Л. К. Л.

В нашем доме почти не звучала музыка. В кабинете Леонида стояло старое фортепиано, но в последние годы он лишь изредка наигрывал обрывки мелодий перед рассветом. Иногда Лёва приносил домой пластинки, но Леонид отказывался их слушать. – Это – не музыка, – тоном, не терпящим возражений, заявлял он, театрально прикрывая глаза рукой, пока из проигрывателя лился голос моей белокурой тёзки. – Что же тогда музыка? – допытывалась я. Леонид возводил глаза к свежевыбеленному низкому потолку, затем переводил томный взор на меня и Лёву и, наконец, будто делая нам великое одолжение, изрекал: – Настоящая музыка звучит у меня внутри. И однажды – вот увидите – она вырвется наружу. Перед отъездом, с которым нельзя было больше тянуть, Леонид нанял бригаду, чтобы сделать в квартире добротный ремонт. Вскоре мы узнали, что ему удалось не только договориться о её продаже, но и назначить стоимость выше той, что он заплатил при покупке. Когда Леонид вернулся из последней “вылазки”, как он называл свои разъезды, то сообщил, что первым делом мы отправляемся в Париж. Лёва не возражал. Он вообще возражал ему мало, и мне казалось, что однажды его инертность должна перелиться через край, чтобы в конце концов освободить место для чего-то ещё: возможно, даже для бунта. Но он всё плыл и плыл по течению, и порой мне хотелось сравнить его с героем повести “Цiхая плынь” * Максима Горецкого. Я ждала, что он перестанет видеть сны наяву и держать в себе все возможные возражения, идеи, инициативы. Но видимо время для этого ещё не пришло. – Кстати, я знаю, чем вы тут без меня занимались, – небрежно бросил Леонид, выкладывая из дорожной сумки новые безупречно сложенные рубашки и туристические буклеты с видами Франции. Моё тело инстинктивно выпрямилось, словно готовясь отразить атаку. В голове эхом отозвался звук упавшей на пол книги Мележа, громкое тиканье часов, непривычно тёплые прикосновения Лёвы… – Думали, я не пойму, что вы слушали эти ужасные пластинки? – как ни в чём не бывало, продолжал он. – Граммофон не на месте. Я с облегчением прикрыла глаза и почувствовала, как расслабляется позвоночник, превратившийся было в железный столб. Мы и правда слушали пластинки. Мы танцевали вальс. – Ты ведь сам не хотел, чтобы мы ставили их при тебе, – заметил Лёва. По его лицу было трудно что-то понять, но голос звучал неестественно, нарочито обыденно. – Верно подмечено, мой меланхоличный друг, верно подмечено. Да и за то, что в моё отсутствие вы занимались некоторым… кровосмешением, – внезапно добавил он, – я вас не осуждаю. Не совсем понятно, правда, чем я вам обоим не угодил. Но, видимо, надо было чаще бывать дома. – Но как ты… – Догадался? Милая Клава, ты ведь уже не дитя. Должна бы знать про наши тёмные таланты. "Тёмными талантами" Леонид называл специфические способности, которые с возрастом проявлялись у некоторых упырей. Он много раз упоминал о них, но до сих пор, насколько мне было известно, ничего подобного ни у одного из нас так и не обнаружилось. И вот теперь, страшно гордый собой и явно довольный нашим смущением, Леонид сообщил, что Париж научил его… – Нет, не читать мысли, это было бы нелепо! Но видеть некоторые яркие образы, возникающие в ваших головах я вполне способен. Да, мы все их видим, когда пьём кровь смертных, но теперь я могу обойтись и без этого. Да и видениями смертных больше не ограничиваюсь. Ну разве не восхитительно? Он не был зол, не проявлял ни малейшего признака ревности: казалось, ситуация скорее его забавляла. Признаться, от этого мне стало значительно легче. Мы с Лёвой почти не обсуждали случившегося. Лишь однажды, ещё до возвращения Леонида, он как-то заметил с тяжёлым вздохом: – Я не должен был так тебя целовать. В тот момент мне больше всего хотелось схватить его за волосы и хорошенько дёрнуть. Но это было бы совсем уж по-детски, и могло лишь укрепить его в мысли о собственной правоте. – Единственное, чего ты не должен был делать, – вместо