Десять дней до моего самоубийства

«Помнишь мы с тобой много раз говорили на тему…»

— Фукасеее! — Рана с широкой улыбкой раскрывает руки для объятий, — Мы все так соскучились! Тебя серьезно не было рядом всего пару дней?! — Мы чуть со скуки не померли, — Язвительно вторила ей стоящая рядом Уна, — Целых два дня никто не предлагал ничего противозаконного и не шутил про… — Девочка не успела договорить, Пико поспешил шикнуть на неё. Оливер хмурится, до боли сжимая руку Фукасе, но старший, видимо, и так не собирался приветствовать никого каким-то особенным образом. Он прыснул и потрепал Рану по голове, обходя их. — Оу, правда? Я тронут, — Ехидно тянет он, — Я тоже скучал, ребята. Обещаю, следующие выходные мы проведём вместе. — Как хорошо, что ты никогда не держишь обещаний, — Хмыкнула Гуми. Оливер переминается с ноги на ногу, безразлично слушая их разговор. Его, в отличии от Фукасе, все присутствующие не видели уже почти неделю, но, казалось, их это нисколько не волновало. Многие не снизошли даже до того, чтобы поприветствовать его, в то время как Фукасе с самого утра не давали продыху. Как же он ненавидит это. — Да ладно тебе, Мегуми. Вспомни хоть раз, когда я обещал тебе что-то сделать и не сделал. — Даже не знаю. Помнишь мою чёрную юбку, которую ты должен был вернуть два месяца назад? — Эй, не уходи от ответа. Матсуда привычно закатывает глаза, снова одевая наушники: споры этих двоих всегда действовали ему на нервы. Уна, кажется, наоборот оживилась, предчувствуя очередную ссору на ровном месте, которую с трудом можно назвать ссорой, так как Фукасе и Гуми были наделены талантом пререкаться и оскорблять друг друга с абсолютно непроницаемым видом. Фукасе открывает рот, но замолкает, чувствуя, как кто-то настойчиво дёргает его за рукав. — Вообще-то Фукасе вчера пообещал, что на следующих выходных мы пойдём кататься на метро и есть мороженое. — Оливер старается говорить не слишком тихо и невнятно, но, судя по реакции окружающих, ему это не удаётся. Фукасе тяжело вздыхает и демонстративно наклоняется к нему, чтобы быть с ним примерно на одном уровне. — Повтори ещё раз? — Громким невнятным шепотом проговорил он. Передразнивает..? Друзья Фукасе смеются, конечно, именно этого он и добивался. Младший кусает губы, чувствуя, как слова неприятно застревают в горле. Подшучивать над ним на глазах у друзей было не в характере Фукасе, но, кажется, ничего плохого он в этом тоже не видел. Значит, это действительно не плохо. Тогда почему ему так обидно? — Ладно, ладно, кажется, кое-кто сейчас расплачется. — Осторожно вступается Пико, как он делает это почти всегда. Оливер собирается гневно возразить, но неясная боль в горле не позволяет ему даже открыть рот. — Ой, да подумаешь. — Фыркнул Фукасе, но тут же замялся. Приглушённая стенами музыка — всё, что нарушает повисшую в воздухе тишину. — Мне, вроде, ещё один кавер надо было записать. Не скучайте, девочки, — Гуми быстро надоедает напряжённое молчание всех собравшихся, потому она махнула рукой, двигаясь к выходу из комнаты отдыха. Почти сразу за ней выходит Уна. Пико извиняется и, взяв Рану за руку, выходит следом. Майю желает Фукасе удачи, пока Ппойо допивает кофе, затем они тоже удаляются. Вот и всё. Теперь бояться нечего. — Почему Фукасе сделал это? Правда, он ведь обещал… — Голос Оливера звучит тише обычного, глаза блестят от обиды, теперь уже можно не скрывать этого. Фукасе молчит, прожигая взглядом. Долго, долго, а под его злым взглядом так тяжело мыслить трезво. Фукасе замахивается и наотмашь бьёт его по лицу, от чего в глазах окончательно темнеет. — Какого чёрта ты опять устраиваешь истерики на людях? Тебе нравится это, да?! Отвечай! — Шипит Фукасе, дёргая его за воротник, из-за чего перебинтованная шея тут же начинает неприятно зудеть. — Ты видел, как им это не понравилось? Тебе вот обязательно всё портить, да, ты не можешь по-другому?! — Извини, Фукасе… — Оливер смотрит на него снизу вверх. Фукасе морщится, толкнув Оливера с такой силой, что тот врезается в стену, больно ударившись об неё головой. — Мы поговорим об этом