Десять дней до моего самоубийства

«…кто из нас был прав»

Сигаретный дым неприятно щекочет ноздри. Глаза ощутимо слезятся, из-за чего золотисто-амарантовая кромка неба, изрезанная трещинками проводов сливается в большую мутную полосу. Закат такой красивый, но красота эта отдаёт тревожностью и тоской перед чем-то неизбежным, ведь он означает, что уже скоро начнёт темнеть и на балконе станет совсем холодно. Что ж, у Фукасе и заката гораздо больше общего, чем он думает. Дым такой горький и такой терпкий, Оливер кашляет, прикрыв рот обеими руками, в ответ на что Фукасе только смеётся, демонстративно выдыхая ему в лицо очередное ядовитое облачко. — Фукасе знает, Оливеру хочется верить, что после смерти люди действительно перестают что-либо чувствовать и становятся кусками холодного сгнившего мяса. — Оливер жмётся к старшему, навязчиво переплетая пальцы их рук. Он тянет это так мило, так ласково, почти мурлыкая, ну точно комплименты ему делает, а не размышляет о загробной жизни. Фукасе улыбается в ответ. — Даже не хочу спрашивать, за что ты с ними так. — Ну, если люди, имеющие возможность чувствовать при жизни, теряют её, умирая, значит ли это, что после смерти Оливер станет таким же, как все? — Светловолосый мальчик недовольно хмурится, понимая, что Фукасе не собирается отвечать ему, — Оливер глупо звучит, да..? — Ну, почему сразу, для человека с гнойником вместо мозгов — очень даже, — Фукасе тихо смеётся и оттягивает воротник безразмерной клетчатой рубашки Оливера, чтобы прижать тлеющий конец сигареты к худому плечу. Оливер поспешно прикусил губу: Фукасе ненавидит слышать его болезненное шипение, он прекрасно это знает. Он привык думать, что Фукасе всеми силами пытается закалить его и сделать более устойчивым к боли, конечно, это единственная причина, по которой он постоянно использует его руки вместо пепельницы. Так мило с его стороны, это заставляет любить его только сильнее. Оливер смущённо скосил взгляд на красноволосого парня, отчаянно пытаясь улыбнуться. Он так прекрасен, никто, никто в этом мире его не достоин. — Ох, Оливер рад, если Фукасе действительно считает так... Фукасе молчит, задумчиво вырисовывая на коже младшего крестики обуглившимся концом. Из-за болезненной бледности розовато-серые пятна воспаления сразу бросаются в глаза. Некрасиво. — Кстати, Оли, ты не знаешь, куда делся активированный уголь? — Парень разворачивает Оливера к себе лицом за подбородок, стоит тому отрицательно покачать головой в ответ, — Точно? Я буквально на прошлой неделе брал несколько упаковок, теперь их нигде нет. — Прости, Фукасе, Оливер не знает, — Честно отвечает Оливер, он действительно не имеет не малейшего понятия, что такое активированный уголь. Фукасе задумчиво отворачивается, протягивая Оливеру зажигалку, чтобы тот помог ему поджечь очередную сигарету. Мальчик послушно щёлкает ею, выпуская наружу светло-оранжевый огонёк: такой маленький, даже ладони не греет, а Фукасе почему-то так старательно избегает взгляда в его сторону, хоть он и поспешит доказать тебе обратное, если ты озвучишь это наблюдение вслух. Ветер неприятно облизывает обожженное плечо. Оливеру не нравится холод, он молча ждёт, когда у Фукасе закончатся сигареты. Тогда он сможет вернуться в комнату и забинтовать повреждённое место. Интересно, если Фукасе заметит это, он рассердится или похвалит его? Конечно, Оливер безумно любит Фукасе и он счастлив, что может чувствовать рядом с ним так много всего, но иногда он действительно не понимал каким образом «Ты — самое милое, что я когда либо видел» так быстро сменяется на «Тебя даже бить противно». — Знаешь, Оли-чан, мне больше по душе сказка про Рай и Ад. Было бы интересно погостить под землёй у рогаликов, к тому же, огнём они меня уже не напугают, — Фукасе беззвучно смеётся, демонстративно забирая у Оливера зажигалку, пока тот невольно цепляется взглядом за витиеватые ожоги, «украшающие» лицо и шею старшего. Он недовольно кусает губы: Фукасе не любит говорить с ним на эту тему, хотя сам Оливер никогда не считал его шрамы чем-то ужасным. Наоборот, ему хотелось бы рассматривать их бесконечно, бережно наводя сероватые узоры кончиками пальцев, хоть обычно он и не мог делать что-то подобное слишком долго, это слишком смущает. — Зачем Фукасе говорит так, он замечательный, на небе ему будут очень рады… Старший только улыбается, крепче сжимая пальцы у Оливера на запястье — На небе мне делать нечего. Ты ведь не надеешься, что я брошу тебя одного? — Ласково тянет он, коротко целуя его в уголок губ. Перед глазами плывёт. Тепло. Оливер поспешно отворачивается, чтобы скрыть покрасневшие щёки. — А Фукасе знает, что Эйфелева башня — популярное