Отношения тело/хранитель

      — Да брось, Бак, не принимай близко к сердцу. Богачи — они все с придурью.

***

      — Подерись с кем-нибудь.       С придурью — это ещё мягко сказано, Сэм.       Сначала Баки кажется, что ему послышалось. Ему хочется верить в то, что ему послышалось. Он косит глаза на пересыпанное родинками острое лицо, на потемневшие карие глаза.       — Чего?       — Подерись, — совершенно спокойно повторяет микробарон, небрежно махнув ладонью в сторону толпы, — тебе же хочется. У тебя внутри это напряжение сидит, потому что ты не даёшь выхода желанию выпустить пар. Подерись, окажи себе услугу. Здесь на кого из мужиков ни глянь, на которых костюма нет — одни отморозки, стыдиться нечего. Посетители только спасибо скажут за зрелище.       — На вас вон тоже костюма нет.       — А я и не "мужик", — с улыбкой микробарон пожимает плечами, — я junger Mann.       Даже здесь, в более "аристократичной" части «Мадрипура», он всё ещё не выглядит правильно. В нём всё, на что ни погляди, слишком правильно неправильное. Одежда вся — по его худому плечу, явно шилась индивидуально и за такие деньги, что если все шмотки Баки собрать и свалить в кучу, вряд ли они будут стоить и половину. Чего один воротничок из натурального меха стоит. Длинное приталенное пальто из плотной ткани, невозможно классические туфли, хоть и на небольшом каблуке, чёрная-пречёрная водолазка без единого катышка. Матовые, сука, велюровые перчатки, откуда он это слово вообще помнит? Кажется, какая-то девушка Баки, ещё до войны, такие носила.       При этом всём этот засранец умудряется не выглядеть вычурно. Только штаны слишком узкие, выбиваются — но сейчас все эти богатые мальчишки так ходят, наверное.       Баки не то, чтобы на богатых мальчишек слегка за двадцать раньше засматривался.       Блядство.       — Не собираюсь я драться, — с тихим, сдавленным правда выдохом цедит Баки, кося взглядом на толпу мужиков у бара, — я знаете ли, навоевался. Отдохнуть хочется.       Микробарон смеётся, прикрывая рот тыльной стороной своей узкой, как у девчонки, ладони. Аристократия сраная. Смеётся, он вообще постоянно смеётся, Баки раздражается из-за этого, но молчит. Что скажет? Ему за охрану этой тушки платят. Каждый, между прочим, день — это было единственное его условие, но барон-отец согласился быстро и просто. Баки даже не успел вывалить аргументацию, которую честно успел подготовить.       — Можешь сколько угодно упираться и упрямиться, Джеймс, только по тебе всё равно всё видно. Только подтверждает то, что вернулся ты не то, чтобы давно. Тебя не отпускает. У тебя плохо с управлением гневом. Готов поспорить, что с психотерапевтом ты не в ладах — скорее всего из-за того, что это женщина.       — Хватит, пожалуйста, будьте так добры, — не просит — советует ему Баки, вежливо-натянуто улыбаясь, и микробарон одаривает его в ответ улыбкой одновременно приторной и... Нет, Баки не понимает, что в ней ещё. Опасное что-то. Ядовитое. Чёрт его разберёт, что у него с настроением сегодня, по нему хер поймёшь, только пьёт больше обычного, мешает всё подряд. Вот, небось, оттого и даёт советы свои долбанутые. В голову лезет — опять.       У Баки уже ощущение, что ещё немного и он мозгом будет чувствовать все чужие прикосновения, настолько часто микробарон вторгается в его личное пространство — пускай и только словами, зато как метко.       «Расслабься, мужик. Всё не так уж и плохо, ну? Если тебя это так бесит, перестань с ним разговаривать совсем. В конце концов, это просто отношения тело-хранитель. Не хочешь, чтобы это во что-то другое перерастало — оно и не будет ничем. Представь, что ты охранник в музее, а мальчишка этот твой — дорогая бирюлька. Моментально легче станет.»       Баки крутит слова Сэма мантрой в голове, пока этот самый мальчишка просит его сесть рядом и подвигает ему бокал виски. Баки какое-то время медлит, брови хмурит, и в голове всё ещё мысль, что он, вообще, на работе, но потом он забивает — опрокидывает в себя всё содержимое разом.       Просто отношения тело-хранитель, так? Он — хранитель. Охранник. Рядом — тело. Бирюлька. Экспонат без стеклянного бронированного шара, который, иногда кажется, ему бы не помешал.       С подогревом.       Блядство.       Когда на острое плечо микробарона опускается грубая ладонь какого-то полутрезвого ублюдка, Баки действует прежде мыслей: цепляется пальцами и выворачивает с такой силой, что упырь хрипит болезненно в голосину.       Последнее, что он видит до точки невозврата — довольную улыбку на тонких губах.

