Отношения тело/хранитель

      — Ничего себе ты погорел-то на работе, Брок.       Лицо в ожогах ещё больше себя уродует, скалясь в улыбке. Тычок тяжелого кулака в солнечное сплетение Гельмут терпит стоически, кашляет сдавленно, а потом даже смеётся в эти злые глаза — насколько хватает дыхания.       Брок Рамлоу был из тех людей, которым весь мир дай — а им всё равно будет мало, они смотрят себе под ноги и видят небо.       Он показывал своё превосходство, даже занимая себя чужими грязными делами, и Гельмут запомнил его хитрым, алчным и самодовольным. Он работал на его отца года два, а потом ушёл в свободное плаванье — теперь во всей красе можно было лицезреть, к чему оно его привело. На коже ни единого живого места, а взгляд стал только злее.       Ещё, Гельмут помнит, у него на спине огромная татуировка с черепом и щупальцами, оплетающими его плечи вплоть до локтей.       — Если не заткнёшься, — Брок стискивает его подбородок и дергает грубо наверх, заставляя в глаза смотреть, — я забью хуй на то, что обещал выдать тебя нетронутым, и твоему оловянному солдатику придётся собирать тебя по частям. Некоторые, вероятно, отскабливать от стен.       Глаза у него карие, прозрачно-янтарные, они могли бы быть красивыми, но это Брок Рамлоу.       — О, — умилённо вздыхает Гельмут, смотрит — и без намёка на страх. Таких людей нечего бояться. Их только пожалеть и остаётся, — ты знаешь эту сказку. Я-то думал, твои литературные предпочтения заканчиваются на изучении этикетки дешёвого пойла, которым от тебя что тогда воняло, что сейчас. Ну, серьёзно, Брок, у тебя же, вроде, деньги водятся, а пьёшь такую дрянь... Schrecklich.       — Ты хоть иногда молчишь? — сквозь зубы интересуется Брок. Глаза Гельмута в тусклом свете электрических ламп поблёскивают, и он в ответ лишь фыркает:       — Бывает, но ты, знаешь ли, восхитительный собеседник, а я всё ещё слегка нетрезв. Скажи честно, стоило оно того? Мог бы уйти из «ГИДРЫ» и работать на моего отца, как он тебе и предлагал. Неужели тебе за нас заплатили больше, чем мы тебе? Что из элитного цепного пса, я бы тебя назвал, м-м, доберманом, ты превратился в бешеную дворнягу, которая уже не знает, куда себя деть.       Из груди Брока доносится тихий утробный рык. Гельмут улыбается шире.       Эти извечные собачьи сравнения.       — Опустился до киднеппинга и требования выкупа. Смешно, Брок. Стыдно. Бедолага, тебя только пожа-...       Удар приходится на нос, что-то трещит, лопается кожа. Лицо заливает кровью, а стул не удерживает силы удара и вместе с ним летит на пол. Впивается в запястья пластик кабельной стяжки, которой ему перетянули руки за спиной.       А Гельмут хрипло смеётся, растягиваясь на холодном грязном полу.       — Само очарование, как и всегда. Что, ещё ногой добавишь? Чтобы уж точно показать, что от бешенства не прививали?       Брок одним движением вытягивает из кобуры на бедре красотку-беретту и, сгребая его за ворот водолазки, грубо усаживает, с силой тычет ей Гельмуту в губы, чтобы тот наконец заткнулся. Гельмут смотрит на него, скептически приподняв брови, Брок злится, давит крепче — и, чтобы он не поломал ему зубы, рот приходится открыть.       Холодный металл с привкусом оружейной смазки безжалостно царапает нежное нёбо.       — Затолкал бы тебе в глотку член, да рот у тебя больно грязный, подцеплю чего.       Дуло входит глубже, Гельмут давится, и тогда Брок резким движением его выдёргивает. Гельмут кашляет. Потом, поджимая влажные от крови и слюны губы, скромно уточняет:       — А не потому, ты просто побоялся, что я тебе его откушу? Если бы хотел меня напугать, не вытащил бы обойму.       — Если бы я не вытащил обойму, — цедит Брок, — твои мозги бы уже давно разукрасили тут пол.       Гельмут усмехается кривовато. В горле саднит.       — Справедливо.

