«Я правда благодарен тебе за все...»
— Как Фукасе думает, почему слова «печень» и «печенье» так похожи? — Умиротворённо тянет Оливер, крепче сжимая руки на запястьях
Фукасе, слушая пульс.
Как и вчера, за окном было пасмурно и моросил дождь, но
Фукасе удалось взять ещё один выходной, чтобы присмотреть за Оливером, у которого, по его словам, всё ещё темнело в глазах и подкашивались ноги, стоило ему встать с кровати.
Фукасе почти ласково улыбается, гладя мальчика, удобно умостившегося у
него на коленях, по светлым волосам. С самого утра у Оливера было на удивление хорошее настроение, потому он, как и всегда в такие моменты, ласково мурлыкал об очередных своих бредовых идеях, и, если честно, ничто в мире не умиляло
Фукасе так же сильно, как это зрелище.
— Кстати, Оли-чан, Йохио сказал, что он хочет проведать тебя. Ты ведь будешь хорошо себя вести и сделаешь всё так, как тебе скажу я, верно? —
Фукасе крепче обнимает его поперёк живота, зарываясь носом в светлые пряди. 526 объятий.
Оливер нервно кусает губы, но старается говорить спокойно.
— Да, конечно…
Фукасе скалит клыки и отстраняется, затем и вовсе не слишком осторожно сталкивает его на кровать, поднимаясь на ноги.
— Умница.
Оливер отчаянно пытается улыбнуться в ответ на ласковое слово. Честно говоря, даже когда ему это удаётся, радость — последнее, что выражает это кривая и неестественная «улыбка», со смехом ситуация была не на много лучше. Впрочем, кажется, сам он этого не осознавал, ведь иногда Оливер и вовсе забывает о том, как выглядит: он никогда не смотрит на фотографии со своим участием, которые
Фукасе и многие его знакомые почему-то так часто делают, он старательно избегает зеркал — вид собственного отражения просто был неприятен ему. Может, зеркала способны удваивать действие колючих помех внутри него, отражая их?
Фукасе выходит из комнаты, сонно потягиваясь на ходу, спускается вниз по лестнице, но почти сразу возвращается с не совсем понятным Оливеру набором вещей. В любом случае, его это совсем не волнует: он доверяет
Фукасе,
тот всегда знает, что делает.
— Запоминай, Оли: вчера утром у тебя поднялась температура, разболелся живот и тебя начало мутить, поэтому мы вызвали врача, —
Фукасе достаёт из аптечки и раскладывает на прикроватной тумбочке блистерные упаковки с таблетками, предварительно выдавив по несколько из каждой, видимо, для большей реалистичности. Туда же
он ставит чашку с водой и кладёт градусник, — С твоим несчастным видом тебе и симулировать особо не прийдётся… Ты ведь понимаешь, зачем мы делаем всё это?
Оливер утвердительно кивает. Он прекрасно знает о том, как Йохио и остальные члены его приёмной семьи относятся к
Фукасе. Они не станут слушать, они не поверят, что в произошедшем вчера нет вины
Фукасе, пусть это и является правдой…
Хио наверняка станет настаивать на том, чтобы Оливер снова жил с ними, он будет ласково повторять его имя, сжимая холодные детские ладони в своих, снова будет рассказывать о том, что
Фукасе — сам ещё совсем ребёнок, который только портит ему жизнь своей безответственностью и легкомыслием. Оливер хмурится сильнее прежнего: как эти твари смеют вставать между ним и
Фукасе? Какое право они имеют забирать у него тепло, которое ему так необходимо? Разве не все люди заслуживают чувствовать хоть что-то, так почему они пытаются отнять у него эту возможность?!
Почему он не может просто перерезать им всем глотки?
Фукасе ставит на пол принесённый
им таз и задвигает его под кровать, прежде чем вернуться на прежнее место, рядом с Оливером.
— Ну, тогда обнимай свою Прямую Кишку крепче и старайся вести себя потише, —
он тихо смеётся, поправляя Оливеру одеяло, нависнув над ним сверху.
Оливер растерянно отворачивается, но послушно притягивает потрепанную кошку из махровой ткани к себе.
