Триумф Галатеи

— Ну, что нового? Как там улыбашка этот? Игорь присел на диван и принялся уплетать шаверму, которую принес Дубин. На этот раз, слава всем богам, без картошки — вкусная, зараза! Сегодня Дима очень удачно решил заскочить к Грому после работы, перед этим, конечно же, предупредив его о приходе. Впрочем, Игорь был не против: трехдневный домашний марафон его не особо радовал, а еще паршивое настроение не сходило ни на секунду. А так он мог провести время с Димой, слушая различные новости. Хоть в чем-то он имел право быть осведомленным, верно? Тем более тогда, когда дело касалось работы. — Евгений Борисович-то? — уточнил Дубин и, не дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Да он все на своем, только стал еще противнее. Дело никак не продвигается — Чумного Доктора ни слышно, ни видно, вот он и ворчит. Тут Гром шумно проглотил кусок шавермы и в недоумении уставился на Диму. — То есть как… не продвигается? Дубин развел руками, снял полицейскую фуражку и, положив ее на стол, присел на край дивана, к Игорю. — Преступления больше не повторяются, зацепок нет, он как сквозь землю провалился, — задумчиво проговорил Дима. Игорь и сам задумался и прервал поедание столь вкусной шавермы. — Я не раз мониторил сайты, — начал вдруг он, — проверял страницу этого Доктора, допрашивал маргиналов всяких… Тут чет не то, я тебе отвечаю: не мог он остановиться на Гречкине с Исаевой. — Может, он готовит что-то грандиозное? — Да фиг знает, че у этого психа на уме. Устрою я ему… грандиозное, — насупился и злобно проговорил Гром. Дима перевел удивленный взгляд на Игоря. — Только не говори, что ты все еще… — Да, «все еще». Это мое дело, — процедил сквозь зубы Гром. — Но Стрелков же… — Мне по боку, что он там делает. У него не ищется, а я найду! Дубин в ответ на это затих и неуверенно повел плечами. После случившегося Игорь, чтобы окончательно не слететь с катушек, решил с головой окунуться в работу. Не сказать, что это принесло какие-либо изменения: он всего-навсего вернулся в свое привычное состояние. И лучше не стало. Он по-прежнему вел расследование, допрашивал людей, читал статьи… но отрады практически не чувствовал. Ему совершенно не нравилось то, что творилось где-то там, внутри — оно затмевало множество эмоций и мыслей. Из-за этого Игорь ощущал себя не в своей тарелке: он невольно оказался в ловушке собственных чувств, оказался зависим. И впервые не от себя. Выходило иронично: Гром испытывал ненависть к тем случаям, в которых приходилось зависеть от обстоятельств, от какого-нибудь опаздывающего или обещающего что-то сделать человека; а в итоге столкнулся с этим морально и понял, что находиться в духовной зависимости было еще хуже. Тут уже нельзя было отвертеться никоим образом. И даже излюбленная Громом работа не смогла перекрыть навязчивые мысли о Сереже, что несказанно раздражало, злило и приводило в настоящее недоумение. — Слушай, я уже тысячу раз извинялся, но, пожалуйста, не убивайся так из-за увольнения… Оно того не стоит, наверное, — жалобно проговорил Дубин, вырывая Грома из нескончаемого потока мыслей. — Чего? — не понял Игорь и нахмурился. — На тебе лица нет, — пояснил Дима. — С того самого дня, как тебя того… ну, уволили. Гром, доев наконец шаверму, встал с дивана и направился к кухне. На его лице заиграло напускное безразличие. — Уволили и уволили, — нервно отмахнулся он. — Вернусь, когда этот улыбашка обратно в Москву свою свалит — тоже мне. А дело я и без того раскрою. — Улыбашка, — Дубин усмехнулся, но настороженность никуда не ушла. — Ну или лысый, выбирай на свой вкус, — чересчур беззаботно выдал Игорь и обернулся к Диме. — Кстати, часики тикают. Время недетское. Тебе идти не