так жить трудно. Капрал в ответ хмыкнул. — Мне только интересно, о чем они думают, когда отпускают детей в училища? Носят передачки с домашними пирожками, рассказывают соседям, какое вырастили золотце. А потом хают вместо себя человека, который виноват только в том, что не может спасти каждого. — Тебе ничего нельзя наливать крепче чая: несешь чушь, и красная, как помидор, — Леви отпил из кружки.       Грейс отодвинула от себя треклятый напиток, с которым капрал связывал всё в её поведении, что ему казалось необычным. — Недавно Кирштайн меня спросил, может ли человек, бывший преступником, называться хорошим капитаном. — Я привык, что ты обо мне сплетничаешь, — Леви смягчил взгляд, сплел руки, облокотившись на стол, и посмотрел в окно. Гроб уже пронесли, но люди за ним всё еще шагали. К ним даже присоединялись единицы из толпы, облепившей края улицы. — Я ответила, что не знаю, кем ты был до того, как вступил в Разведку — что по большей части правда. И настаивала на том, что плевать, чем ты занимался раньше, если сейчас приносишь человечеству пользу. Но потом я задумалась об этом, — девушка ненадолго замолчала, чтобы Леви посмотрел на нее, а затем продолжила: — Я была неправа, когда говорила о тебе так.       Она запнулась, не желая наговорить лишнего.       Какие бы плохие вещи Леви не делал в прошлом, он не потому вступил в Легион, что хотел исправиться. Наверное, он просто умел летать на приводе и убивать, а этим навыкам нельзя найти никакого легального применения, кроме как в карьере военного. По большому счету, у него не было другого выхода. — Ты не стал бы разведчиком, если бы не был хорош в этом деле с самого начала, — Грейс постаралась предать этим словам вопросительный тон. — Не знаю, — капрал дал понять, что больше ничего об этом говорить не хочет. Но Грейс молчала и смотрела на него, ожидая еще как минимум слово. Леви вздохнул и продолжил. — Был бы врачом, если бы умел лечить людей, или ветеринаром, если бы лошадей. Но, скорее всего, я не дожил бы до вступления в Корпус, если бы не умел пользоваться приводом. — Он коротко добавил: — Не расспрашивай об этом больше. — Хорошо.       Леви откинулся на спинку стула и взглянул на людей за окном. — Кирштайн будет хорошим командиром, — спустя немного времени, что-то обдумав, заявил он, — даже я это вижу. Хорошо, если благодаря разговору с тобой он думает, что для этого не нужно быть святым. — Жан? Он иногда впритык не видит элементарных вещей. — Есть разница между людьми, как я, и теми, кто умеет вести за собой народ, — капрал согласился сам с собой коротким кивком. — Я капитан, потому что дослужился до капитана. Есть капитаны, которые знают своё дело не из-за опыта, а интуитивно. Вот, если бы пять лет назад мне дали четверых людей — они погибли бы, не выехав за Стены. Не потому, что я тупой, а потому что готовым к руководству солдатами меня сделала служба. Тебе я не доверил бы и отряд собак. А Жан может не только выполнять приказы, но и корректировать их, если нужно. — Грубовато про отряд собак, — Грейс хмыкнула и улыбнулась. — Но я поняла, в чем дело — в инициативе. — Вроде того, — Леви выдохнул.       Люди на улице разбрелись по своим делам, брусчатка стала покрываться темно-серыми пятнами. Капрал посмотрел на часы над барной стойкой. — Поздновато. Переждем дождь и будем возвращаться.       Грейс взглянула на мокрое оконное стекло. — Ты часто здесь бываешь? — она допила пиво и поняла, что хотела бы выпить чего-то теплого. — Иногда. — Официант тебя знает, — она повела бровью, смотря в глаза капралу, но мысленно указывая на перешептывающегося с кассиром паренька в фартуке. — Может быть. Это ведь ближайший к штабу городок, они половину кассы собирают с наших. Когда-то я приходил сюда с Ханджи, и она попробовала все закуски, которые тут подают. — Капитан Ханджи рассказывала, что в первый год службы ты выиграл пачку чая, поборовшись на руках в каком-то баре, — Грейс сообщила, перебирая в руках кружку и разглядывая дно. — Не пачку, — Леви хмыкнул и отвел взгляд, — очень большую коробку.       Грейс усмехнулась, прищурив глаза. — Можно рассказать смешную историю?       Леви скривил переносицу и пожал плечами. — Давай.       Грейс сложила локти на краю стола и приняла важный вид нешуточного рассказчика. — Как-то лет в десять я спала на сене, и чтобы в уши не заползли жуки — заткнула их кусочками ваты. Спала ужасно, просыпалась каждый час и постоянно проверяла, не выпали ли затычки. В сене водятся насекомые, у которых на конце брюшка есть маленькие клешни, и я слышала, что они часто заползают людям в уши, — Грейс улыбнулась и задумчиво посмотрела на свою кружку. — Сначала я думала, что всю ночь просплю на спине, но оказалось, это не так просто. Мне казалось, что если жуку захочется попасть в ухо — его не остановит кусок ваты. Я не знала, что делать, если проснусь с кусючей заразой в ухе, поэтому подкладывала ладонь под лицо, когда переворачивалась на бок. Так вот, в сто-какой-то раз проснувшись, я собралась проверить затычку и не нащупала её, и даже испугалась бы, если бы не была очень сонной, просунула палец глубже, но ваты не было. Получается, я заранее подумала о том, что не смогу вытащить из уха живую букашку, которая могла бы и сама выползти, а в итоге там застряла вата. Я совала палец так глубоко, что должна была до мозгов достать, и не понимала, как вата могла самостоятельно так далеко забиться. — Я слыхал истории посмешнее, — Леви снисходительно повел бровями, а Грейс немного подвинула пустую кружку и ухмыльнулась. — Да, было бы даже печально, но всё это время я совала палец себе в нос.