Перевоспитанию не подлежит

      В хорошо освещённом помещении зала судебных заседаний было душно и тихо. Сломанный кондиционер безучастно висел на стене, напоминая, что нахождение здесь могло быть намного приятнее. Но не в этот раз. Ночью прошёл дождь, а утром температура поднялась до тридцати градусов, и жара вкупе с высокой влажностью имели убийственный эффект на всех присутствующих. Помощник прокурора обмахивалась коричневой папкой, к которой скрепкой была прикреплена бумажка с надписью мелким, но разборчивым почерком: «Домашнее насилие. Школьница, 15 лет.»       Дело было в семейном суде города Токио в районе Касумигасеки, Тиёда.       Потерпевшая, Сёчикара Аи, на заседании не присутствовала.       По заключению лечащего врача, а также по рекомендации клинического психолога, информирование девушки о судебном разбирательстве, касающимся её семьи, было признано небезопасным в текущем состоянии.       На момент начала слушания она находилась в стационаре под наблюдением после перенесённой черепно-мозговой травмы и операции на зрительный нерв. Врачи отдельно указали на то, что, по их мнению, пациентка не осознаёт угрозы своему здоровью, склонна к деструктивному поведению и способна нанести себе вред при эмоциональной перегрузке.       Любые уведомления о ходе дела временно приостановлены до медицинского разрешения.       Зал заполнялся медленно, до заседания оставалось ещё пятнадцать минут, не все свидетели были на месте и, что удивительно, отца потерпевшей тоже не было видно, в то время как мать явилась на сорок минут раньше положенного. Женщина оделась явно не по погоде, в юбку-карандаш, плотные капроновые колготки — минимум сорок ден, рубашку и пиджак с широким лацканом. Вид её был претенциозный, если не сказать величественный. Держала она себя не как женщина, которую вот-вот могли лишить ребёнка, а как адвокат, причастный к делу исключительно договором с клиентом.       По левую руку от женщины сидел, собственно говоря, настоящий адвокат. Он представлял интересы сразу и отца, и жены. Долговязый мужчина в строгом тёмно-зелёном костюме с зализанными гелем волосами и острым взглядом узких глаз всем своим видом, плавными жестами и сильным блеском волос напоминал болотного угря. Впечатление он производил сильное, но не самое приятное.       С момента своего появления в зале заседаний эти двое активно перешёптывались, иногда переходя на разговоры в голос. Мадам Сёцу со свойственной ей бурной жестикуляцией рассказывала, что всё происходящее — это страшное недоразумение и она не может понять, как до такого дошло. Адвокат мадам Сёцу не стремился ей что-либо объяснить, а лишь кивал и поддакивал дежурными фразами: «Совершенно верно, мадам», «Вы абсолютно правы», «Скоро всё закончится» и так далее, далее, далее.       В чём он был прав, так это в скором окончании всего и вся, потому что дело было на финишной прямой. Сегодня суд должен был принять окончательное решение о лишении или оставлении родительских прав за биологическими родителями Сёчикара Аи.       Отец девочки появился на пороге здания суда за пять минут до начала заседания. Он остановился на улице под знаком «курение запрещено» и выкурил сигарету, после чего медленным шагом прошёл в зал. Его вид разительно отличался от вида бывшей супруги: штаны без стрелок, слегка мятая вчерашняя рубашка, без пиджака, старые туфли, потрёпанный вид.       Хироши занял своё место со стороны защиты и секунд через десять раздался выверено сдержанный голос:       — Прошу всех встать, суд идёт.       В зале в то же мгновение повисла тишина и любые разговоры прекратились.       Молодая судья лет тридцати пяти/сорока вошла в зал и заняла место за судейским креслом. Чёрное каре едва прикрывало уши, она была собрана и сосредоточена, как и положено человеку соответствующего статуса.       — Прошу садиться. Заседание суда объявляется открытым, — её голос был холоден, как жидкий азот, чёток и сух. Само воплощение беспристрастности. — Слушается дело Хисутерику Сёцу, Хироши Сёчикара о лишении родительских прав. Предупреждаем участников, что ход судебного разбирательства фиксируется с помощью аудиозаписывающей системы. Секретарь, доложите о явке в суде лиц, участвующих в деле.       — На судебное заседание явились: Хисутерику Сёцу, Хироши Сёчикара, их адвокат Мацуо Ватанаби. Прокурор — Мисима Цукаси. Лиц, не явившихся в зал судебного заседания, не имеется.       Прокурор — тоже женщина лет сорока — сидела в форменном костюме и синей рубашке. По всему было видно, что одежда жарковата и было бы неплохо снять хотя бы пиджак, но она отказывала себе в таком удовольствии, предпочитая выглядеть строго, по форме и по уставу.       Человек со стороны органов опеки, Юкио, сидел рядом с ней. Юкио был молод и хорош собой. Он был одет в опрятную, хорошо выглаженную рубашку, но без пиджака. Брюки со стрелками были подогнаны по фигуре и в целом выгодно подчеркивали длину ног. Коротко стриженный молодой госслужащий сидел чинно, внимательно слушая и буквально благоговея перед судом. Руки его сцепились на папке с документами, на которой была схожая с надписью на папке помощника прокурора: «Сёчикара Аи, 15 лет. Насилие».       — Свидетелей прошу удалиться из зала заседаний в комнату для свидетелей.       Насколько неназванных человек из зала поднялись со своих мест и удалились. Юкио Кисимото остался сидеть на своём месте, поскольку в этом процессе он проходил как консультант стороны обвинения, а не как свидетель.       — Сторона истца, представьтесь.       — Прокурор, Мисима Цукаси.       — Ответчики, представьтесь.       — Хисутерику Сёцу.       — Хироши Сёчикара.       — Суд переходит к рассмотрению дела. Сторона истца, представьте свои исковые требования.       — Хисутерику Сёцу и Хироши Сёчикара состояли в браке до 2004 года. От брака имеют дочь — Сёчикара Аи 23 декабря 1990 года рождения. После расторжения брака ребёнок фактически проживает одна в съёмной квартире, которую оплачивает партнёр Хисутерику Сёцу, Коибито Сёцу. Присмотра и материального обеспечения со стороны родителей девочка не получает, вынуждена сама заботиться о собственном благополучии. Родители воспитанием ребёнка не занимаются, участия в жизни дочери не принимают, на постоянной основе игнорируют опасные для жизни и здоровья ребёнка ситуации, подвергают опасности жизнь дочери в критическом состоянии, из-за чего сотрудники больницы однократно были вынуждены обратиться в службу защиты детей. Представители службы защиты детей обратились в прокуратуру города Токио с требованием расследования ситуации в семье Сёчикара на предмет нарушения родительских обязанностей. В связи с обнаружением значительного пренебрежения и игнорирования родительских обязанностей со стороны ответчиков, прошу лишить Хисутерику Сёцу и Хироши Сёчикара родительских прав в отношении Сёчикара Аи, так как Сёчикара Аи в силу несовершеннолетнего возраста и тяжёлого состояния здоровья не может самостоятельно обратиться в суд с заявлением защиты своих прав и обязанностей. Уважаемый суд, всё вышесказанное подтверждается имеющимися в деле материалами и может быть подтверждено свидетелями.       — Как часто отец и мать видятся с дочерью?       — Отец посетил дочь первый раз за полтора года — в больнице. Мать видит дочь редко, так как ребёнок её избегает.       — Спасибо, Мисима-сан, Вы можете сесть. Сёчикара-сан, согласны ли Вы с иском?       — Не согласен. В данный момент я занят серьёзным исследованием и не могу в полной мере уделять внимание дочери, однако мы видимся чаще, чем раз в полтора года. Как минимум, я видел её на Новый год и в её прошлый день рождения.       — Сёцу-сан, согласны ли Вы с иском?       — Категорически не согласна! — голос матери прозвучал громко, резко и излишне эмоционально. Она, похоже, совершенно не пыталась себя контролировать или просто не умела этого. — Я люблю дочь, делаю для неё всё возможное, забочусь о ней, покупаю ей новую одежду, косметику, игрушки.       (Примечательно, что Аи не пользовалась косметикой, а в компьютерные и другие игры не играла лет с десяти. Но матери это было не известно.)       — Я посещала её в больнице, когда у неё было сотрясение, приносила ей фрукты, я ходила на родительские собрания, принимала активнейшее участие в её жизни! Поэтому все обвинения в свой адрес я считаю необоснованными и гипертрофированно преувеличенными!       — Вы работаете?       — Нет, я домохозяйка. В данный момент меня обеспечивает мой гражданский муж.       — Ваш гражданский муж выделяет деньги на содержание Вашей дочери?       — Именно так, Ваша честь. Аи ни в чём не нуждается. У неё всегда есть продукты и новая одежда. Она всегда обута, одета и сыта.       — Как следует из материалов дела, ребёнок проживает в квартире отдельно от родителей, несмотря на юный возраст. Также указывается, что она работала менеджером в хост-клубе, продавала ответы на экзаменах и делала домашние задания за деньги, чтобы заработать. Откуда у, с ваших слов, всем обеспеченного ребёнка появилась такая острая необходимость в самостоятельном заработке? Как вы можете прокомментировать данные обстоятельства?       — Аи всегда была независимой и стремилась как можно скорее сепарироваться. Съём квартиры — просто помощь ей в этом стремлении. К тому же, она жила не одна, а со сводным братом, который помогал ей с домашними обязанностями и регулярно сообщал нам о её самочувствии. Аи просто хотела самостоятельности.       Судья кивнула, давая понять, что эта ветка диалога подошла к логическому концу и пора переходить к новой вехе.       — Суд переходит к допросу свидетелей. Секретарь, пригласите первого свидетеля.       Секретарь удалилась на несколько секунд в так называемую комнату свидетелей и через несколько секунд в дверях появился человек, чью профессию можно было прочесть на лице. Усталый, но внимательный взгляд очертил полукруг по лицам сидящих, и даже прожжённый адвокат почувствовал себя не на своём месте. Это был школьный учитель математики. Он не спеша прошёл за стойку для дачи показаний и встал уверенно, словно только там и было его место, как за преподавательским столом, как у доски с мелом в руке, как над пачкой тетрадей с красной ручкой — он идеально вписался в окружение зала заседаний.       Секретарь объявила:       — На судебное заседание явился свидетель, Макима Куросита, преподаватель математики Средней школы Мита и по совместительству классный руководитель Сёчикара Аи.       Судья кивнула и попросила:       — Представьтесь.       — Я, Макима Куросита, 17 марта 1955 года рождения, являюсь преподавателем средней школы Мита, а также являюсь классным руководителем Сёчикара Аи.       — Понятны ли вам предусмотренные законом последствия дачи ложных показаний в суде?       — Понятны, Ваша честь.       — Пожалуйста, распишитесь.       Куросита-сан подтвердил своё ознакомление с мерами наказания за дачу ложных показаний и вернулся за стойку так же не торопясь, но и не слишком медленно.       — Итак, расскажите всё, что Вам известно по этому делу.       — Я являюсь преподавателем математики Аи уже три года, классное руководство принял только в этом году, и, могу сказать, что Аи — девушка исключительных способностей. Однако она использовала свой ум не по назначению. Она продавала работы, давала списывать контрольные и выполняла домашнее задание за других учеников за денежное вознаграждение, что наводит на мысли о необходимости дополнительного заработка у ребёнка. Что касается родителей, я ни разу не видел её отца в школе, а мать являлась по вызову школы дважды, хотя вызовов было намного больше.       — Есть ли у сторон вопросы к свидетелю?       — Да, Ваша честь, — прокурор поднялась со своего места, держа в руках коричневую папку — ту самую, с надписью «Домашнее насилие». — По какому поводу Сёцу-сан вызывали в школу?       — Оба раза разговор касался поведения Аи в школе. Как я уже сказал, по поводу торговли ответами и заданиями.       — Сколько приблизительно было попыток вызвать Сёцу-сан в школу?       — По меньшей мере — десять.       — Известны ли Вам причины, по которым в остальные разы Сёцу-сан проигнорировала требования явиться в школу? — продолжала задавать вопросы прокурор.       — Она сослалась на высокую занятость по работе.       