пора? — А, точно, — Дима тут же встрепенулся и начал собираться. — Но учти, я ухожу только потому, что у меня дела, а не потому, что, видите ли, время недетское. — Иди-иди, — принялся прогонять его Игорь. — Уже восьмой час — как это недетское? Дубин беззлобно рассмеялся — у него, к слову, выработался отличный иммунитет на остроумие Грома! — и, окончательно собравшись, направился к выходу из квартиры. И только когда Игорь закрыл дверь и остался наедине с собой, то облегченно выдохнул и позволил себе снова окунуться в мысли. Итак, по делу Чумного Доктора ничего не было известно: словно он и вправду отделался двумя убийствами и скрылся, искусно заметав следы. Но даже если расследование и было загнано в тупик, Гром все еще пытался вывезти его во что бы то ни стало. Правда, без зацепок он мало что мог сделать: только строить догадки да теории, ожидая это самое «грандиозное» от Чумного. А поскольку это дело шло в параллель с ситуацией с Разумовским, то ожидание увеличивалось в два раза. Таким образом, обе ситуации находились вне его контроля, а потому единственным верным решением оставалось как раз-таки это ожидание. Томительное, терпеливое, жалкое — в общем, все, что так не любил Игорь. Но что поделать? Он и без того бегал из угла в угол, все пытался что-то найти, да вот только безуспешно. Однажды он, покидая один неблагополучный район, заметил на заборе яркое «лох», написанное красной краской. Потерпевший неудачи Игорь с иронией отметил, что эта надпись отлично его олицетворяла. Игорь Лох, так сказать, не справившийся с двумя серьезнейшими проблемами! Одной из них был Разумовский, другой — Чумной Доктор. И если он более-менее привык ко второму, то первый предстал перед Игорем чем-то новым и непонятным. Не сказать, что Гром не знал, что такое любовь — иначе не отличил бы, — просто Сережа показался ему каким-то особенным, что ли… И чем больше он о нем думал, тем сильнее в этом убеждался. Что в нем так полюбилось Игорю, он до конца не понимал, но восхищению не было предела, когда ему вспоминались бескорыстность и высоконравственность Сережи — героем он был, наверное. Потому что Грому с трудом верилось, что в их веке земля еще была способна носить таких людей. В начале общения он бы с уверенностью заявил, что они абсолютно противоположны, а сейчас же усомнился в этом. Уж слишком сильно Разумовский напоминал ему себя, может, оттого и нравился? Игорь прервал наматывание кругов по квартире и остановился. Ну нет. Самокопанием заниматься он терпеть не мог. Полюбился — значит, полюбился, и все тут. К чему было усложнять? — Языком только трепать и могу, — пробубнил себе под нос Игорь и принялся ходить туда-сюда по квартире. Идея сидеть сложа руки Грома совсем не привлекала, но, опять же, что он мог? Он уже перепробовал кучу вариантов, и единственное, что у него получилось, — это окончательно убедиться в своем незавидном положении. Ему уже, если честно, крышу сносило. «Сережа-Сережа-Сережа!» — раз за разом барабанило где-то в голове, Гром порывался открыть диалог и, к своему несчастью, видел ту же картину. Тогда хотелось кричать, бить все, что попадется под руку, роптать на несправедливость! Почему?! Почему он невольно лишился того, что только-только начал ценить?! Игорь с силой сжал кулаки. На глаза попалась полицейская фуражка Димы. Что ж, видимо, забыл… «Ну ничего, вернется», — утешил себя Гром и взглянул на часы: стрелка едва доходила до семи вечера. Только он хотел направиться к компьютеру, чтобы продолжить расследование по делу Чумного Доктора, как вдруг раздался звонок в дверь. Игорь усмехнулся: быстро же Дима заметил пропажу! А вообще, с Дубиным как-то веселее было — вот, аж настроение вмиг поднялось. Зря это