Отношения тело/хранитель

      — Все говорят, богатым детям легко живётся, — Хель затягивается, и он весь непривычно-напряжённый у Баки в объятиях. Растрёпанная русо-медная голова лежит у него на плече, на правом, и правая же рука крепко обнимает Хеля поперёк живота, только вот он как разревелся, так в себя, кажется, приходить не собирается. Баки не понимает. И Баки совсем не нравится то, что он не понимает. Он не привык к тому, что резкие перепады настроения бывали у кого-то ещё.       — Но нихера подобного, знаешь, — Хель хлюпает носом и вытирает его большим пальцем руки, в которой держит сигарету — Баки отстранённо думает, что её бы отобрать, чтобы не обжёгся, пока вот так бездумно машет. Не отбирает.       — Все эти похищения. Мой папа — он ведь барон, да, я тоже барон. И это всё так здорово на словах. Огромне суме новца. Недвижимость. Поездки. Транспорт. У нас даже ведь есть личный самолёт! Но с изнанки это всё такая дрянь, ты даже себе не можешь представить.       — Честно? Вообще не могу, — не спорит Баки, прижимаясь щекой к шёлковой макушке, потираясь о неё свой щетиной. Кажется, Хель немного расслабляется, — потому что никогда богатым не был. Но я верю. На каком языке ты говорил теперь?       Хель немного молчит. Трёт кончик носа указательным пальцем, а потом укладывает ладонь ему на руку, чуть выше локтя, и сжимает крепко своими холодными тонкими пальцами.       — Это сербский. Моя мама сербка. Была. Её звали Божена.       — Бо... — Баки морщит нос, потому что все эти славянские имена для него — за гранью правильного произношения, — дж... Нет, ты не подумай, имя красивое.       Хель тихо, но очень грустно усмехается.       — Божена. Божена Войнович. Красивое. И она тоже была очень-очень красивая. Представь самую красивую женщину на свете, так вот, она была ещё в тысячу раз красивее.       Баки сложно представить. Он даже не пытается.       — Тогда понятно, в кого такой красивый ты.       Хель щипает его за руку, и краем глаза Баки замечает, что тот приулыбается. Уже лучше.       — Ты говоришь "была", — уточняет негромко Баки. Хель зябко ёжится и втягивает голову в свои худые плечи.       — Её убили, — тихо говорит он, и Баки крепче жмёт его к себе.       — Мне жаль, — отвечает, и ему действительно жаль. Удивительно, вот так вот сразу всего столько чувствовать: как сжимается сердце в груди, как ноет оно под рёбрами, когда он чувствует, как ему на руку снова капают горячие слёзы.       Опять плачет.       Баки никогда не знал что делать с людьми, которые плачут. Не знал, какие им слова нужны, что им сказать, как из ситуации выбраться — и он просто молча обнимал. Ту девчонку в школьном туалете. Стива. Маму Стива, Сару, на его похоронах. Жену Стива, Пегги, тоже на тех же похоронах. Обнимал и молчал.       Теперь у него в руках плачет всё то, кажется, сосредоточение живого, что у него в жизни имеется, и он снова не знает, какие подобрать слова.       — Когда мне было десять, а Бояне, моей сестре, восемь... — Баки слышит, как подрагивает у него голос. Теперь, увидев, что Хель опять тянется тереть лицо, он, всё же, отбирает у него сигарету. Сам между делом затягивается, а потом возвращает руку обратно. Хель откидывается ему на грудь.       — Отец важный человек. Важный и опасный. Потому все пытаются найти рычаги давления на него.       — А семья — лучший рычаг, который можно представить, — мрачно заканчивает мысль Баки, а Хель кивает, выбрасывая окурок в стакан и доставая из пачки ещё сигарету. Баки видит, как дрожат эти волшебные пальцы. Больно.       — Именно. Мне было десять, Бояне восемь, мы с мамой и нашим старым-старым дворецким, Ожником, были в у маминых родственников в Сербии. На каких-то похоронах, я плохо помню, потому что пытался забыть этот день, как только мог. Эти люди, вооружённые, в чёрном все, в масках — они огромной кучей ворвались в наш уютный небольшой дом. Разнесли всё. Ожника застрелили, когда он попытался добраться к телефону — он мне, знаешь, был как дедушка. Такой добрый. Обожал нас с Бояной — словами не передать. Он меня на сербском учил читать, говорить, был... — на выдохе он начинает дрожать, и Баки немного сгибается, чтобы носом уткнуться в изгиб тонкой шеи: без слов напомнить, что он здесь.       