Отношения тело/хранитель

      — Знаешь, Джеймс, люди — удивительные создания. Всегда умудрятся сделать что-то такое, что выведет из равновесия. Сколько себя помню, всегда смотрел на всех вокруг, смотрел, вроде бы и все поведенческие паттерны вызубрил, а людям всё равно удаётся меня удивить.       Гельмут кутается в огромную толстовку, и пускай Сэм Уилсон не то, чтобы великан, на его худых плечах она всё равно висит как на вешалке. Он даже тихо усмехается своим мыслям, когда косит взгляд на прислонившегося к двери Джеймса — а потом делает короткий жест рукой. Джеймс колеблется, а Гельмут только усмехается тихо:       — Остался, чтобы в дверях мрачно и молчаливо стоять? Не дури, Джеймс. Иди сюда.       И Джеймс идёт. Опускается тяжело рядом, челюсти у него стиснуты, лоб нахмурен, складка между бровей явная и суровая — не отойдёт никак. Гельмут откладывает пакет со льдом на прикроватную тумбочку и забирается на кровать с ногами, пряча голые ступни в складках покрывала.       — Ты это обо мне?       Гельмут клонит голову вбок.       Джеймс морщится, но уточняет:       — Об удивлении. Я тебя удивил? Тем, что пришёл за тобой? Думал, брошу тебя этому ублюдку Рамлоу на свежевание?       Он, кажется, смотрит сквозь него. Гельмут смягчается в лице.       — Нет.       Можно подвинуться чуть ближе, попытаться заглянуть ему в глаза. В комнате не горит свет, потому что им обоим по зрачкам бьет ярко и больно, у Гельмута гудит голова, у Джеймса — мысли. В этом полумраке, который разбавляет, разве что, тусклый фонарь за окном, глаза Джеймса — океаническая глубина. Гельмут не может прекратить смотреть.       — Меня удивило то, что ты не пошёл на поводу у своей порывистости и не отказался от помощи, которую тебе предложили. Я боялся, что ты пойдёшь один — потому что тебя поведёт гнев. Но ты прислушался к голосу своего разума. Его, возможно, заменяет Сэм.       — Ты иногда такой проницательный, что хочется по зубам тебе дать, — Джеймс наконец-то смотрит на него, и на миг Гельмуту кажется, что на чужом лице он видит тень улыбки.       Гельмут улыбается сам — широко, чуть сощурив карие глаза.       — Я могу рассказать о тебе ещё больше, но только если пообещаешь бить не больно.       Джеймс недолго молчит. Взглядом по лицу скользит, а потом ведёт неуютно травмированной рукой — колышется пустой рукав. Не успел завязать. Гельмут проклинает видимое сотрясение за то, что замечает он это только сейчас.       — Я могу завязать узлом, если тебе некомфортно. Когда не завязано, фантом ощущается сильнее, да?       Джеймс только шумно вздыхает и что-то еле слышно себе под нос бурчит, наверняка что-то про треклятую проницательность Гельмута, а потом приподнимает левое плечо. Гельмут подвигается ближе, рукав перехватывает и перетягивает аккуратно, чтобы не задеть пальцами.       — Я тоже иногда не люблю то, что я привык всё подмечать. Слишком скоро человек выдаёт мне все свои секреты и мне становится скучно. Но ты совсем не такой.       — Охуенно особенный, ну конечно. Что ты там про паттерны болтал? Разве нет паттерна "побитый жизнью вредный хер"? — интересуется Джеймс, пальцами через ткань кофты прощупывая место, где культя заканчивалась. Гельмут думает, так он себя убеждает, что руки всё же нет. Это значит, что терапия не помогает, что они даже не попытались попробовать перевернуть её.       — Вроде того, но ты всё равно... Как бы так сказать, чтобы не было похоже на глупый флирт?       Джеймс фыркает.       — Будто бы тебя это смущало.       — Туше, — с улыбкой отзывается Гельмут, пряча озябшие ладони в рукавах мягкой толстовки, — но сейчас я хочу быть с тобой таким откровенным и настоящим, насколько могу, Джеймс. Ты спас мне жизнь. Я знаю, что всё это похищение было постановкой, чтобы отвлечь внимание отца. «ГИДРЕ» что-то нужно, или нас заказали убрать. Брок убил бы меня, если бы ты не решил идти не по его инструкциям. Наплевал бы на то, что...       Он осекается. Выдыхает, прикрыв глаза, и почему-то кажется, что Джеймс сейчас смотрит на него, смотрит особенно пристально. Будто бы сам изучает.       — Не спросишь, да? Так даже лучше.       — Я бы хотел узнать о тебе больше, — после паузы говорит Джеймс задумчиво, а потом кивает на окно, — на подоконнике твои сигареты. Видимо, выпали у тебя из карманов, когда они тебя спёрли из «Мадрипура». Давай покурим.       — Давай, — соглашается Гельмут легко, медленно перетекая на подоконник и прислоняясь лицом к прохладной раме. Он зажимает фильтр губами, Джеймс щелкает зажигалкой, Гельмут раскуривает, и так два раза — для себя и для него тоже.       — Но сначала, — Гельмут подтягивает к себе ноги, натягивает на них толстовку тоже, превращаясь в большой серый кулёк, — я хочу рассказать о тебе, а ты скажешь, где я ошибся. Если ты не против.       Джеймс выдыхает дым, и на его губах читается усмешка. Не злая. Без раздражения.       — Буду считать это знаком согласия.       И Джеймс не спорит.