он его прогнал. Возможно, стоило бы попросить его остаться, дабы поработать вместе? — Боже, до чего же я стал сентиментальным, — раздосадованно выдохнул Гром, подхватил полицейскую фуражку и зашагал к двери, прикрикивая: — Дим, ну какая тебе полиция с твоей невнимательностью? Улыбка Игоря тут же исчезла, стоило ему открыть дверь. Вместо Дубина на пороге он увидел Разумовского. В воздухе повисло молчание. Гром в немом шоке оглядывал Сережу, пытаясь понять, каким чудом он здесь оказался. — Здравствуй, Игорь, — решительно вдруг начал Сережа, поправляя свой пиджак. — Мне нужно объясниться. Вероятно, Разумовский ожидал какого-нибудь кивка от Игоря или, на худой конец, пинка под зад, однако он продолжил молча пялиться, не в силах сказать и слова. А как еще на это можно было реагировать? К нему в дом наведался тот, о ком Гром буквально грезил днями и ночами, о ком сердце беспрестанно, мучительно ныло, по кому мысли тешились и не уходили ни на секунду!.. И правильно ведь говорят, что жизнь имеет привычку подкидывать еще один шанс именно в тот момент, когда кажется, что все безвозвратно кончено. — Кхм, Марго мне рассказала о вашем… — тут Разумовский запнулся и неловко продолжил: — о твоем приходе, и, очевидно, что ты обо всем догадался. Он отвел взгляд и спрятал за спину руки. В одной из них был неизвестный Игорю бумажный пакет, однако он, впрочем, не обратил на это внимания. Вместо этого он продолжал испепелять Сережу взглядом. — Мне правда жаль, и я не хотел, чтобы все так обернулось, — Разумовский понуро опустил голову и поджал губы. — Я прошу прощения за то, что обманул тебя. Я знаю, этого мало, поэтому вот… Он протянул ему подарочный пакет в знак извинений. Гром в недоумении уставился сначала на пакет, затем на Сережу. Подарок не взял. — Ты можешь ненавидеть меня всю жизнь, хоть мне и будет очень грустно от этого факта, — Разумовский начал говорить гораздо тише и, казалось, с каждым разом становился все мрачнее, — но, по крайней мере, я извинился перед тобой. Понимаю, что после всего произошедшего мы не сможем общаться, поэтому я уйду и больше не потревожу тебя… А подарок возьми. Пакет все еще был протянут, однако Игорь не сделал ни малейшего движения. Через пару секунд Сережа поднял голову и встретился взглядом с Громом. Словами не описать, что в этот момент он чувствовал: в нем вскипала и злость, и отрада при виде Разумовского, и настоящее потрясение — в общем, первые пару секунд Игорь попросту не знал, что ему делать. А затем злоба взяла свое. На голову Сережи стремительно легла фуражка Дубина, Гром открыл дверь нараспашку и с твердым «проходи» пригласительно кивнул в глубь квартиры. Опешившему Разумовскому оставалось лишь подчиниться — чересчур оживленный Игорь настораживал. Сережа неуверенно прошел в центр квартиры и так же неуверенно присел на диван по наставлению Грома. За спиной послышались щелчки нескольких замков. Игорь прошел следом, встал напротив Сережи и, скрестив руки, окинул его выжидающим, едва ли не укоризненным взглядом. В воздухе витала напряженная атмосфера. Разумовский непонимающе уставился в ответ и крепче сжал руками ткань своих штанов: от Игоря можно было ожидать чего угодно, и это не на шутку пугало. Страшная тишина в квартире неприятно давила до того момента, пока Грому не надоело играть в гляделки. Он возмущенно всплеснул руками, поняв, что от Сережи можно было не добиваться никаких объяснений, и вдруг начал: — Что ж, так это — твой план? — Чт… — недоумевающе произнес Разумовский, однако его тут же перебили. — Черт, да я даже планом это назвать не могу, — Игорь принялся ходить туда-сюда перед диваном в попытке хоть как-то унять нахлынувшее раздражение. — Скажи мне, ты… просто