место для совершения самоубийств? — Выпалил он. Конечно, он всегда лихорадочно несёт бред, когда очень смущён, Фукасе давно привык к этой его очередной забавной странности, — Люди такие жестокие, считают это место романтичным и красивым, почему..? Фукасе всё с той же хитрой улыбкой треплет его по волосам и тушит о предплечье мальчика последнюю сигарету, прежде чем уйти в комнату. Оливер не успевает даже недовольно надуть губы, как он делает это почти всегда, когда Фукасе игнорирует его: внутри снова становится пусто. Как же ему это надоело. Ветер бьёт по лицу сильнее прежнего, навязчиво пытаясь утянуть следом за собой, исследовать крыши серых многоэтажек и заставлять людей дрожать, сильнее кутаясь в одежду. Мальчик громко выдохнул, сбрасывая клетчатую рубашку на пол, оставаясь в растянутой пижамной футболке, позволяя липкому холоду забраться под неё и прикоснуться к каждому ушибу и синяку на худом, частично забинтованном тельце. Потом всё же присаживается на корточки, чтобы поднять рубашку и осторожно положить её на стул: это рубашка Фукасе, с ней стоит быть осторожнее, вдруг она ещё пригодится ему? Оливер ласково проводит рукой по плотной ткани и отворачивается к перилам балкона. Деревья, дороги и машины, там, внизу, сейчас кажутся особенно отвратительными и холодными. Наверное, стоит закрыть глаза, это не должно быть последним, что он увидит. Лучше думай о Фукасе. Фукасе. «Знаешь, Оли-чан, мне больше по душе сказка про Рай и Ад…» Руки неприятно дрожат, но он не обращает внимания и лишь сильнее перегибается через перила. Скоро станет тепло, совсем скоро. Он ведь будет так счастлив, если ты избавишь его от своего существования… Нет, не так, он будет плакать навзрыд на твоей могиле, он будет ужасно скучать, это ведь то, чего ты хочешь на самом деле? Только сделай это наконец! «Ты ведь не надеешься, что я брошу тебя одного?» Фукасе. Фукасе. Фукасе. «Оли-чан.? Тебе нужно выпить таблетки, ты помнишь?..........................Оливер, ты опять забыл напомнить мне заплатить за электричество........................Жалкий....................Оли, будешь яичницу?.....................Ты такой милый, Оли-чан....................Оливер!....................Оли-чан, хочешь какао?.........................Тупица, зачем ты выскочил туда?......Может, тебе и второй глаз выколоть, ты всё равно им не пользуешься...................................Идём домой, Оливер.......................Оли..............вер............» Голова кружится. В ушах оглушительно шумят холодные помехи, заметно замедляющие мыслительные процессы. Кажется, ещё чуть-чуть и его сознание совсем отключится, почему это вовсе не пугает? Может, это то, чего он ждёт больше всего на свете? Ну, конечно же, после… — Оливер! Ты вообще слышишь меня?! Младший вздрогнул, рывком поворачиваясь спиной к перилам и лихорадочно оглядываясь по сторонам, будто нашкодивший котёнок. — А..? — Я сказал тебе идти ко мне. Знаешь, сколько раз? Оливер виновато склонил голову к плечу, глядя туда, откуда доносился голос Фукасе. — Ох… Прости, пожалуйста, Оливер просто… — Да знаю я. Закрой рот и подойти ко мне. — Фукасе сердится. Он не любит, когда Оливер выпадает из реальности, хоть и понимает, что тот не может контролировать это. Он больно дёргает за воротник, впечатывая в стену и продолжая кричать грубые слова, которые он строго настрого запрещает говорить самому Оливеру, особенно в присутствии Йохио или Руби. Мысли замирают в голове от слишком большого количества нахлынувших эмоций. Фукасе рычит что-то о том, как сильно он ненавидит Оливера. О том, как он хочет размазать его мозги по стене, ещё что-то… Оливеру жаль, но дальше он не помнит. Зато он отлично запомнил «…но я не могу этого сделать, потому что ты ещё нужен мне.» в самом конце, и этого ему достаточно. Он нужен Фукасе. Нужен. Нужен человеку, ради которого он готов перерезать всех на свете, которого он любит так, как наверное, никто другой и вовсе не способен. Да, точно не способен, в этом Оливер уверен. Он отчаянно старается не жмуриться, пусть больше не удаётся рассмотреть перед собой хоть что-то, кроме таких красивых и дорогих ему горящих безумием красных глаз. Оливер не хочет потерять сознание так быстро, но руки, крепко сжатые у него на шее, не дают дышать. Сколько внимания со стороны Фукасе, он так счастлив. Было бы здорово умереть вот так. У Фукасе много общего с закатом, но ещё больше общего у него с рассветом, красота которого не так тревожна. Наоборот, она даёт столько надежд на новый день, на новые поступки, более правильные, чем вчерашние, а также новые эмоции. Интересно, что Оливеру удастся почувствовать завтра?

«Ты много раз говорил, …»