Кинковое ассорти

Ее трясет мелкой дрожью от невероятной непередаваемой злости. Руки уже с трудом держат меч, челка намокла и прилипла ко лбу, тело ломит от бесконечных замораживаний, одежда промокла. И не смотря на бесконечное число попыток, проб, вариантов не выходит. Эти чертово испытание не поддается и буквально нет никаких сил справиться с этим кошмаром. Она выходит из башни, понимая, что еще раз уже просто не вынесет этого, бросает меч под ноги, складывается пополам, обнимает колени и начинает безудержно рыдать. До воя, до полного бессилия, до икоты. Злость не проходит, все еще клокочет в груди, сознание собственного бессилия буквально вымораживает. Ей хочется решить эту проблему, ей хочется наконец закончить это, но не получается, не получается, не получается!... Ее подхватывают под живот, аккуратно пересаживают с каменных ступенек на небольшой пенек. Она совершенно уверена, что она не звала его, но он все равно пришел, когда ей было плохо. Она смотрит на него во все глаза, и молча, но оттого не менее эмоционально, жалуется на это невероятное дерьмо. Он сочувственно кивает, гладит ее по голове, что-то шепчет на ухо, успокаивающее, и уговаривает ее уйти, оставить это до лучших времен. Она слушается, и расслабляется постепенно, под действием его тихой речи - он рассказывает ей что-то про эти гробницы, про происходившие тут бои, про то, как красиво цветут на этом береге глазурные лилии. Они сидят на террасе его дома, и он угощает ее чаем и продолжает свои успокаивающие речи. Ей стыдно. Он опять пришел, спас ее истеричную душонку, и теперь успокаивает ее тут. А ведь совсем не обязан. Ей стыдно, когда он кормит ее ужином, стыдно, когда расчесывает ее спутанные во время истерики волосы, стыдно, когда он укладывает ее спать, и тихо устраивается рядом, просто спать не смотря на первоначальные планы. Она дрожит от этого стыда, засыпает с ним и просыпается с ним на рассвете. К его пробуждению, после нескольких часов бдений, в ее голове созревает мысль, что надо отблагодарить. Она нежна до приторности. Нежна и аккуратна, касается самыми кончиками пальцев, гладит так, как будто боится повредить. Ее поцелуи столь легки, столь бережны, что вызывают скорее щекотку, нежели удовлетворение. Она выцеловывает рисунки золота под его кожей, прослеживает губами косточки, долго лижет прежде чем взять в рот. Сама сходит с ума от его стонов, со сна еще более хриплых чем обычно, от его длинных пальцев, перебирающих ее волосы на голове, от его нетерпения, дрожи, сдерживаемых, чтобы не причинить ей дискомфорта движений. Ему хорошо, и она в процессе даже забывает, что затевала это как благодарность, слишком ее прет от процесса удовлетворения его желания. Она сбрасывает его руку, когда он пытается отстранить ее, и не отпускает его до самого конца, лишь когда его отпускает судорога наслаждения позволяет притянуть себя ближе, и поцеловать. Она расслабляется, прижимается к нему, и смотрит в его глаза. Он вздрагивает. Сощуривается, и как будто смотрит глубже. Она не скрывает ничего, просто открывает свои эмоции максимально, позволяя ему свободно их читать. И внезапно оказывается под ним, окруженная его почти физически ощутимым гневом, подавленная его аурой. На голове его моментально отрастают рога, подушку под ее головой раздирают его когти, а он не то шипит, не то рычит почти ей в ухо: - Никогда. Не смей. Так делать. - он кусает ее за ухо, больно, и продолжает - я не против ласк. Но не смей ничего делать в благодарность, слышишь? Он поднимает голову, смотрит ей в глаза и повторяет: - Не смей. Я хочу знать, что когда ты касаешься меня, ты не делаешь это в благодарность, ты делаешь это потому, что хочешь. - Люмин жарко краснеет, стыд накрывает ее с головой, хуже, чем вчера. Она касается аккуратно его руки, цепляясь за пальцы и тихо шепчет: - Прости… я извиняюсь словами. Касаюсь потому что хочу. Очень хочу. Тяжелый взгляд смягчается, он ослабляет хватку, склоняется, целует, обнимает, прижимает к себе, немного отчаянно, и уже не останавливается. Ее рубашка, в которой она спит, слетает на пол, и до тех пор пока она не планирует до темных деревянных балок, он уже успеет прикусить ее шею. Она с готовностью подается к нему, обнимает руками, обхватывает ногами, шепчет "Хочу, очень хочу" и срывается на нетерпеливое поскуливание. Он входит медленно и аккуратно, но это последнее аккуратное действие на ближайшие время. Зубы сжимаются сильнее, движения ускоряются, становятся резче, он рычит и прижимает ее к себе так, что на коже потом останутся следы от его чешуи. От ее прерывистых вздохов его отпускает гнев, а ее стыд стекает вместе со слезами от удовольствия.