этого сказала я, мысленно досчитав до трёх, – так это кусать меня, найдя избитой в собственном доме. Тогда ты подарил мне “поцелуй смерти”, как говорит Леонид, и того поцелуя я не хотела. Так что теперь можем считать, что ты просто вернул мне долг. Подарил поцелуй жизни спустя многие годы. Этого – я хотела. Но не знала, что ты станешь об этом жалеть, думала, что и ты хотел… Я сложила руки на груди и отвернулась. Горько было сознавать, что он сожалел об одном и самых прекрасных моментов нашей посмертной жизни. Или для него он не был настолько хорош? – Я ни о чём не жалею, – его ладонь, вновь холодная, как ледышка, примирительно легла на моё плечо. Я невольно поёжилась, и он тут же её убрал. – Не так, как ты думаешь. Я сделал бы это раньше, если бы знал, что это правильно. Но правда в том, что я до сих пор не уверен… – В то, что для нас правильно, а что нет? Мы упыри, Лев. Помнишь? Мы сами – неправильные. Существа их старых сказок, ошибка природы. Наверное, Леонид прав, и нам стоит перестать мерять свои поступки мерками человеческой морали, и просто быть теми, кто мы есть. Но ты так боишься ошибиться, что почти всегда бездействуешь. А когда решаешься хоть на что-то, не хочешь брать за это ответственность и говоришь, что всё было зря. – Я этого не говорил, я всего лишь… Я не хотел, чтобы тебе было больно. – Мне и не было. Ты делаешь мне больно сейчас. Почувствовав, что перегибаю с драматизмом, я обернулась, стараясь смотреть прямо в его лицо. Вот только это была та ещё задача: рост Лёвы намного превосходил мой. – Послушай, – сказала я, задрав голову и стараясь не думать о том, что смотрюсь комично, – я достаточно упырица, чтобы пригубить каплю крови и достаточно взрослая для поцелуев. Я не рассыплюсь. Но если ты сейчас скажешь, что что это не повторится, клянусь, я вырву у тебя клок волос! Упырьи руки – не ножницы, отрастать будет долго! Он улыбнулся, едва не рассмеявшись, и крепко обнял меня. Без слов. Больше этой темы мы не касались. Впрочем, почти не касались мы и друг друга: исключением был лишь вальс посреди гостиной под звуки военных песен. К слову, Леонид был прав, и музыку давно пора было сменить. Внешне казалось, что всё вернулось на круги своя, но я ощущала, что с тех пор мы одновременно сблизились и отдалились друг от друга. Наверное, это было неизбежно, ведь теперь всё менялось, а для нас любые перемены уже не казались чем-то обыденным. Ещё одна особенность жизни упырей: мы привыкаем к отсутствию перемен. Привыкаем к неизменности друг друга, к старым песням, к месту, в котором живём. Мы привыкаем к дому. Мне было жаль уезжать. Вещи давно были сложены, дела улажены, а время рейса рассчитано идеально, но я всё никак не могла попрощаться с нашей маленькой уютной квартирой. Сколько лет мы провели в ней? Наверное, не меньше десятка. Немалый срок для человека и лишь мгновение для бессмертного. Но время, прожитое здесь, казалось мне и непомерно долгим и – недостаточным. – Клава, быстрее! – нетерпеливо подгонял Леонид. – Нам ещё нужно успеть доехать до аэропорта! Но я всё распахивала окна, чтобы в последний раз взглянуть на слонимский тихий закат, представляя, что выпускаю из серебряной клетки птиц, которых у меня никогда не было. Последним оставалось окно моей спальни. Плотные, тёмно-бордовые шторы, расшитые цветами, год за годом защищали меня от солнца, и мне хотелось забрать их с собой. Но я лишь провела по ним рукой, будто прощаясь со старым другом. Подоконник покрывали капли дождя, воздух пах влажной листвой. Сирень давно отцвела, и даже её листья окрасились рыжеватой ржавчиной и сделались хрупкими, как прогоревшая бумага. На дворе стоял поздний август: самое время для прощаний. Путешествие оказался одним из тех приятных и волнующих приключений, о которых раньше мне приходилось только читать. Грусть как рукой сняло, когда я увидела лицо таксиста, осознавшего, что мы едем до Минска с включённым счётчиком. Леонид любил