Хель вздрагивает. Потом замирает. Потом немного поворачивает голову, чтобы прижаться губами Баки к виску — Баки чувствует, что губы у него влажные от слёз.       — Ты можешь не...       — Нет, — Хель не даёт ему договорить, и Баки послушно замолкает, — я хочу рассказать. Я никому не рассказывал, а тебе хочу. Послушай, хорошо?       Баки кивает. Сейчас он впервые за долгое время смотрит на травмирующий опыт с чужой перспективы: в своём затворничестве, в мире, где существовало три вида деятельности, включавшие походы к психотерапевтке и к врачам, походы к Сэму в бар и ночные кошмары, он и забыл о том, как бывает плохо другим. Становится стыдно.       — Помню, мне на голову нацепили пакет, неплотно, но я едва не задохнулся. Нас с Бояной запихнули в багажник, маму, кажется, на задние сидения, и привезли куда-то, где было холодно, грязно. С нами в комнате сидели трое. Бояна плакала, за меня пряталась, а один из этих уродов вдруг ударил маму и рассмеялся. Я видел, как у неё кровь из носа потекла. По губам, по подбородку. А он видел, как ей больно, и смеялся, понимаешь?       Баки думается, что он собственноручно бы посворачивал этим мудакам шеи, не разбираясь в мотивах. Хель переводит дыхание, водит у себя под носом сигаретой, а потом его тонкие губы обхватывают фильтр, сжимают несильно.       — Я дёрнулся и закричал, чтобы он перестал. Они все посмотрели на меня, мне так страшно стало. Они же все в оружии были. Один подошёл ко мне, сгрёб за грудки и спросил: "ты храбрый такой, а? Рыцарь? На словах, конечно, тот ещё, а за мамку с сестрой потерпишь? Или будешь смотреть, как им больно, и реветь?"       Хель умолкает, Баки молчит тоже. Пытается представить, каким нужно быть ублюдком, чтобы вот так вот издеваться над маленькими детьми. Какие нужно преследовать цели, чтобы не останавливаться перед, казалось бы, последним рубежом.       — И я сказал, что мне не страшно. Что я их защищу. И он рассмеялся мне в лицо, а потом вытащил коробок спичек. Зажигал и тушил — мне прямо о кожу.       Он поднимает руку, и в полумраке, к которому глаза уже совсем привыкли, Баки разглядывает бледные точки. Не одну, не две, не пять. Он чувствует, как от бессильной ярости ему сводит челюсть.       — Я пытался не плакать, но мне было так больно. И страшно, знаешь, никогда в жизни так страшно не было, — Хель засматривается на огонёк на конце тлеющей сигареты, и, кажется, готовит себя к тому, что нужно сказать дальше. Баки уже понимает. Баки стискивает его сильнее, пытается дотянуться носом до щеки, но Хель плачет опять — и не даётся.       — Потом он ударил меня. Крепко. Я вскрикнул. Они маме руки не за спиной связали, видимо, думали, она ничего не сделает — а она сделала. Дёрнулась вперёд, выхватила у одного из-за пояса нож да и воткнула этому мужику в шею. Так сильно, по самую рукоять. Потом прогремел выстрел, оглушительный такой. И мама упала на пол. У неё волосы, знаешь, светло-русые были. Они все красным пропитались. Я стоял и смотрел. Они ругаться начали, но я уже не слушал — просто думал, как это так? Красные волосы. Подошёл. Сел. Потряс её за плечо, а она не двигается. Позвал. Она лежит, молчит, а я её всё зову и зову...       Голос обрывается, Хель замирает.       Баки накрывает его ладонь своей — ужасно неуклюже, неумело. Пальцы переплетает. Хель тянет его руку к своему лицу и губами тонкими жмётся. Маленький. Уязвимый. Ему больно так, смотреть даже не нужно, чтобы почувствовать — и чужая боль сильнее каждого ночного кошмара, больнее открытой раны на месте, где должна быть рука. Обрубок вздрагивает тоже.       — Пожалуйста, скажи, что они умерли все.       — Все, — хрипло отзывается Хель после минутной паузы, — все до единого.