пытался удрать от ответственности? Что ты хотел сделать? Ты пришел ко мне домой, чтобы сказать вот это? Он вдруг остановился и повернулся к ошеломленному Разумовскому. Слишком много вопросов волновало Игоря, слишком много оставалось невысказанным. — Хорошо, допустим, — кивнул Гром, заметно смягчившись. Мягкость эта явно ничего хорошего не сулила. — Я просто, черт возьми, пытаюсь разобраться в проблеме! Смотри, я пытаюсь это делать, и я хочу поговорить об этом. Я не знаю, что ты там решил, видно, стереть из памяти все прошедшее захотелось. Но я могу сказать точно, чего ты не сделал. Игорь выждал секундную паузу и, горько усмехнувшись, выдал все так же укоризненно: — Не спросил меня. Сережа в ответ на это с силой поджал губы и отвел виноватый взгляд. — Ты не удосужился узнать о том, что я чувствую. Ты думал, что удалением странички заставишь меня забыть обо всем? Да хрена с два! Он говорил все это с некоторой болезненной возбужденностью, периодически повышая голос. Разумовский все более мрачнел под тяжелым взглядом Игоря, пребывая едва ли не в шоковом состоянии. — Я столько, мать его, времени себе этим голову забиваю, ты и сосчитать не сможешь, ясно?! — Гром никак не унимался. — Если тебе так легче, то скатертью дорога! Вперед, медаль не забудь! И в закат! Сережа при этих словах и вовсе растерялся. — Игорь, я… я не знал, я просто пытался облегчить… — Облегчить что? Жизнь? Себе? — тут же выпалил Гром, не давая продолжить. — Потому что мне ты ни хрена ничего не облегчил. Тоже мне — Служитель Фемиды. — Игорь, я думаю, ты изначально не был бы рад узнать, кем я являюсь, — дрожащим голосом произнес Разумовский, совсем теряясь под гневным взглядом Игоря. Еще немного, и он, казалось, готов был опрокинуть стол подле себя, а потому Сережа пытался говорить размеренно и негромко. — А то как же! — снова взмахнул руками Гром. — Ты свечку держал? Слушай, может, у вас, богачей, и принято судить людей по социальному статусу, но я не из ваших. Тут твердость внезапно перешла к Сереже. — Но… ты сейчас делаешь то же самое, — в негодовании отметил он. — Судишь по социальному статусу. Игорь остановился. Действительно, он выливал на него все, что накопилось за это время, и не задумывался о том, что его слова могли задеть Сережу. За тем потоком гнева, что так стремительно обрушивался на Разумовского, он совсем потерял грань: хотелось высказать многое, внутри бушевала целая буря всевозможных эмоций. — Так, подожди, хорошо, — Игорь принялся потирать виски и переводить дыхание. — Я не так выразился. Я не это имел в виду. Я о том, что, будь ты хоть президентом, мое отношение к тебе не изменится. Эти слова показались Грому ни чем иным, как обыкновенной попыткой оправдаться перед Сережей. Ситуация становилась все паршивее. «Думай! Думай!» Игорь отчаянно простонал и снова зашагал туда-сюда, дабы разрядить обстановку. — Ладно, может, и с президентом я загнул, но знай, что я не выбирал, в кого мне влюбиться! — тут он обернулся и встретился с шокированным взглядом Сережи. — И я не то чтобы огорчен, знаешь ли! Разумовский четко ощутил проходящую по спине дрожь после этих слов. Он не ослышался? — Влюбиться?.. — повторил он совсем тихо, будто не своим голосом. — П-погоди… ты серьезно сейчас? — Я, по-твоему, шут гороховый? — с внезапным раздражением выдал Гром. — Я и без того здесь распинаюсь, и не подумай, что от вселенской обиды, а чтобы донести до тебя именно это! Сережа ничего не отвечал, переваривая услышанное с вытаращенными глазами. Сейчас Игорь чувствовал себя так, как никогда до этого не чувствовал. Он казался себе самым настоящим дураком! Что же он делал?! Он упорно шел наперекор своему характеру! Он дал волю чувствам и