***

      — Так у нас есть план?       План был у Баки. Для него одного, только вот Сэм настоял, привязался, и, пораскинув мозгами, Баки решил, что лишняя пара рук — ха-ха, шутки про руки, как смешно, Бак — на таком вот импровизированном и невероятно важном задании ему не помешает. Сначала он, конечно, заупрямился. Скалиться начал, рычать, потому что лезть к людям, которые раньше работали на ныне почившего полковника Александра Пирса — это вам не сходить в сауну с закадычными друзьями. Организация наёмников «ГИДРА», которой тот руководил в свои лучшие годы, прославилась тем, что бралась за всё, лишь бы платили: Баки вон, например, помнил некоторых ещё из Афганистана. Работали вместе с террористами, сукины дети.       — Бак?       Баки моргает. Конечно, план есть.       Забрать микробарона.       — Ну, давай, чисто гипотетически...       — О, нет, — Сэм глаза закатывает, большим и указательным пальцем потирая переносицу, — я тебя ненавижу.

***

      — У тебя тут, знаешь, почти мило. Мне начинает нравиться.       Брок расхаживает по импровизированной камере от стены к стене, и Гельмут следит за ним взглядом. Стул у него отобрали. Изверги. Он мёрзнет жутко.       — А мне пальто не вернут? Озяб. Веома хладно. Сниму одну звезду за отсутствие отопления.       Брок, кажется, хочет его удавить.       — Полиглот херов.       Пальто с него содрали ещё в «Мадрипуре», потому что по стоячему меховому воротнику его узнавали моментально, а ещё совершенно некрасиво натянули на голову холщовый мешок — не пакет, и на том спасибо.       — Ты знаешь Джеймса, да? — судя по тени удивления, скользнувшей по мрачному лицу Брока, Гельмут попадает в точку, — ты же не просто так стал тут референсами раскидываться, ты точно знаешь, что он солдат. Откуда? «ГИДРА»? Боже, только не говори, что вы в Афганистане познакомились. Даже для тебя это чересчур.       Брок гипнотизирует стену. Гельмута от холода начинает мелко потряхивать, он подтягивает к себе ноги, сгибая в коленях, каблуками упирается в пол, а торсом вперёд подаётся — чтобы грудью в ляжки вжаться. Хоть немного потеплее будет.       — Хотя, это объяснит твои ожоги. Всё ещё думаешь, что продавать доверие моего отца было хорошей идеей? А моё доверие, Брок?       Брок медленно подходит к нему и присаживается на корточки напротив. В глаза смотрит, а Гельмут разглядывает вязь шрамов на его скулах. Это было больно, очень и очень больно.       — Пялиться прекращай.       — А ты ломать комедию, — резко обрывает его Гельмут, — похищения, выкуп. Мишура. Я не дурак, Брок.       — Я знаю, — его лицо надламывается кривой ухмылкой, — не представляешь, какую смесь эмоций я буду испытывать, когда дойдёт очередь до тебя. Придушу так, как ты любишь. Только до смерти. Зато какой восторг, ты бы оценил, если бы наблюдал со стороны. Погрущу потом пару дней, или, может, недельку, а потом с чистой совестью укачу жить на юга.       Гельмут кривит губы.       — Но сначала сам полюбуюсь твоим лицом, когда при тебе выпущу твоему солдатику кишки.       — Ты так наивно полагаешь, что мне не всё равно.       — О, — тут улыбка на грубом лице становится шире, — я прекрасно знаю, что тебе не всё равно, Хель. Это забавнее всего, это приятнее всего — потому что ты ненавидишь, когда тебя начинают читать. Только прокололся ты сам.       — Как некрасиво пользоваться тем, что юноша пьян. Изгубићеш, Брок. Умрећеш овде.       Брок молчит, скользя взглядом по его разбитому лицу, а потом крепко так добавляет ещё, прямо по едва ли переставшему кровить носу. Гельмут валится на спину со сдавленным хрипом.       — Посмотрим.