***

      — То, что ты был солдатом, я понял сразу, и дело даже не в руке — в твоих глазах. Они поначалу кажутся похожими на мутное стекло, но если копнуть немного глубже, последить за переливами, станет ясно, что они куда живее. Ты пытаешься это в себе прятать, и у тебя получается — просто тебе не повезло встретить меня.       Баки, глубоко затягиваясь, хмыкает. Сигаретный фильтр оставляет на губах ощущение сладости, почти приторной, но даже приятной, а дым, стекающий с чужих тонких губ, пахнет терпкой вишней. Везде эта вишня. Как ему не приедается?       Микробарон затягивается тоже. Вспыхивает яркой точкой тлеющий кончик сигареты.       — По тому, как ты себя ведёшь, по тому, что ты ходишь без протеза, я сделал вывод, что ты там был не так уж и давно. Два года — это так мало, правда? Но в двенадцатом году в Ираке американских войск уже не было, и я сделал предположение — Афганистан. Потому что ты отреагировал глазами. Дёрнулось левое плечо. Тогда же я понял, что у тебя фантомно-болевой синдром. Как часто ты чувствуешь руку?       Баки с ответом тянет, обращая взгляд в окно.       — Джеймс.       Такой мягкий голос. Так просит.       — Каждую ночь.       — Твоя терапевтка не пыталась применить тактику, в которой таких пациентов, как ты, — тут Баки морщится, потому что ненавидит слово "пациент" по отношению к себе, — мозг которых не перестает отрицать, что конечность потеряна, пытаются "убедить" в том, что ей нечего болеть?       — Не-а, — Баки снова щупает обрубок, как он его ласково зовёт. Ещё иногда "огрызок", — да и смысл? Ей есть, с чего болеть.       Микробарон стряхивает пепел в пустой стакан, в котором раньше была вода.       — Надо копать глубже, Джеймс. У тебя ворох проблем.       — Я ебу.       Микробарон давится смешком и дымом, и становится так спокойно, что Баки позволяет себе улыбнуться. Ну дурак? Так смеяться с коротких нецензурных вставок.       — В этом я, прости, сомневаюсь тоже. Ну, сомневался, до...       Баки смотрит на него убийственно, и микробарон поднимает ладони в уже знакомом жесте.       — Прости-прости. Тут мы плавно подводим разговор к тому, что у тебя гаптофобия, то есть, боязнь прикосновений. С её выявлением я бы провозился дольше, если бы не рукопожатия, но ты вежливо пришёл без перчаток. Я не уверен, что это завязано на теме секса. Это последствия войны.       Он молчит немного, Баки молчит тоже. Тихо потрескивает коричневая папиросная бумага, когда они поочередно затягиваются.       — Но ты меня коснулся, когда мы ехали сюда.       — Коснулся, — не спорит Баки.       — Сам.       — Сам.       Молчание повисает вновь, но не то, чтобы неуютное. Удивительно: учитывая то, какой мальчишка болтливый, с ним невероятно уютно оказывается молчать.       — Знаешь, — микробарон выдавливает из окурка тлеющие остатки табака и бросает его в стакан, — моя мама сербка, а отец — немец. Имя у меня немецкое, означает "храбрость". Ты можешь называть меня Хель. Если хочешь.       Баки какое-то время молчит. Думает. Потом, вытягивая из сигареты всё, что она может ему дать, кидает окурок ко второму и выпускает дым в приоткрытое окно.       — Знаешь, — возвращает он ему начало фразы, — всегда терпеть не мог своё имя. Джеймс, в смысле. Все меня звали и зовут Баки.       — Понимаю, — он клонит свою разбитую голову набок, блядская эта его привычка, — представляясь Джеймсом, так ты обозначаешь дистанцию и то, что не хочешь сближаться с человеком.       В его кажущихся чёрными в таком скудном освещении глазах Баки видит что-то... Что же это?       — Вообще-то, так и есть.       Скрытая обида?       Разочарование?       — В плане, было раньше.       Хель смотрит исподлобья внимательно, каждое слово ловит. Баки чувствует, как по хребту вниз бегут мурашки. Только собираются, почему-то, в паху.       — Потому что ты по мне бульдозером проехался. Потому что я ёбнулся, и мне нравится, что ты зовёшь меня Джеймсом.       — У меня даже на обычный транспорт прав нет, — скромно замечает Хель, пряча за рукавом лицо, и, разрази Баки гром на этом самом месте, он что, краснеет? У него получилось смутить этого невозмутимого мелкого засранца?       Что-то, кажется, медленно и верно начинает тлеть в груди. То, что раньше казалось лишь прахом, холодным и серым.       — Хель.       Он заметно вздрагивает, а Баки тянет ему руку. Он гипнотизирует его широкую ладонь своими чернющими глазами, молчит, молчитмолчитмолчит, а потом вкладывает в неё свою.       Никакой паники, никакой боли, никакого отвращения — чудеса. Одно только лишь тёплое умиротворение. Баки, повинуясь чему-то примерно тому же, что захватило его мозг недавно в машине, тянет эту холодную ладонь к своему лицу, и целует каждый палец медленно, вдумчиво, и слышит, как Хель тихо задыхается, когда горячие губы вжимаются в косточку на запястье.       — Знаешь, — снова начинает Баки тоном себе совершенно нехарактерным, хрипловато-низким, — я так на тебя злился. Думал, вытрахаю тебе все гланды, чтобы ты больше никогда не говорил со мной, вот после того, что ты тогда выдал. Сделаю тебе больно. Хотел тебя придушить, а потом и себя тоже. Так злился. Дрочил и злился. А теперь я на тебя смотрю и понимаю, что всё ещё хочу, чтобы ты задохнулся, только от нежности.       — Джеймс, — сдавленно прерывает он, просит почти. Джеймс от его руки не отрывается, скользит губами по рисунку вен под тонкой белой кожей.       — Зацеловать тебя, прихватив за шею, чтобы дышать не получалось.       — Джеймс, — теперь он просит громче, жмурится, и Джеймс чувствует, как рука у него начинает дрожать. Он ластится к этой ладони своей колючей щекой, жёстко, неумело, потому что забыл, как люди выражают чувства. Привязанность. Любовь. Глупое слово, ненадёжное.       — И говорить ты не сможешь, но уже совсем не из-за того, что я был страшно груб. Что ты со мной сделал? У меня ощущение, что вывернул наизнанку. Что я перед тобой раздетый. Но сейчас мне так спокойно, так, блядь, хорошо, что я не знаю, что делать.       Хель шумно сглатывает и приоткрывает глаза.       — Я могу тебя поцеловать?       Уголки губ Баки вздрагивают в улыбке, и он подаётся вперед, выдыхая:       — Можешь.