дома. Иди на репетицию, зайдёшь ко мне позже. — Приказным тоном цедит он и Оливер послушно кивает головой, криво улыбаясь и почти впрепрыжку двигаясь к двери. Тревога… Это было так отчётливо. Чувствовать себя живым просто великолепно. Его счастье и хорошее настроение заканчиваются сразу, как Фукасе пропадает из виду, и он замедляет шаг, опустив голову. Глаза привычно пустеют. *** Оливер снимает наушники, хмуро глядя на микрофон. В горле по прежнему неприятно скребло, из-за чего он раз за разом фальшивил. Видимо, удушения до потери сознания всё же не шли ему на пользу: высокие ноты, которые он раньше брал с лёгкостью, сейчас казались ему чем-то непозволительно сложным, из-за чего он вынужден был перезаписывать один и тот же отрывок вот уже в который раз. Это заставляло его чувствовать себя ещё более потерянно: он не мог вспомнить, как дошёл до студии, хотя, кажется, он разговаривал с кем-то из коллег по дороге. Он не помнил, как продюсер рассказывал ему о новой песне, не помнил, откуда он знает её текст. Наверное, будь Фукасе рядом — Оливер бы смог сказать ему об этом, хоть старшего наверняка насторожили бы такие провалы в памяти. Однако их с Фукасе разделяло несколько этажей, множество коридоров и дверей, а ещё он, наверное, сейчас увлечён записью песен с кем-то другим. Оливер хмурится, с беспомощным вздохом усаживаясь на стоящий рядом диван. Он складывает руки на столе и кладёт на них голову. Как же он ненавидит всё это. Ненавидит чёртовы песни о всех гадостях этого мира, которые они обязаны исполнять, ведь созданы для этого. Ненавидит продюсеров, которые так редко ставят их с Фукасе петь дуэтом, и свой тихий голос, который, по словам многих, плохо сочетается с голосом Фукасе. Конечно, он не достоин петь с ним вместе, но ведь это так приятно. Хио поставил перед ним стакан с водой и потрепал по волосам. — Знаешь, последняя версия звучит очень даже неплохо. Да, немного не так, как планировалось, но твой голос дрогнул, и это звучит очень эмоционально, подходит под песню. На твоём месте я бы оставил её. — Советует он, садясь рядом. — Оливер..? Мальчик вопросительно промычал что-то в ответ и поднял голову. — Ты какой-то бледный… Всё в порядке? Ты плохо себя чувствуешь? — Нет-нет. Оливер просто не выспался. — Поспешно отвечает младший заученной фразой, — Не беспокойся, братик! — Он старается говорить весело, но, видимо, ему это не особо удаётся. Йохио тяжело вздохнул, положив руки ему на плечи. — Оливер. Если тебе не нравится жить с Фукасе — тебе стоит просто сказать мне. Я всегда готов помочь, ты ведь знаешь, он ни о чём не узнает, и тебе не придётся объясняться с ним, — Как можно ласковее начинает парень, но мальчик перебивает его, что, к слову, ему совсем не характерно — Оливеру нравится жить с Фукасе..! И он много раз говорил об этом. Пожалуйста, братик, давай больше не будем об этом, Оливер устал просить тебя не поднимать эту тему почти каждый день. — Но ты выглядишь болезненно. Так, будто неделю не спал и не ел, — На удивление, Хио тоже отзывается не так мягко, как обычно, — Ты так защищаешь его, раньше такого никогда не было. Извини, Оли, я знаю, что для тебя это много значит, но твой Фукасе… Тебя будто подменили после того, как ты переехал к нему. Тебе нужно вернуться домой, так будет правильно, Оливер не выдерживает. Он отстраняется и резко поднимается на ноги, двигаясь в сторону двери. — Ты прав, братик. Оливер пойдёт и скажет Фукасе, что ему плохо. И мы поедем домой. — Бурчит он, никак не реагируя на просьбы Хио «подождать». Вот уже который раз они с Йохио спорят на эту тему. Когда-то их отношения были просто идеальными: они поддерживали друг друга и доверяли друг другу абсолютно всё. Хио понимал его с полуслова, и Оливер пытался научиться тому же, как бы тяжело ему не давалось понимание людей и в целом мира вокруг себя. Они могли часами сидеть в полной тишине, заключив друг друга в объятия или разговаривать о том, что они так старательно загоняли поглубже в черепную коробку, находясь на людях. Они никогда не о чём не спорили, в этом просто не было смысла. Казалось, будто