***

      Есть в грубой физической силе что-то невероятно притягательное и сексуальное.       Джеймс впечатывает рожу бугая в барную стойку со всей дури и, кажется, ломает ему этим самым нос, а Гельмут оторвать от него взгляда не может — смотрит жадно-жадно, затаив дыхание.       Отец ему говорил, что Джеймс хорош, даже без одной руки хорош до скрежета чужих зубов, но, честно, Гельмут не ожидал, что испытает настолько сильный восторг при включении этой машины, которую в отряде сослуживцы звали "зимним солдатом".       Чего ему стоило повозиться с нужными архивами, защиты у которых — с гулькин нос?       «Что делаешь?»       Бояна оперлась локтями о его плечи и заглянула в экран ноутбука, разглядывая фотографию, с которой своими чистыми и светлыми синими глазами, почти такими же светлыми, как у неё самой, на них смотрел сержант Барнс.       Она, кажется, стушевалась и покраснела, а Гельмуту только и осталось, что снисходительно улыбнуться.       «Красивый, да? Это до войны.»       «Красивый...»       Красивый. Ногой, вон, по чужому животу, и лысый парень валится на кофейный столик с грохотом, а дама в углу тихо взвизгивает, когда к её ногам валится два метра бессознательной туши.       Гельмут делает охране короткий жест ладонью — не мешайте. Его слушаются, потому что все прекрасно знают, кто он такой, а он смотрит во все глаза.       Как Джеймс, должно быть, орудовал обеими руками, если с одной он справлялся вот настолько хорошо?       Когда на стойку летят окровавленные выбитые зубы, Гельмут поднимается, идёт медленно и вальяжно — пока дерущихся окружает толпа, но никто больше не пытается к Джеймсу сунуться. Страшно.       Гельмуту не страшно. Гельмут проскальзывает ладонью по чужой спине, по грубой битумной коже его куртки, и мурлычет под ухом:       — Отлично, солдат. Ему хватит. Отпусти.       Джеймс отпускает. У него грудь вздымается резко и часто, он кидает на него взгляд — чистая, ничем не замутнённая ярость, хватает его за шкирку и тащит с чужих глаз; Гельмуту только с улыбкой остаётся помахать случайным зрителям.       Как он доволен — словами не описать.       — Ты маленькая манипулятивная сука, — шипит Джеймс сквозь зубы, дышит тяжело, а его пальцы так крепко сжимаются на горле, что у Гельмута голова идёт кругом. Он с глухим грохотом вжимает его в стену, и как это, чёрт возьми, шикарно.       Над головами в тёмном тупиковом коридоре — одна единственная длинная неоновая лампа. Голубой свет неровно отражается, бликует от металлических вставок на плечиках куртки.       — Ты соображаешь так медленно, Джеймс, — не голос — хрип. Гельмут дрожит. Гельмут — напряжённая тетива, перетяни её — лопнет. А губы всё равно улыбаются ошалело.       — Доволен? Сука, доволен? Я, блядь, терплю тебя, терплю...       — Давай я тебе помогу немного? Но сначала ты мне.       Возбуждение скручивает живот с такой силой, будто бы это впервые. Он облизывается лихорадочно, рот разевает — лишь бы ещё немного воздуха ухватить. Перед глазами пляшут разноцветные искры, за ними чужое лицо, злое и безумно красивое, а ещё до дрожи живые глаза. Смотрят — не понимают.       Гельмут смеётся, насколько ему это позволяет передавленное горло. Тронуть хочется до дрожи, но он не трогает.       — Сожмёшь посильнее, я кончу, а потом мы разберёмся с тем, что творится у тебя в штанах.