***

      Они целуются так долго, что у Гельмута начинают болеть губы. Джеймс не отрывается от него ни на секунду, ни когда подвигается ближе, ни когда подхватывает единственной рукой под бёдра — сам Гельмут, не встречая сопротивления, инстинктивно цепляется за его крепкие плечи. Смотрит, смотрит, до тех самых пор смотрит, пока Джеймс охрипшим голосом ему не приказывает:       — Хватит меня разглядывать, из нас если кто и экспонат в музее — так это ты.       И опрокидывает лицом в подушку. Гельмут смеётся неслышно и думает, что давно не чувствовал себя таким по-дурацки счастливым. Всего-то стоило оказаться похищенным, чуть не умереть и быть спасённым в последний момент, а потом рассказать ему то, что он и так знает.       Знают ли все остальные столько же, сколько знает Гельмут?       Едва ли. В этом и была загвоздка. Хорошая такая. Приятная.       Он пытается обернуться через плечо, но ладонь уверенно удерживает его голову, а сиплый голос приказывает:       — Либо ты не смотришь, либо я ничего не делаю, поэтому будь, пожалуйста, послушной деткой и ...       Договаривать ему не приходится, потому что Гельмут чувствует, как жжёт уши, и сам прячет лицо. Откуда-то сверху слышится удовлетворённое хмыканье. Ну вот и как с ним применять какие-то паттерны, когда он собрал в себе столько всего, что только гляди да влюбляйся?       В голове звенят слова Брока: «я прекрасно знаю, что тебе не всё равно, Хель.» Это плохо? Просто ужасно. Привязанности ведут к потерям, рано или поздно. Потери — к тоске. К боли. Но сейчас, когда горячие губы вжимаются ему между лопаток и спускаются вниз, выцеловывая хребет, Гельмуту настолько всё равно на все эти соображения, что это почти страшно.       А ещё это хорошо.       Доверять себя кому-то вот так вот уязвимо — верный путь в могилу.       Поэтому когда тяжелая ладонь оглаживает его бёдра, он их приподнимает так отзывчиво, так отзывчиво.       — Кажется, вот здесь нужно напомнить, что я вообще понятия не имею, как...       Гельмут давится смешком, сгибая ногу в колене и находя себе опору.       — Да, да, озарение и осознание собственной бисексуальности у тебя в глазах я ни за что не забуду. Иди и стребуй с Сэма какой-нибудь крем или масло. Скажи, не знаю, что я начал ныть на затекшие плечи и хочу массаж.       Джеймс что-то жалобно пыхтит куда-то ему в поясницу.       — Нет-нет, — со смешком, но всё же достаточно твёрдо велит Гельмут, — иди.       И Джеймс, нехотя отрываясь от него, идёт.