они действительно были братьями, которые провели вместе всю жизнь. И эти хорошие воспоминания становились всё хрупче и хрупче с каждым их спором на тему переезда Оливера. Когда-нибудь они, наверное, и вовсе развалятся, если ничего не изменится, но Оливера это нисколько не пугает. Возможно, потому, что он знает, что рано или поздно Хио смирится с тем, что Фукасе стал неотъемлемой частью жизни его младшего брата, тогда он снова станет для него самым лучшим человеком на земле, после, конечно, самого Фукасе. А возможно потому, что ему было уже плевать на это. Поднявшись по лестнице и дойдя до нужной двери, Оливер поправляет жёлтую ленточку на шее и приглаживает светлые волосы. Затем он стучится и открывает дверь, оглядывая студию. Фукасе улыбается, запуская пальцы в чьи-то золотистые пряди. Злость не сразу позволяет Оливеру понять, что происходит. Увы, старшая Кагамине, как и её близнец, не могла похвастаться сильным психическим здоровьем, ведь в своё время они с Леном пожертвовали слишком многим ради популярности. Очень часто после исполнения особенно эмоциональных песен она никак не могла успокоиться. Как правило, Лен или Мику предпочитали в такие моменты быть рядом с ней, однако это нередко делал и кто-то другой. Гуми, Лука, Акари, или, как сейчас, Фукасе. — Всё хорошо, Рин-чан. Не стоит так дрожать, — Он утешительно погладил девочку по плечам, не спеша выпускать её из объятий. Оливер тяжело дышит, облокачиваясь о стену спиной. Конечно, белый бантик, слегка сползший набок не позволял рассмотреть лицо парня, но, кажется, он не заметил Оливера. Он продолжал улыбаться. Улыбаться. Не ему, Оливеру. Не говоря при этом о том, какой он милый. Почему каждый в этом чёртовом мире может заставить Фукасе улыбаться?! Ведь он принадлежит ему, ему одному. Это его Фукасе, его красноволосое спасение, а вы ищите себе другое! Оливер лихорадочно оглядывается по сторонам и делает пару шагов в сторону, останавливаясь напротив стола. Ничего необычного, вода, пустые стаканы от какао и банки от энергетиков, которые Фукасе постоянно забывает выбрасывать. Стакан с карандашами и ручками… Оливер протянул дрожащую от напряжения руку, вытягивая оттуда металлические ножницы с острыми концами. Как забавно, кажется, когда-то давно Фукасе рассказывал ему о популярной песне Мику и Луки, с участием похожих ножниц. Уже абсолютно плевать. Он успеет воткнуть их в глотку этой твари, прежде чем та завизжит, как свинья. Раньше, чем его милый Фукасе успеет что-то понять. Наверное, Фукасе будет смотреть на него во все глаза, ему это так нравится. Хочется увидеть поскорее… Он делает несколько уверенных шагов им навстречу, всё ещё оставаясь незамеченным, но испуганно останавливается, когда Рин со смехом отстраняется. Она громко извиняется перед Фукасе за свои «странности», говорит ещё что-то. Как же много всего противного она говорит. Оливер бы хотел выбить ей зубы и выдрать язык, когда-нибудь он обязательно сделает это… — Да ладно тебе, это разве странности? И нисколько это не раздражает, — С улыбкой успокаивает её Фукасе, — Оливер пару раз жарил таблетки и стирал книги, когда я просил его помочь с домашними делами. А, ещё ел плюшевые игрушки. Вот это действительно раздражает. Смех. Оливер склонил голову к плечу, кусая губы. Фукасе не врал, подобные ситуации действительно происходили достаточно часто, когда тот давал ему поручения. Помочь со стиркой и готовкой, выпить таблетки, убрать игрушки и книжки по местам, ещё много чего, попробуешь запомнить — волей неволей всё в голове перемешается. Так это действительно настолько раздражало его всё это время? Может, Оливер действительно умеет только портить? Может быть, он не тот, кто нужен Фукасе, не тот, кто сделает его счастливым? Ему нужна Рин: милая, популярная, способная поддержать диалог и не требующая его абсолютного внимания каждую секунду… Лестница. Дверь. Дверь, лестница, лестница, дверь, крыльцо. Оливер спотыкается, но продолжает бежать. Так быстро, как только может, пока в глазах окончательно не потемнеет, пока бок не сведёт от режущей боли. Его