эмоциям (чего никогда себе не мог позволить), и это сыграло с ним злую шутку. О чем думал Разумовский? Это конец? — Не молчи, пожалуйста. Я тебя прошу, — в твердом голосе Игоря вдруг проскользнул жалобный тон. Сережа схватился за голову и шумно выдохнул, собираясь с мыслями. — Игорь, я… — его голос дрогнул. — Я не знаю, что сказать, я и подумать не мог… — Что в тебя влюбится суровый майор полиции? Поверить сложно, но придется, — с горькой усмешкой перебил Игорь, ощущая бешено колотящееся сердце. Сережа в который раз шумно выдохнул. Он вмиг побледнел и, казалось, вот-вот мог начать паниковать. Грома и самого жутко лихорадило. — Мне с трудом в это верится… — потрясенно прошептал Разумовский. — Игорь, ты прости, ладно? Сейчас, я… Он на пару секунд прикрыл лицо ладонями, пытаясь собраться. За это время в квартире воцарилась напряженная тишина. — …дело в том, что я до сих пор не могу смириться с фактом, что все это время со мной общался именно ты, — от нервов Сережа несколько раз запнулся. Гром мгновенно встал в ступор. — То есть?.. — Игорь, ты мне симпатичен, правда. Я просто… Я не могу разобраться в себе в первую очередь, я не уверен, — тут Сережа понурил голову и тяжело вздохнул. — Звучит бредово, конечно, господи… Игорь заметно насторожился. — В чем не уверен? Говори как есть, пожалуйста. — Тот Игорь казался мне другим, а с тобой я познакомился при не совсем хороших обстоятельствах, сохранял деловые отношения… — Разумовский говорил тихо, остро ощущая собственную вину. — А теперь ты говоришь мне о любви, и все это время был ты… Я попросту сбит с толку. Где-то под сердцем сильно кольнуло. Игорю ни за что бы не пришла в голову мысль, что такие вещи могли тревожить Сережу. Ведь его самого это не пугало никоим образом… — Ты поэтому удалил страничку? Ты разочарован? — отчего-то произнести это оказалось гораздо труднее. Лишь одно предположение о разочаровании смогло ввести Сережу в самое настоящее смятение. — Нет, боже мой, что ты! — Разумовский тут же выставил руки вперед и заерзал на диване. — Я повторюсь, Игорь, ты мне симпатичен. Очень даже. Но мне надо попросту свыкнуться и… Короче, удалил страницу я далеко не за этим. Отчего-то легче не становилось. Все, на что был способен сейчас Гром, — горькая усмешка и негромкое: — Ты в курсе, что тогда не оставил мне выбора? — Мне очень жаль… — признался Сережа дрожащим голосом. Игорь с поджатыми губами отвел взгляд, что прежде был неотрывно направлен на Разумовского. Он бы солгал, если бы сказал, что его не задело услышанное. Почему?! Почему всегда и везде должно существовать какое-то «но», мешающее хорошей развязке? Игорь готов был с головой упасть в эти бушующие чувства, всего себя отдать, только бы добиться того же в ответ. К слову, свою часть условия он ведь уже выполнил… Гром не мог держать в себе все то, что накопилось, что должно было найти отдачу в лице Разумовского. Ну же! Должен же быть выход! Решение! Он этого просто так не оставит: он не позволит Сереже снова уйти, предавшись сомнениям. — Ты сказал, что я тебе симпатичен, — Игорь нарушил тишину и снова кинул взгляд на Разумовского. Он, в свою очередь, неуверенно кивнул, как бы подтверждая слова Грома. — Очень даже? Сережа в недоумении кивнул во второй раз. — Этого более чем достаточно! — вдруг воскликнул Гром, заметно оживившись. — Видишь: я тебе не безразличен, а ты мне — тем более! К черту какого-то там Игоря из чата, забудь, я могу быть таким и в жизни, слышишь? Он подорвался к опешившему Сереже и взял его за руки. — Это я со стороны с харей ментовской… — протараторил он, странно смеясь. — Ты поверь, ладно? Я сам себя в последнее время не узнаю, влип по полной. Игорь внезапно сел перед ним на