***

      Баки замирает. Каменеет. Из жизни выпадает, пытаясь осознать смысл сказанных слов. Потом, сильнее стиснув тонкую шею на пробу, в ответ получает в подтверждение чужих слов хриплый стон, тихий, будто бы совершенно интимный, не для его ушей точно. Баки смотрит вниз — блядские узкие штаны под кожу ведь ничего не прячут.       Как и его собственные джинсы.       Вот тут он пальцы разжимает, а микробарон валится на пол, дышит тяжело, смотрит — глаза-омуты блестят двумя дырами с белого лица. Баки делает шаг назад и охуевает.       Вообще-то, он считал, что либидо у него отвалилось окончательно и бесповоротно где-то в тот же момент, как он осознал невозможность носить протез.       А теперь он, сука, стоит, и у него стоит тоже, до боли крепко, на невыносимо наглого мальчишку-извращенца, чуть ли не трясшегося секунду назад у него в руке от собачьего кайфа.       Дожил. Всё, блядь. Финишная прямая.       Микробарон смотрит на его, судя по всему, обалдевшее от осознания лицо, и хохочет хрипло, оттягивая ворот водолазки и шею потирая. Она у него тоже белая. В темнеющих следах от его, Баки, пальцев.       — Что, в первый раз понимаешь, что к мужчинам тянет? У тебя такой экзистенциальный кризис в глазах, что смешно — не могу. Само очарование. Знаешь, тут есть...       — Заткнись, — это не просьба, уже даже не совет, а настоящий приказ — сквозь сцепленные от злобы зубы. Возбуждение не унимается, тянет в паху, в животе, в груди, в каждом нерве напряжённого и разогретого дракой тела, и хочется заткнуть паршивцу рот, который, нет, ну вы посмотрите, он снова открывает!       — Да брось.       Сэм тоже так говорит. Брось, Бак. Это просто работа, Бак. Всё не так уж и плохо, Бак.       — Сиди здесь, — приказывает, наконец, Баки, и микробарон, посмеиваясь, поднимает ладони, — денешься куда-нибудь — найду придушу так, что тебе не до смеха и тупых подкатов будет.       — Верю-верю, — хрипит весело мелкий засранец, прикрывая глаза и упираясь затылком в стену.       Нужно умыться, точно. Холодной водой. Желательно при этом придушить и себя самого тоже.       Холод помогает мало. Баки смотрит в глаза своему отражению, чертыхается себе под нос и костяшки от кафель разбивает, чтобы хоть как-то себя отрезвить, но у него перед глазами — бледное лицо, разомкнутые губы. В ушах звенит неосторожный тихий стон. Баки смотрит на свою ширинку и шипит сквозь зубы короткое "предатель", а после запирается в самой дальней кабинке.       Как оказывается, ничего у него не отвалилось.       Только когда он возвращается, микробарона и след простыл.

***

      — И что ты решил? Пойдёшь за помощью к его папаше?       Баки просто мрачно ухмыляется. Нет, Сэм, нет. Он переубивает всех тех мудаков, которым в голову пришло, что выкрасть мелкого ублюдка у него из-под носа — хорошая идея, а потом — его самого. Возможно, в конце и себя тоже.       Или, как вариант, вытрахает из Хеля душу — свою-то он потерял уже давным-давно.