тошнит, забинтованное горло, украшенное тёмными следами синяков, невыносимо болит. Беги, беги, не останавливайся. *** Оливер не знает, сколько времени прошло, прежде чем он опомнился. Судя по всему, он пытался поехать домой, но сел не на тот автобус и уехал в противоположную сторону. Голова зудит, не получается соображать. Он поднимается на ноги с асфальта, поймав на себе несколько недовольных взглядов прохожих, и вытирает слёзы рукавом. Перед глазами всё ещё стоит злая улыбка… Нет, не стоит о нём. Оливер спускается по ступенькам, попутно пытаясь выпустить из рук ножницы, которые он всё ещё сжимал мёртвой хваткой. Пальцы посинели и упорно отказывались разжиматься… Ну и плевать. Он редко бывает в этой части города: кажется, ему здесь не очень нравилось. Несмотря на зелень, всё здесь кажется особенно безжизненным, а ещё здесь пахнет солью и морской водой. Волны бьются о каменный причал где-то там, совсем близко, пенятся, шуршат, совсем как помехи в голове. Оливер продолжает идти, внимательно вглядываясь в них. Такие тёмные и неуютные, в каждой из них невольно вырисовываются уродливые тонкие и продолговатые тельца морских змей. Хотя, пожалуй, ещё неуютнее смотреть вдаль, на измятую тёмную простынь воды, отражающей уже почти вечернее, серо-голубое небо, застеленное тучами. Больное детское воображение слишком отчётливо вырисовывает на фоне розоватого горизонта, силуэт гигантского китового хвоста. Оливер боялся китов до дрожи в коленях, пока Фукасе был рядом. Ему было страшно думать о том, что в этом тесном и хрупком мирке есть что-то настолько огромное и при этом живое. Фукасе успокаивал Оливера тем, что киты живут только глубоко в море, куда Оливер в жизни не доплывёт, но Оливера это никогда не успокаивало, потому что он понимал, что пусть ему и не под силу доплыть до середины моря, зато китам под силу доплыть до берега, подтверждением чему являются их огромные мёртвые туши, выброшенные на берег. Однажды они смотрели по телевизору какую-то передачу о животных, тогда Оливер впервые услышал, как киты плачут. О, этот звук надолго врезался ему в память: напоминающий то ли скрип старого троллейбуса, то ли плохую игру на скрипке, то ли рёв какого-то инопланетного чудовища. Но в первую очередь он напомнил Оливеру нечеловеческие крики множества людей сразу, такие, будто все жители их города в один момент закричали так громко, как только могут. Он прекрасно помнит, как тогда просил Фукасе выключить телевизор, стараясь подавить нарастающую панику. Причал заканчивается, сразу за ним начинается пляж, который сейчас пустует. Действительно, не повреждённые рассудком люди не станут купаться в такую погоду. Песок под обувью противно поскрипывает, пока Оливер с безразличным видом двигается навстречу волнам, вылизывающим песчаный берег. Слегка расплавившиеся на холодном морском воздухе медузы, валяющиеся вдоль всего берега, напоминают остывший суп, который ему иногда приходилось есть, если Фукасе не возвращался домой до обеда, ведь он никогда не разрешал Оливеру пользоваться плитой. Иногда киты проглатывают зазевавшихся аквалангистов вместе с планктоном, которым они питаются. Наверное, задыхаться в духоте, мраке и одиночестве, думая о том, что вот-вот тебя начнут переваривать заживо, невероятно страшно. Но Оливер больше не боялся, даже если именно сегодня все киты океана решат приплыть к берегу, на котором он сейчас стоит. Он снимает обувь и опускает ноги в мокрый песок, пачкая белые гольфы. Оливер никогда не умел плавать, так как предпочитал сидеть на берегу, потому что не умел плавать. Фукасе и сводная семья не были против, видимо, им не хотелось и в такие моменты беспокоится о том, чтобы Оливер не захлебнулся. Значит, сейчас ему было необязательно заморачиваться по поводу верёвки и камня, достаточно было зайти так далеко, как получится… Оливер делает глубокий вдох, уверенным шагом двигаясь вперёд. Волны бьют по ногам, в воздухе стоит густой запах тухлой рыбы. В ушах уже истошно завывают киты, заставляя кожу покрываться мурашками. Сегодня всё точно получится.

«Я виноват в том, что…»