Перевоспитанию не подлежит

      В бездонный колодец сознания не проникает свет. Внешний мир — за бортом, он далёк, как край вселенной от чёрной дыры в её центре. Мысли залиты дёгтем, они трепыхаются, вязнут и медленно тонут, как заляпанные чёрным золотом птицы в открытом море. И всё вокруг чёрное, как-то самое море, поверхность которого стянула глянцевая плёнка катастрофы. Бросьте спичку в это море — и оно вспыхнет адским пламенем на километры вокруг, разнесётся и сожжёт всё живое, что застряло в его трясине на миллионы и миллиарды долларов.       Пернатая птаха никогда не сможет полететь снова, даже если море не загорится. Самой ей никогда не очистить оперение. Она утонет или задохнется, а даже если и выберется — далеко ей не деться, самой ей пёрышки не почистить. Наглотается чёрной дряни и сдохнет от отравления. Бедная, бедная птичка.       Вам её жалко? Пошли бы спасать её из зоны крушения нефтяного танкера? Отнесли бы её к ветеринарам, почистили бы ей крылья?       Не стоит. Только сами убьётесь, надышавшись нефтяными парами. И птичка вообще-то сама виновата. Заклевала бы вас при попытке её спасти.       Так ей и надо.       Так ему и надо.       Нечего спасать тех, кто сам не может никого спасти.       Сознание слилось с окружением, мыслительные процессы сошли на нет. Он превратился в тень. Теперь в помещении стало две тени. Тень говорящая и тень человека. Бетонный пол под ногами обоих, холодный ночной воздух в лёгких, горячие головы и нарастающее с каждой секундой, грозящее худшим, выворачивающее мозги наизнанку ощущение неминуемой катастрофы. Она подобралась уже совсем близко, считанные минуты — секунды — её уже невозможно было не замечать. На уровне интуиции или инстинкта самосохранения. Лучше бы им было бежать в разные стороны, но одна тень продолжала говорить, а вторая приросла к полу, и её можно было принять за тень строительного мусора или ящика, но никак не за тень чего-то живого.       Неживое.       Шаг чёток, спокоен, уверен.       Подобен чеканному шагу солдата, отбивающего траурный марш по надгробной плите.       Совершенно бесшумен. Убийственно безразличен.       Он не останавливается, хотя не видит под ногами пути, он идёт на голос, рассуждающий о любви и её проявлениях.       Потом голос замирает.       В оглушительной тишине на несколько секунд сходят на нет любые звуки и шорохи. Их дыхание замирает, сердца останавливаются: одно — от ужаса, другое — потому что мёртвым сердцам не положено биться.       Рывок. За какое-то мгновение он оказывается рядом, удар в живот выбивает воздух и сдавленный удивлённый крик из помятого тела.       Тень говорившего-замолчавшего дёргается в сторону выхода, пытается убежать, но поздно, уже без толку.       Его нагоняют.       Бесцеремонно, одним ударом нечеловеческой силы швыряют на пол. Пятки срываются с пола, тело падает на спину с глухим, мясистым звуком, затылок бьётся о бетон, удар отдаёт в зубы. Лёгкие судорожно выталкивают остатки воздуха, сбившееся дыхание загнанного в угол смертника вырывается хрипами. Впечатанный в пол он пытается отползти, пятится задом, сдирая кожу ладоней о неровный пол, кричал что-то о полиции и уголовном кодексе, но его слова не долетали до сердец целевой аудитории. Их лиц не видно, только силуэты — фигуры в затемнённом пространстве — улавливаются с трудом, а издалека — они не более, чем странной формы тёмное пятно в тёмной комнате. Новый удар — сапогом в челюсть. Крики и призывы к морали резко сменяются стоном. В его глазах темнеет, в ушах повисает чудовищный звон, тело обмякает и оседает под собственным весом, последние шансы на побег таят в плесниевом воздухе. Без промедления, не обращая внимания эффект предыдущего удара, наносится следующий. Второй — такой же, той же рукой — в сломанный нос. Кровь хлещет на пол, руками не остановить, осколки зубов царапают щёки изнутри, крови настолько много, что он начинает захлёбываться ей, когда пытается перебирать губами. Оглушённый, он не может больше кричать. В звуках, доносящихся из пузырящегося кровавыми пузырями рта, не каждый признает человеческую речь. Животный стон умирающей твари. Бредовым шёпотом-мантрой он умоляет и извиняется, но и эти слова уходят в молоко. Простой белый шум на экране с помехами. Бессмысленный. То, что все уже сто раз видели и слышали. Его слова никому не нужны. И это именно то, что следовало понять раньше.       Раздражения нет. Есть только спокойствие.       В следующий миг он уже не может говорить, потому что ровный поставленный удар ударяет ему в нижнюю челюсть. После удара в челюсть язык дергается в судороге, пытаясь вытолкнуть обломки зубов, но вместо этого он проваливается, прилипает к нёбу в раскрошенной пасти, вызывая поток захлёбывающей рвоты.       