Судья перевела взгляд на мать девочки и прокомментировала заявление:       — Как нам известно, Сёцу-сан является домохозяйкой и не имеет постоянной занятости, в связи с чем имела возможность прийти в школу. Сёцу-сан, можете ли Вы как-либо объяснить, почему не явились в школу по требованию преподавателей Вашей дочери?       Женщина встала с места. На её лбу блестели капли пота. Страшная жара в помещении или нервозность были тому причиной — до конца не ясно, но руки её точно дрожали от возмущения.       — Да, Ваша честь, я не явилась в школу, но были ли вообще основания меня вызывать? У Аи всегда была отличная успеваемость, а за дисциплинарные нарушения из школы не выгоняют и даже не отстраняют от занятий! Она же не украла эти ответы, она сама всё решила и честно продала свой труд менее успевающим ученикам. Я не считаю это проблемой!       Судья только кивнула. По её лицу невозможно было понять, какого мнения она была о прозвучавшем высказывании.       — Куросита-сенсей, Цукаси-сан, можете продолжать.       Прокурор кивнула и снова поднялась с места, чтобы задать следующий вопрос. Её лоб тоже слегка блестел от пота, в помещении стояла страшная духота и даже открытое окно не спасало — ни единого ветерочка на улице, полный штиль.       — Не могли бы Вы прокомментировать психо-эмоциональное и физическое состояние Аи, Куросита-сенсей?       — Что касается физического и эмоционального состояния девочки, не могу судить точно. Она всегда, на мой взгляд, была излишне худа и мала для своего возраста. Она не ходила в столовую вместе с одноклассниками, не гуляла с подругами, не общалась в компаниях на переменах. Она пользовалась популярностью, но ни с кем не сближалась и всё время была одна. Я бы сказал, основываясь на своем тридцатилетнем опыте, у неё наблюдаются некоторые проблемы с социализацией. На контакт с учителями не шла, хотя, насколько мне известно, не только я, но и другие учителя пытались с ней поговорить о её будущем. Несмотря на отличные оценки, девочка, по всей видимости, не планирует строить карьеру и вообще не видит своей жизни дальше нескольких месяцев. Живёт одним днём, всегда напряжённая и чем-то обеспокоенная, словно помимо учёбы у неё всегда есть проблемы поважнее. На мой взгляд, ребёнок не чувствует себя в безопасности. Также мне известно, что Аи зачастую задерживалась в школе допоздна, она уходила последняя, когда все остальные учащиеся давно покинули школу и вернулись домой к семьям. Из чего делаю вывод, что девочка не стремилась возвращаться домой в целом.       — Известно ли Вам, всегда ли у Аи были «проблемы с социализацией», как Вы выразились?       — Насколько мне известно, нет. В материалах дела должна быть её характеристика из младшей школы, написанная её классным руководителем. Я, как её классный руководитель, ознакомился с ней. Согласно этому документу, в начальных классах Аи была чрезвычайно активной и общительной девочкой, имела много друзей и прекрасно вливалась в коллектив. Перемены произошли именно в средней школы ввиду обстоятельств, которые мне неизвестны.       В зале нечем было дышать. Воздух стоял густой, вязкий, как расплавленная резина, и пах он тоже неприятно. С каждой минутой становилось только хуже: пот хлюпал под подмышками, рубашки прилипали к спинам, а головы тяжелели, будто их набили мокрой глиной. Но учитель стоял прямо и уверенно, словно на него одного вся эта жара не распространялась.       — Ещё вопросы к свидетелю?       — Да, Ваша честь, — продолжила прокурор. — Как ребёнок относится к отцу?       — Ни разу не слышал, чтобы Аи упоминала его.       — Как ребёнок относится к матери?       — Скорее негативно. На сообщение, что мать будет вызвана в школу и проинформировала о её поведении, отвечала, что матери всё равно и она не будет заниматься проблемами дочери.       — Сёцу-сан, Вы согласны с показаниями свидетеля?       — Нет. Моя дочь не могла такого сказать!       — Сёчикара-сан, Вы согласны с показаниями свидетеля?       — Согласен, возражений не имею.       — Есть ли вопросы к свидетелю у присутствующих в зале?       