производить впечатление и ездить с комфортом, так что сделал вид, будто не расслышал робких предложений Лёвы добраться на автобусе. Домчали мы быстро. За окнами шустрого такси “Победа” стремительно темнело, и мне не удалось рассмотреть заново отстроенный после войны Минск. В последний раз я видела его в руинах во время освобождения от оккупации, и по какой-то неясной причине с тех пор ни разу не захотела туда вернуться. – В Минске красиво, – тихо проговорил Леонид, очевидно уловив смутные образы моих раздумий. – Однажды мы будем жить там, вот увидишь. Я поморщилась, как если бы меня могло укачать. Мне было неприятно, что Леонид имел неограниченный доступ к моим мыслям и чувствам, так неприятно, что это выражалось почти физически. – Голодная? – заботливо спросил Лёва, обернувшись с переднего сидения. Я неуверенно кивнула, и он протянул мне алую карамельку-петушок, которая даже сквозь целлофановую упаковку отчётливо пахла кровью. Такие конфеты продавал старый упырь дядя Юра, живущий на окраине Слонима, и при мысли, что мы оставляем и его, мне снова на минуту сделалось грустно. В уборной аэропорта я переоделась в удобное дорожное платье, вынула ватные вставки, имитирующие грудь и смыла едкую тушь. Подумав немного, я расплела и тугую причёску, позволив волосам наконец свободно рассыпаться по плечам. Мне больше не нужно было притворяться взрослой: там, куда мы отправлялись, меня никто не знал. Дата рождения в фальшивых документах говорила, что теперь мне снова двенадцать. Дела с документами улаживал, конечно же, Леонид, и Лёва боялся даже предполагать, какие методы из своего арсенала он для этого задействовал. Я же принимала как данность и то, что мой белокурый опекун действовал, мягко говоря, незаконно, и то, что мне снова придётся играть роль человеческого ребёнка. А тот факт, что мне ещё какое-то время не нужно будет имитировать взросление тела, и вовсе стал огромным облегчением. – Как я выгляжу? – спросила я, вернувшись к ожиданию рейса. Лёва взглянул на меня с какой-то щемящей тоской, но ничего не ответил. – Как наша Клава, – охотно отозвался вместо него Леонид. – Но первым делом мы добавим тебе парижского шика. Никаких больше накладок и бюстгальтеров, купим платьев по размеру: маленькое чёрное, маленькое белое и маленькое красное – пожалуй, бархатное. Будем одевать тебя как куклу, что скажешь? – Всё ещё считаешь меня куклой? – прищурилась я. Впрочем, я совсем не сердилась. Неожиданно приятное лихорадочное волнение вытеснило на время и грусть от прощания с домом, и старые обиды. – Вовсе нет, – он вскинул руки в примирительном жесте. – Просто фигура речи. – И тем не менее, я предпочту одеваться как девочка, женщина и упырь. И чтобы никаких беретов: это банально и скучно! – О, дорогая! – Леонид пристально посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула хитрая искорка. – Ничего скучного и банального я тебе точно точно не обещаю! Самолёт показался мне куда огромнее, чем представлялось по картинкам из книг и кадрам из фильмов. Даже не верилось, что такая тяжёлая железная конструкция взмоет в небо с лёгкостью птицы. Будто во сне, я поднялась по высоким ступеням трапа, держа под руку молчаливого Лёву. В салоне, залитом едким искусственным светом, ощущение нереальности только усилилось. Я знала, что мне будет спокойнее сидеть ближе к Лёве, но наши места оказались по разные стороны от прохода. – Такие, как мы, ведь не должны бояться летать? – тихо спросила я Леонида, усаживающегося в кресло рядом со мной. – Такие как мы, ничего никому не должны, – парировал он, – но если твоим тёмным талантом вдруг окажется способность к полётам, такой страх будет очень некстати. Я снова взглянула на Лёву, сцепившего руки в замок и напряжённо глядящего прямо перед собой. Его профиль казался вырезанным из тонкой белой бумаги. Мысленно я была с ним, но когда самолёт пошёл на взлёт, я сжимала холодную и надёжную ладонь Леонида. * Тихое течение, бел.