Тело дёргается, то напрягаясь в судорожной дуге, то падая обратно в дрожащую, скулящую массу. В темноте сложно попасть конкретно, куда надо, но избивающему это всё же удаётся, он снова бьёт в челюсть. Раздаётся приглушённый тканями, но очётливый треск, похожий на звук, когда ломается морковка, только более тупой и глухой. Лёгкий «хлюп». Удар отдавал в пальцы дрожью, будто в перчатках ломают сухую ветку, обтянутую мокрой кожей. Челюсть сломана. Жертва завывает раненым зверем, и следующий удар — примерно в то же место, возможно чуть выше, закрепляет успех. Другой звук. Смесь сухого щелчка и вязкого хлюпа. Суставная головка резко выскакивает из суставной ямки, рвутся связки, теперь это звук куриного окорочка, когда ломаешь сустав — это выбита нижняя челюсть. Аудитория избавлена от словесного поноса, извергаемого грязным кровавым ртом. С этого момента ему доступен только стон. Жалкий. Ничтожный. Полный боли и страданий.       Жертва корчится в агонии. Каждый вдох булькает, захлёбываясь в собственных жидкостях. Конвульсивные попытки сглотнуть только загоняют тёплую густую массу глубже в горло, вызывая рвотные толчки, которые он не может ни подавить, ни исполнить. Он давится кровью и рвотой. Вместо слов — вязкое сипение, в котором пузыри лопаются прямо в горле.       Руки грязнут в массе чего-то тёплого и непременно мерзкого. Был бы тут свет, были бы свидетели — их бы стошнило.       Акт чистой, не замутнённой сознанием жестокости. Жестокость _стала_ сознанием.       Удары наносятся методично то справа, то слева — он меняет руки. Когда правая устаёт — он использует левую. Когда устаёт левая — он меняет угол.       Под костяшками больше нет упругости лица, под кулаками нет опоры, а под кожей нет твёрдых структур, и пальцы теперь скользят по рыхлой, распухшей массе, в которой уже не чувствуешь ни линий, ни черт человеческой физиономии. Кулак встаёт непривычно, пальцы натыкаются на скользкие, обломанные края костей, а затем уходят в тёплое, вязкое, лишённое формы нечто, что возможно было глазом, но теперь стекало по его пальцам. Тяжёлая, липкая кашица расползается в стороны при каждом ударе, как мокрая глина в руках. Что бы ни было под его кулаками, это больше не лицо. Нечто горячее, скользкое, брызгающее и вытекающее. Каждый новый удар разбрызгивает массу ЧЕГО-ТО, оно прилипает к пальцам, затекает под ногти, смешивается с потом и источает отвратительный запах ещё хуже, чем канализационный. Куртка на груди и руках начинает тянуть вниз тяжёлым, прогретым до жара весом.       В ушах звенит. При очередном замахе он ощущает резкий укол боли в кисти — средний палец вывернуло в сторону, и теперь каждый удар отдаёт туда хлёстким толчком. Сустав пульсирует, боль нарастает, но руки продолжают двигаться. Он машинально подстраивает траекторию удара, чтобы палец не гнулся сильнее, но не останавливается — инерция «спокойствия» сильнее, чем инстинкт самосохранения.       Костяшки скользят, проваливаясь в хрящ, и он ломается с влажным треском, как перегрызенный карандаш, только мягче. Вслед за этим что-то жидкое и горячее вырывается наружу и заливает губы, подбородок, горло. Новый прямой удар вбил нос в носовую раковину.       Кулак вдавливает нижнюю челюсть внутрь, зубы с треском входят в мясо языка, с новым напором брызжет во все стороны. В ушах Джуна уже тихо, он больше не дёргается.       Вокруг тоже тихо. Только звуки ударов _хлюпающие_. Словно он бьёт по мясу в тазинке с водой. Под ладонями — каша из кожи, хрящей и костных осколков, уже не различить, где лоб, а где скула. Каждый удар перемешивает всё это, как ложка месит фарш, пока в нём не остаётся ни одного целого куска.       Кулак врезается в переносицу. Под костяшками — хрупкая перегородка, она поддаётся с сухим щелчком, а следом за ней раздаётся глубокий глухой хруст. Рука проваливается чуть глубже, чем должна, встречая вязкое сопротивление. Кулак проваливается в череп. Кулак царапается о кость.       Он замирает.       Он не чувствует пальцев, но руки мокрые до локтя. Руки горячие и быстро остывают. На пальцах застревают мелкие острые осколки — то ли зубы, то ли фрагменты кости. Лицо грязное. Он где-то это уже видел. Похожую сцену. Пытается вдохнуть, но воздух застревает на полпути к лёгким. В воздухе стоит такой запах крови, он словно ей дышит. Так тихо. Темно. Мерзко.       Внезапно в темноту врывается крик. Кто-то включил свет. Он не узнаёт голос и морщится на яркий фонарик, направленный ему прямо в лицо.       — Блять-блятьблятьблятьблять-БЛЯТЬ, МАЙКИ!       Его хватают за ворот куртки, оттаскивают куда-то в сторону, другой голос кричит, первый кричит в ответ. Глаза никак не привыкнут к свету, пока только пятна да цвета. И вряд ли цвет пыльного бетонного пола в заброшенной недостройке должен быть кроваво-красным. Он поднимает взгляд, пытается сфокусироваться на разлитой по полу кровавой луже. Неподвижное тело, на котором Мицуя пытается нащупать пульс. Мицуя? Взгляд останавливается на той части тела, которую можно было бы описать как «мясной ком». Кажется, там должна была бы быть голова.