Адвокат Ватанаби поднялся с места. Он не спешил. Поправил запонки. Улыбнулся уголками губ — вежливо и учтиво. В его движениях не было агрессии, только абсолютная уверенность человека, который делал это сотни раз.       — Да, Ваша честь, вопросы есть. Куросита-сенсей, Вы сказали, что у девочки проблемы с социализацией. Однако также Вы упомянули, что девочка пользуется популярностью у ровесников. Не говорит ли это о том, что она, наоборот, хорошо вливалась в общество сверстников?       — Я подразумевал именно отсутствие близких связей. У девочки явные проблемы с доверием.       — Куросита-сан, у Вас есть образование психолога?       — Нет, такого образования я не имею.       — Тогда как Вы можете выносить заключение о психическом состоянии подопечной, не имея соответствующего образования?       — Я основываюсь на своём тридцатилетнем опыте работы с детьми. В университете я в том числе изучал детскую психологию и могу сделать некоторые выводы о состоянии ребёнка, просто наблюдая за ним.       — Однако это лишь Ваши догадки.       Адвокат взял в руки папку с заметками по речи свидетеля и перелистнул лист. Прочитал несколько строк, отложил папку и продолжил:       — Куросита-сан, вы сказали, что Аи задерживалась в школе допоздна. Вы говорили с ней об этом? Пытались выяснить причину?       — Я спрашивал много раз. Иногда она отвечала, чаще игнорировала. Но те разы, когда она отвечала, причины остаться в школу звучали как «есть дела» или «не хочется домой».       — «Не хочется домой» — это прямая цитата?       — Да.       — И после этих слов вы не позвонили родителям? Не сообщили, что их дочь не хочет возвращаться домой?       — Я… я не придал этому значения. Подростки часто говорят что-то подобное. Многие из них стараются отстраниться и сепарироваться от родителей как можно скорее. Я списывал это на подростковое бунтарство.       — То есть, когда девочка говорит «не хочется домой» — вы не видите в этом проблемы. Но когда суд спрашивает вас о её состоянии — вы говорите, что она «не чувствует себя в безопасности». Не кажется ли вам, что вы противоречите сами себе?       Учитель замешкался и несколько секунд в зале стояла тишина. Только шум крови, прилившей от жары к раскрасневшимся головам присутствующих, звучал в ушах.       — Возможно. Я не идеальный учитель. Моя задача — учить, а не играть в детектива.       — Никто не идеален, Куросита-сан. Но мы здесь для того, чтобы установить факты, а не чувства. Вы говорите о «тридцатилетнем опыте», но за тридцать лет Вы хотя бы раз обратились в опеку? Хотя бы раз заподозрили домашнее насилие достаточно серьёзно, чтобы принять меры?       — Я обращался. Дважды. По другим ученикам.       — Но не по случаю Аи Сёчикара. Почему?       — Потому что её случай не казался мне серьёзным. Она всегда хорошо одевалась, её форма выглядела отлично, она не была агрессивна и не появлялась в школе в синяках (во всяком случае, я их не видел), не прогуливала занятия и в целом была образцовой ученицей. Она не была похожа на проблемных ребят, с которыми я раньше имел дело, поэтому я решил не вмешиваться.       — Вы не вмешались тогда, потому что не сочли это необходимым. Решили, что случай несерьёзный. И теперь вы хотите, чтобы суд поверил, что её родители — чудовища, потому что они… сделали что? Потому что не приходили по вызову в школу?       Учитель молчит.       — Я ничего не хочу. Я просто рассказал то, что знал.       — Вопросов больше нет, Ваша честь, — адвокат закончил допрос и вернулся на своё место.       — Спасибо, Куросита-сенсей, можете быть свободны.       Школьный учитель осмотрел ещё раз судью, секретаря, всех присутствующих, глубоко поклонился и удалился, оставив за собой неоднозначное впечатление начала чего-то необратимого.       Как только дверь за ним захлопнулась, судья попросила пригласить следующего свидетеля. В зал вошла невысокая женщина лет сорока с короткой прической «пикси», совершенно без макияжа, так что под глазами отчётливо виднелись тёмные круги от постоянных ночных смен. Как и в прошлый раз, судья потребовала свидетеля представиться.       — Наоми Хиругами, врач-невролог городской больницы Кэйко при национальном исследовательском институте здоровья детей. Являюсь специалистом в области нейромедицины, в данном деле выступаю как лечащий врач Сёчикара Аи после её поступления в нашу клинику.       Как и в прошлый раз, допрос свидетеля начала сторона обвинения. Прокурор поднялась с места, ещё раз мельком взглянув на лист с заготовленными вопросами.       — Хиругами-сан, не могли бы Вы рассказать, с какими травмами Сёчикара Аи поступила под Ваше наблюдение?       — В отделение неврологии Аи была переведена после перенесённой операции на зрительном нерве. Был зафиксирован отёк мозга, неврит зрительного нерва, множественные гематомы по всему телу разной степени давности. После дальнейшего осмотра и сбора анамнеза мы обнаружили, что недавно имела место быть черепно-мозговая травма, сотрясение второй степени, с которым, по словам самой девочки, она поступила в больницу при университете Токайдо в середине мая и была выписана через полторы недели. Опять же, со слов девочки, травма была получена после удара битой. Удар пришёлся по теменной области с левой стороны, повредил кору мозга, но не целостность черепа. На момент поступления к нам состояние было критическим, из-за осложнений, развившихся после сотрясения мозга и игнорирования рекомендаций врачей, был риск полной слепоты.       — Вы сказали «множественные гематомы разной степени давности». Что это означает с медицинской точки зрения?       — Это означает, что травмы наносились неоднократно в течение длительного времени. Одни гематомы были свежими — несколько дней, другие — застарелыми, недельной и более давности. Тело пациентки было покрыто синяками различного цвета — от багрово-фиолетовых до жёлто-зелёных, что указывает на разные сроки их получения.       — Вы можете определить происхождение этих травм?       — Как врач, но не криминалист, я могу сказать, что характер травм — удары по голове, лицу, туловищу, верхним и нижним конечностям — не соответствует типичным бытовым травмам или падениям. Отсутствие переломов, характерных для падений с высоты, и наличие множественных симметричных гематом на руках и ногах наводит на мысли о систематическом физическом воздействии.       — Доктор, вы упомянули, что Аи сообщила вам о травме, полученной в мае. Как она описывала те обстоятельства?       — Она сказала, что её ударили битой по голове. На вопрос, кто и почему, ответила, что попала в неудачное место не в то время. От дальнейших расспросов отказалась. Создавалось впечатление, что она сознательно уходит от темы и не хочет обсуждать детали.       — Вы сообщили о своих наблюдениях в полицию или органы опеки?       — Да. В соответствии с законом, при выявлении признаков насилия в отношении несовершеннолетнего, я направила уведомление в службу защиты детей. Насколько мне известно, именно после этого была инициирована проверка.       — Спасибо, доктор Хиругами. Вопросов больше нет.       Прокурор садится, передавая эстафетную палочку допроса стороне защиты. Адвокат Ватанаби поднялся с мест, на этот раз поправляя манжеты.       — Доктор Хиругами, вы сказали, что Аи сообщила вам о травме от удара битой. Она назвала имя того, кто её ударил?       — Нет.       — То есть она не обвиняла ни родителей, ни кого-либо ещё?       — Это так. Однако подобная травма не могла быть получена самостоятельно. Исключено, что она нанесла её себе по неосторожности или случайно.       — Это Ваше экспертное заключение или только предположение?       — Это моё экспертное мнение.       — Хорошо, — похоже, он ожидал другого ответа, но заставшая на лице полу-улыбка не дала сбоя и осталась всё там же. — Вы также сказали, что гематомы могли быть результатом «систематического физического воздействия». Но теоретически они могли быть получены и в уличных драках, и в результате занятий спортом, и при других обстоятельствах?       — Расположение травм не соответствует ни одному спорту, который я знаю. Хотя состояние её мозга больше похоже на мозг боксёра лет тридцати. Старые и новые гематомы были везде от ног до плечей и спины. Теоретически, она могла получить их во время драки, но обращаю ваше внимание на то, что Аи — миниатюрная девочка, она отличается хорошей физической формой, но критически мала для уличных драк. С весом 42 килограмма принимать участие в каких-либо потасовках затруднительно.       — Не будем судить о вероятностях. Как упоминалось уже в этом зале, Аи была склонна к безрассудным нарушению правил в школе и игнорированию разумных замечаний со стороны учителей. Мы не можем быть уверены, что участие в драках не было для неё таким же развлечением, как продажа ответов в школе.       — И тем не менее, — врач ответила прежде, чем Ватанаби задал следующий вопрос, — я нахожу подобный расклад маловероятным. Полученные травмы говорят о систематическом физическом насилии и соответствуют тем, которые зачастую получают жертвы домашнего насилия.       — «Маловероятно» не значит «невозможно», — явно недовольный тем, что его перебили, адвокат нацепил на лицо улыбку пошире, демонстративно перелистнул страницу в папке и перешёл к следующему вопросу. — Вы направили уведомление в службу защиты детей. Это ваша обязанность. Но Вы не знаете, были ли родители осведомлены о травмах дочери. Вы не спрашивали их об этом?       — Я не общалась с родителями напрямую, поскольку на время разбирательства доступ родителей к дочери был ограничен. Я не имела удовольствия пообщаться ни с одним из них.       — То есть вы делаете выводы о семейной ситуации, даже не побеседовав с родителями?       — Я делаю выводы о состоянии здоровья ребёнка. А оно было ужасным. Пятнадцатилетняя девочка с энцефалопатией боксёров — это не результат несчастного случая. Это результат долгого, систематического насилия. Кто его совершал — пусть разбирается суд. Но то, что оно было и есть — медицинский факт.       — Вопросов больше нет.       Судья обратилась ко врачу:       — Можете объяснить, что Вы подразумеваете под «энцефалопатией боксёров»? Как проявляется этот синдром или заболевание?       — Конечно, Ваша честь. Энцефалопатия боксёров — или, если использовать медицинский термин, хроническая травматическая энцефалопатия — это дегенеративное заболевание головного мозга, вызванное многократными повторяющимися ударами по голове. Обычно оно диагностируется у профессиональных боксёров после многих лет карьеры, у американских футболистов, хоккеистов — у тех, чья профессия связана с постоянными сотрясениями. Проявляется оно постепенно: нарушения памяти, снижение концентрации, проблемы с координацией, перепады настроения, депрессия, в конечном счёте — слабоумие. У профессиональных спортсменов первые симптомы могут появиться после сорока, пятидесяти лет. Иногда раньше — если карьера была особенно травматичной. Аи Сёчикара — не боксёр, не футболист и не хоккеист. Ей пятнадцать лет, и у неё уже есть клинические проявления этого заболевания.       — Какие признаки?       — Нарушение фокусировки взгляда, проблемы с вестибулярным аппаратом (головокружения, трудности с удержанием равновесия), хронические головные боли. Пациентка не осознаёт угрозы своему здоровью — это тоже симптом. Мозг, который привык к травмам, перестаёт их регистрировать как опасность.       — Доктор Хиругами, совместимо ли состояние Аи с тем, что она якобы «сама участвовала в драках» или «получала травмы случайно»?       — Нет. Такая степень поражения мозга — результат систематического, целенаправленного воздействия. Кто-то бил её по голове. Многократно. В течение длительного времени.       — Ещё вопросы? — судья посмотрела на прокурора, затем на адвоката. Последний снова поднялся из-за стола.       — Доктор Хиругами, вы сказали, что Аи могла не осознавать угрозы своему здоровью. Это психиатрический диагноз?       — Это неврологическое наблюдение. Но да, для точного диагноза нужен психиатр или клинический психолог.       — Спасибо, Хиругами-сан. Вопросов больше нет.       Хиругами глубоко поклонилась перед судом и удалилась.       По старой схеме судья потребовала пригласить следующего свидетеля. Секретарь огласила имя:       — Сонг Су Фусимеги.