***

      Сэм смотрит на него в упор, а Баки — на Сэма. Не моргая.       — Масло.       — Ага.       — Или крем.       — Так точно.       — Потому что у него, — тут он поднимает ладони и обозначает пальцами невидимые кавычки, — "болят плечи".       Баки трёт пальцами нос и кивает утвердительно пару раз.       — Ну да. Руки же за спиной были. Связаны.       Сэм гипнотизирует его ещё с минуту, а потом, то ли нервно, то ли смешливо хмыкнув, отходит и роется в каком-то ящике. Когда он вручает ему гель-смазку и пачку презервативов, Баки хочется этим самым тюбиком врезать ему по теперь уже ухмыляющемуся довольному лицу.       — Блядь, Сэм. Мы не-..       — Бак, — Сэм прерывает его моментально, качая головой, — мужик. Стоп. У тебя на лице написано вот, знаешь, вообще всё, поэтому завали свою недовольную физиономию и иди уже. Бельё сам в стирку только засунешь, понял?       Баки понимает.       — Я верил в то, что Сэм поймёт, — тихо смеясь, говорит ему Хель, развалившийся на кровати так, будто она была каким-то царским ложем. Выглядит он определённо как мелкий прехорошенький принц. Даже с разбитым лицом.       Откуда. У него. В голове. Всё это.       Баки хочется на самого себя разозлиться, но не получается. Он запирает дверь и опускается прямо между разведённых ног. Хель забрасывает ему лодыжку на плечо.       — У меня складывается ощущение, что вы либо знаете какой-то определённый завуалированный язык, который я не понимаю, либо связываетесь телепатически. Другого объяснения у меня нет.       Он тычется в выступающую косточку носом, а потом прихватывает зубами кожу. Холодная. Хель смеётся негромко.       — Оставим это нашим с ним маленьким секретом. Ist es schlecht?       Баки смешно морщит нос.       — Знаешь же, что не понимаю.       — Знаю. У тебя смешное лицо, когда я говорю на немецком.       Баки не спорит. Баки склоняется к нему, и тонкие руки оплетают его шею так, будто бы там им самое место. А вот губы у него не остыли. Губы горячие, мягкие, влажные, просто потрясающие губы, от них отрываться не хочется совершенно.       — Ты, кажется, хотел, чтобы я лежал на животе.       — Заткнись.       И Хель затыкается, и они целуются опять.       Сколько бы Джеймс его ни тянул, он всё равно страшно узкий, ощущение, что надави немного сильнее, и он сломается, не отпускает даже тогда, когда Хель буквально умоляет его перейти к действиям более серьёзным.       Джеймс — всё, край, он себя признал Джеймсом — подсознательно боится, потому что понимает, что делать больно не хочет совсем. И вот как с ним прикажете себя вести? Как?       — Bitte, ich bitte dich, — задыхается Хель, когда пальцы с тихим влажным звуком покидают его тело, — ich will dich so sehr, James, ich will dich... unbedingt... in mir...       Кажется, Джеймс впервые полностью понимает, о чём тот просит, когда собственное имя с этим мягким невозможным акцентом гладит слух, когда член упирается в ширинку так сильно, что становится больно. Пальцы не слушаются, скользят, он чертыхается, а Хель... А Хель смеётся.       И Джеймс понимает, что влюбляется.

***

      Джеймс тяжелый и горячий. Он наваливается на него всем весом и шумно дышит Гельмуту в плечо, и когда его пальцы оплетают ему шею, Гельмут думает, что лучше них нет ничего не свете, их всего только пять — пускай. Эти пять куда лучше любых чужих десяти.       У Джеймса восхитительно мелодично дрожит голос где-то под кадыком, когда он одним слитным движением входит, и Гельмут слышит это потому, что сам не может издать и звука.       Голову кружит, ноет тело, возможно, они самую каплю поспешили с этим — но Гельмуту так всё равно, когда Джеймс тихо скулит от удовольствия у него под ухом. Он исцеловывает ему шею, шепчет что-то горячо и неразборчиво, и среди путаницы слов он слышит своё имя.       А его узкие ладони в разлёте чужих лопаток лежат так хорошо.       Гельмут думает, они такие искренние друг перед другом сейчас.       Такие             обнажённые.       И Джеймс не может оторваться от его кожи, Джеймс такой до дрожи изумительный, такой настоящий и живой, что Гельмут скороговоркой хрипит ich-liebe-dich-so-sehr и, сжимаясь до боли, кончает.       Любовь — слово ужасно ненадёжное для них обоих, только вот Гельмут, лёжа щекой у Джеймса на груди и раскуривая сигарету, безмолвно плачет, а Джеймс греет его холодную ладонь в своей.