***

      Баки их лица помнит — смазано, но помнит.       Первого он снимает через окно, его тело нелепо-неловко дёргается и валится на пол с глухим стуком. Так валятся сбитые манекены, только под ними не растекается ненавистный и до боли знакомый багрянец. Баки готов поклясться, что ярче запаха и вкуса крови он не помнит ничего на свете — даже лица самых дорогих людей.       Потому что Джеймс Бьюкенен Барнс никогда с войны не возвращался — он на ней погиб. Она сожрала его с потрохами и отказалась отдавать кости, чтобы их могли с почестями похоронить.       Сэм движется рядом верной тенью — там, в Афганистане, они никогда не были напарниками, но навык брал своё.       Баки думает, что война, неверное, никого не отпускает, никогда — даже таких светлых людей, как Сэм Уилсон.       — Мне кажется, они нас не ждали.       — Не кажется.       Короткий крепкий удар, Сэм тянет тело за ноги под стол, и Баки, честно, перед ним стыдно: такие светлые люди, как Сэм Уилсон, ни за что и никогда не должны снова сталкиваться с кошмарами наяву. Баки сам ведь привык, у Баки кошмар — каждая ночь, и жаркий стыд скребётся под кожей, но он понимает — сейчас не время. А ещё понимает, что на месте Сэма поступил бы точно так же.       Не отпускает война. Не верьте тем, кто говорит обратное.       Наверное, умирать со словами "какого хуя" на губах — не самый лучший способ. Баки помнит, как однажды, ещё совсем мальчишками, юными и полными веры в благое дело, они со Стивом обсуждали, какой была бы их последняя фраза, финальный аккорд жизни, если они вдруг попадут по-настоящему.       Баки плохо помнил, что они друг другу назвали. Помнил только, что пообещал Стиву быть рядом до конца.       Обещания не сдержал.       В одном из т-образных коридоров они расходятся в разные стороны, и Баки зверем чует, что пошёл туда, куда нужно.       Вшивая трёхлапая псина внутри не ошибается, нюх ещё не отшибло.       — Ба! Какие люди. А мы гостей не ждали. Ты, знаешь ли, немного нам помешал, солдатик, — Баки видит, как грубые пальцы Брока Рамлоу       О, да, Брока Рамлоу, подонка, он помнит хорошо — вплоть до имени и цвета глаз. Брок Рамлоу был главой отряда карателей.       Брок Рамлоу — тяжёлые кулаки, острый металл.       Брок Рамлоу — высокое напряжение.       сгребают русые с едва заметной рыжиной волосы, и Баки чувствует, как в груди занимается ярость. Кровь капает с подбородка, теряясь на влажной темноте водолазки, у микробарона дрожат ресницы, потому что ему больно.       Ему, блядь, больно.       А ещё у него дуло к виску прижато, и Баки замирает в дверях, напряжённый, готовый рвануть.       Искра внутри — опасно быстро ползёт по дорожке к пороховым бочкам.       Рамлоу тянет за волосы выше и заставляет микробарона подняться вместе с собой — того пошатывает.       — Что бы он тебе ни сказал, не ведись на провокации, Джеймс, — хрипло просит его голос, который должен быть мягким, бесячим, воркующим, но только, сука, не таким — и Баки крепче перехватывает рукоять ножа, который он держит за спиной.       Он понимает, что готов в любой момент сорваться.       Потому что имя Джеймс больше не тянет официозом и неискренностью.       — Удивительно, мы так хорошо прожарили тебе мозги, а ты ещё умудряешься срывать нам планы, Барнс, — Рамлоу перехватывает микробарона поперёк живота, заслоняет им себя — живой щит. Мерзкая тактика.       — Мозг прожарили мне, а соображаешь хуёво ты.       — Ты почти меня задел. Полай ещё.       — Гав, — лицо Баки кривится в ухмылке. Рамлоу в недоумении и закипающей злости щурится.       Срабатывает. Микробарон цепляется пальцами за обвес на поясе Рамлоу, подтягивается, и каблуком бьёт по чужому колену. Может, не настолько больно, но достаточно, чтобы тот, явно не ожидавший от пленника такой прыти, опешил, а больше Баки было и не нужно — он едва успевает заметить, как Рамлоу швыряет микробарона о стену, прежде чем сцепиться с ним.       Иронично, а?       Они катятся по полу        как              два                    пса.