колени. Его едва ли не лихорадило, во взгляде проскальзывало что-то страшное, безумное. — Я же думаю об этом постоянно. Ты представляешь, чему меня подверг? Разумовский в страхе убрал свои руки. В Игоре пугало не настигшее его безумие, а то, что пряталось за ним, — самое настоящее отчаяние. — Сереж, поверь мне, пожалуйста, — все не унимался Гром, глядя ему прямо в глаза. — Думаешь, я бы писал тебе, если бы ты был мне неинтересен? Я охренеть как мучаюсь, я уже ненавижу это состояние чертово. Ты поверь, хорошо? Сережа выглядел так напуганно, что любому другому стало бы совестно его донимать. Однако Игорь стоял на своем. — Нравишься ты мне, я аж сам иногда пугаюсь до чертиков, — признался он, сидя в том же положении. Разумовский же, точно статуя, замер от шока и не смог вымолвить и слова, неотрывно глядя на Игоря. — Давай попробуем. Все то же, но без чата, ладно? Я в жизни такой же, клянусь. Нам хорошо будет, ну? Не молчи, пожалуйста, — продолжал Гром с ноткой отчаяния и надежды в голосе. Сейчас он сам себя узнавал с тяжким трудом: до того он был сломлен и затоптан собственными же чувствами… Сережа потрясенно выдохнул, едва не предаваясь тревоге. Ему бы ни за что не пришла в голову именно эта развязка: все запланированное стремительно рушилось, и оттого ему становилось по-настоящему страшно. — Я… я не знаю, что думать: ты застал меня врасплох и… — Разумовский принялся тараторить и запинаться в панике. — Не думай. Не надо. Сейчас не надо. Поверь мне просто, ладно? Я на коленях перед тобой стою — сам бы себе пару месяцев назад не поверил! Ты понимаешь, что со мной? Игорь снова отчаянно усмехнулся. В его нервных действиях, убеждающих словах чувствовался тот же страх. Перед ним словно сидела фарфоровая кукла, до которой было опасно дотрагиваться — один неверный шаг, и та точно могла разбиться вдребезги. Но даже столь большой риск не мешал кукловодам, движимым горящим любопытством и желанием, отважно касаться фарфора. Точно так же Гром сейчас принимал многочисленные попытки открыться, уверить Сережу в своих намерениях и чувствах. Только бы не спугнуть. Хотя где-то в голове уже вертелась навязчивая мысль о том, что Игорь все-таки перегнул. Сережа прикрыл лицо руками. В квартире в который раз воцарилась противная тишина. Кто знает, сколько бы они так просидели — Игорь терпеливо, с кричащей надеждой в душе ожидал хоть слова, — если бы Разумовский вдруг не решил встать с дивана. Ноги ощущались ватными, Сережу мутило от переизбытка эмоций, от глубочайшего потрясения, и он, с трудом поборов себя, выдал вдруг совсем тихое: — …Игорь, мне нужно время. Гром и сам не понял, в какой момент Разумовский направился к выходу из квартиры, однако, прежде чем выйти, он вдруг обернулся и добавил так же негромко: — И да… Игорь, не забудь проверить наш чат. И лишь тогда, когда дверь захлопнулась, Гром вдруг очнулся, подорвался с места и ухватился за телефон, как за свое единственное спасение. Незамедлительно открыв диалог, он перешел на страницу и с трудом поверил в увиденное: профиль Разумовского был восстановлен. Сердце пустилось вскачь. Игорь обновил страницу — та была все так же восстановлена. Неужели?.. Паршивое настроение начало постепенно сходить на нет. Гром принялся озираться по сторонам, пытаясь понять, было ли все это сном, и, когда заметил одиноко лежащий пакет в углу дивана, удивленно выдохнул. Из него выглядывала упаковка дорогих часов. Игорь достал ее и принялся рассматривать. Что ж, хотелось верить, что теперь этот подарок предстанет перед ним совсем не поводом для извинения, а символом воссоединения и зарождения чего-то нового. По крайней мере, что-то внутри настойчиво подсказывало, что верить определенно стоило.