— Не обижайся, Гортань, Фукасе не хотел так говорить, — бормочет он, прикрывая глаз.
Фукасе очень близко.
Он пахнет клубничным наполнителем для электронных сигарет, но в этой уютной сладости есть и что-то горьковато-опасное. В прочем, так ещё лучше, ведь даже запах
Фукасе заставляет чувствовать так много всего и сразу.
Парень смеётся где-то у Оливера над ухом.
— Ты такой милый, Оли-чан. — Тепло, даже слишком тепло. Помехи плавятся быстро, с противным хлюпающим звуком, и, кажется, Оливер плавится вместе с ними. Он прекрасно понимает, что
Фукасе не будет ласковым слишком долго, но какая, чёрт возьми, разница?
Тем более, пока не сойдут следы вчерашних побоев — синяки и ушибы, что при любом неосторожном прикосновении напоминают о том, как сильно он заставил
его поволноваться вчера утром — нет смысла бояться. Видимо, слишком много горечи сразу
Фукасе не по вкусу…
Приятное полубессознательное состояние мгновенно откатывает, стоит
Фукасе снова подняться на ноги и выйти из комнаты. Оливер ёрзает, приподнимаясь на локтях: конечно, в ушах уже что-то громко шуршит, а органы изнутри обжигают кожу холодом, будто кто-то заменил их большими кусками льда. Наверное,
он просто пошёл готовить завтрак, не стоит беспокоиться? Как будто Оливер может беспокоиться хоть о чём-то, когда
его нет рядом.
Конечно, будь у него возможность чувствовать что-то постоянно — он бы ужасно паниковал каждый раз, когда
Фукасе уходит из дома или даже просто выходит из комнаты, так что, может быть, к лучшему, что в такие моменты он не чувствует ничего, кроме
пустоты.
Дождь всё не прекращается, за окном царят неуютная сырость и холод. В такие дни Оливеру всегда хочется исчезнуть сильнее обычного, хоть в глубине души он и надеется, что
Фукасе разделяет его неприязнь к холодным и дождливым дням и не хочет потерять его хотя бы в один из них.
При экстремально низких показателях ртутного столбика температура тела падает примерно на один градус в сорок минут, а смерть от переохлаждения наступает при 29 градусах. Звучит очень заманчиво… Но у Оливера нет столько времени, да и ранняя весна в их краях уж точно не может «похвастаться» низкими температурами…
Мальчик обводит комнату безжизненным взглядом, задерживает его на прикроватной тумбочке.
…а вот таблетки, которые
Фукасе очень кстати оставил прямо у него под носом — совсем другое дело.
***
— Оли, будешь яичницу? — Красноволосый парень недовольно вскидывает брови, стоит
ему получить в ответ отрицательный кивок, — Ты со вчерашнего дня ничего не ешь… Всё ещё тошнит? —
Он с деланным равнодушием садится на край кровати.
Оливер отводит взгляд, как можно незаметнее вытерая руки о мешковатый свитер: почему-то он был уверен, что угольно-черные таблетки, которыми он отчаянно давился всего несколько минут назад, не забывая запивать заботливо принесённой
Фукасе водой, были предельно опасны для жизни.
Он бормочет в ответ что-то нечленораздельное, опуская голову. Ужасно хочется обнять
Фукасе, вдохнуть напоследок сладковато-горький запах, но он слишком боится, что старший заметит на его обклееных пластырями пальцах тёмные разводы, напоминающие сажу. В лучшем случае он проживёт ещё минут десять, в худшем — доживёт до завтра, но в любом случае ему хотелось попрощаться с ним…
Фукасе хмыкнул, задумчиво глядя куда-то мимо Оливера
— Жалкий, — Презрительно процедил
он. Оливер только виновато молчит, неуверенно сжимая
его руку
— Оливер любит Фукасе…
К горлу подкатывает тошнота, но не стоит придавать этому значения. Просто расслабься и насладись этими ощущениями в последний раз.
Фукасе промолчал, не обращая на него внимания.
Больно. Ужасно больно, и ему это нравится, пусть это и последнее, что он почувствует. Чувствовать что-то так здорово, правда?
«…что я собираюсь сказать тебе.»