***

      — Знаешь, — со смешком тянет Сэм, покрепче перехватывая руль и даже не оглядываясь на них, — поверить не могу, что ты мне месяц с хреном на него жаловался, а в итоге даже на руки взять не дал. Рыцарь нашёлся, я не могу.       Баки морщит нос и крепче прижимает микробарона к себе, носом в волосы зарывается. Пахнет оружейной смазкой, табаком и совсем тонко — вишней. Словом, так, как надо. Это почти успокаивает.       — Он жаловался на меня? — голос заставляет вздрогнуть. Баки неверяще глядит на то, как микробарон поднимает свою разбитую голову, щурится и хрипло кашляет, почти моментально снова так уязвимо прячет лицо на чужом плече. На его, Баки, плече. Что-то внутри переклинивает нещадно. Баки, повинуясь какому-то совершенно ёбнутому порыву, запускает ему ладонь под водолазку, к теплу худого бока. Удивительно, но чужая кожа не жжётся, а свою не хочется моментально с мяса содрать.       Магия сраная.       — О, — Сэм хохочет, глядя на них в зеркало заднего вида, — жаловался и ещё как! Каждый день! Уши все проныл!       — Заткнись, — беззлобно ворчит Баки, а микробарон только тихо-смешливо фыркает, такой уютный, домашний и свой. Приехали, всё, он уже своим стал. Баки плевать. Главное, что живой и рядом.       Адреналин и красные пятна всё ещё пляшут перед глазами. Багряным — разбитое лицо Брока Рамлоу. Кровь на стене.       — А ты Сэм, да? — уточняет внезапно хриплый голос. Сэм снова на них косит, наигранно-недоверчиво.       — Он и на меня жаловался?       — Нет, — микробарон трёт свой аккуратный нос, щупает, проверяет, сломан ли, — я читал про тебя тоже, когда изучал Джеймса.       Изучал, думает Баки. Сдуреть можно. Изучал!       — О тебе очень много писали люди из группы поддержки, что ты вёл.       — Надеюсь, ваше баронейшество прочитали только хорошие отзывы?       На лице микробарона возникает непривычно мягкая улыбка, у Баки мурашки бегут.       — Там плохих и не было. Спасибо тебе, Сэм. Джеймс сам бы убился.       — Я ему то же самое сказал.       Баки откровенно возмущён этой клеветой и непреднамеренным моментным сговором, но молчит — слишком ему сейчас хо ро шо.       — У меня перекантуйтесь, сейчас не стоит нос наружу высовывать.       Отказов Сэм не принимает, и скоро Баки решает, что спорить с ним бесполезно. Ещё бесполезно пытаться отрицать, что за микробарона — страшно. Его пошатывает, у него трясутся пальцы, когда он набирает номер отца и говорит с ним о чём-то на немецком. Баки разбирает только одно слово — «ГИДРА».       У него трясутся пальцы, когда он пытается отмыть лицо от крови, у Баки пальцы трясутся тоже, и, закатив глаза на них обоих, ему помогает Сэм. Сэм выдаёт им обоим одежду, приносит воду в небольшую, но уютную комнату с двуспальной кроватью, а потом оставляет наедине.       Баки трясёт.       Трясёт микробарона — ещё сильнее, потому что ему холодно, потому что ему приходится жать к виску лёд, и пальцы холодом обжигает, Баки почти чувствует это оторванной взрывом рукой.       Думается, надо уйти.       Унести себя подальше, потому что вот она, черта, которую нельзя пересечь.       — Останься.       У Баки есть тысяча причин для того, чтобы уйти, и всего одна — чтобы остаться. Ровно одна причина с разбитым острым лицом и дурными чёрными глазами.       И Баки остаётся.