***

      Утром Сэм хлопочет на кухне и ворчит на то, что "его баронейшество" ему всю квартиру прокурит такими темпами, но и он же кладёт перед ним пару пачек его любимых сигарет — видимо, уже успел сбегать в магазин пред тем, как их разбудить. Джеймс сопит негромко под боком, уложив ему на плечо свою тяжёлую лохматую голову, и Гельмут думает, что это хорошо. Очень.       Джеймс уснул ближе к рассвету. Гельмуту нравится сейчас прокручивать в голове то, каким спокойным было его лицо, как мерно он дышал, ни намёка на кошмар — и мысль о том, что этому человеку рядом с ним вот настолько спокойно, зажигает внутри что-то невозможно тёплое.       Влюбляться нельзя, думает Гельмут, но что делать, когда ты уже, и настолько вот крепко?       — Ваше баронейшество, — обращается к нему Сэм, расставляя по столу тарелки с пышным ароматным омлетом. В нём Гельмут видит томаты, зелень, и думает, что, вообще, с позавчера он питался только лишь сигаретами и водой, — очень надеемся, что наша скромная домашняя кухня "а-ля Сэм", предназначенная для простых смертных, не окажется для ваших вкусовых рецепторов слишком простой...       Гельмут смеётся и чувствует, как, пряча лицо у него на плече, Джеймс улыбается тоже.       — Пахнет просто восхитительно, — совершенно честно говорит ему Гельмут, благодарно кивая и укладывая ладонь куда-то Джеймсу на колючую щёку, на что Сэм тихо-весело фыркает "сладкая парочка", — думаю, и на вкус тоже чудесно.       Стоит ли говорить, что вкуснее омлета Гельмут в жизни не ел.       — Надо связаться с твоим отцом.       Гельмут знает, что надо. А ещё Гельмут не хочет оказаться запертым в четырёх стенах без возможности куда-то выходить, но перспектива именно такого развития событий светит ему так ярко, что хочется зажмуриться и закрыть лицо руками. Иногда он задумывался над тем, как поступал бы на месте отца, и понимает, что во многом вёл бы себя точно так же; и что терпеть бы себя за это не мог, соответственно.       — Хель.       Джеймс касается его плеча. Руки у него тёплые, он вообще весь сам как печка, и Гельмут думает, что не может себе позволить это потерять из-за какого-то тупого недоразумения. В мыслях снова всплывает ухмыляющееся лицо Брока Рамлоу. Брок Рамлоу говорит ядовито, что ему, Гельмуту, не всё равно, и это правда — не та, за которую стыдно, но та, от которой страшно. Такая правда, она о том, что возникает слабость, на которую можно надавить действительно больно.       Он смотрит на Джеймса, а Джеймс смотрит на него. Его синие глаза внимательные, на море похожи — и сейчас по этой тёмной воде идёт рябь.       Море волнуется.       — Я не хочу, — честно признаётся, наконец, Гельмут, смотря на потухший экран смартфона в своих ладонях.       — Ещё чем удивишь?       Гельмут морщит нос и смахивает его ладонь со своего плеча, но Джеймс перехватывает его руку за запястье.       — Хель, это всё равно придётся сделать. Так нужно. Ты ведь понимаешь, не дурак.       — От этого понимания лучше мне не становится, — сквозь зубы цедит Гельмут, но обижаться или злиться на Джеймса всяко не получается. Он смотрит на его пальцы: они грубые, как у всякого, кто был на войне, и захват у них совершенно профессиональный, но ему не больно — потому что, он уверен, Джеймс последний человек теперь, кто хотел бы сделать ему больно.       — Я просто знаю, какие решения он может принять, и к чему они могут привести. И я этого не хочу.       — То есть, ты считаешь, что проще молча сбежать, чтобы тебя где-то отловили и пришибли? Нет, Хель, так дело не пойдёт.       Он почти готов на него разозлиться, почти. За то, что он такой правильный, такой... Да, чёрт бы его побрал, заботливый.       Бред, думает Гельмут.       А потом тянется и осторожно целует Джеймса в губы.

***

      Баки охренеть как неуютно.       Генрих Земо — мрачнее тучи. У него на скуле кровоподтёк, тонкий ровный нос он морщит, когда разговаривает с Хелем, сначала тихо, вкрадчиво почти, но потом переходит на высокие тона. Раньше Баки себе даже представить не мог, что настолько хладнокровный человек, казавшийся эталоном спокойствия, умеет кричать.       — Und du bist mein Sohn, Helmut! Und ich kann es mir nicht leisten, dich oder deine Schwester zu verlieren, wegen deiner dummen Laune! Nein, Helmut. Ich sagte nein.       — Abreisen Sie dann ohne mich! Bitte. Versteh endlich, dass mir das wichtig ist.       — Und du und dein Leben sind mir wichtig. Nein Helmut, das wird nicht diskutiert.       — Wir könnten ihn mitnehmen. Bitte. Ich bitte dich so selten um etwas... Ist es wirklich so schwer…       — Nein.       — Vater!       — Dieses Gespräch ist vorbei.       Баки прячет руку в карман, когда ловит на себе взгляд старшего барона. Его глаза, чёрные, как у ворона, не мигают, а потом он, наконец, произносит — благо, на английском:       — Мистер Барнс, я благодарен вам за то, что вы спасли моего сына. Но я никак не могу разрешить того, о чём он просит. Я выплачу вам компенсацию в пятикратном размере, и на этом нам придётся прекратить наше сотрудничество — мы с семьёй возвращаемся в Европу.       Баки чувствует, как в животе холодно и мерзко начинает возиться пока что неопознанная эмоция. Он пытается мысленно пошутить, чтобы её отогнать, — мол, да что вы, герр Земо, всё в порядке, и я вовсе не трахал вашего сына прошлой ночью, — только лучше от этого совсем как-то не становится. Говорит он следующее:       — Я даже не знаю, о чём он просит, сэр. Да и из вашего разговора я ни слова не понял.       Генрих Земо молчит. Кидает взгляд на Хеля, который упорно смотрит в пол, потом выдыхает — подрагивают тонкие крылья его птичьего носа.       — Хорошо.       — Он останется сегодня, — внезапно вклинивается Хель, тоже на английском. Баки ловит его взгляд.       Старший барон неявно поджимает свои точно-такие-же-тонкие губы, прикрывает на мгновение глаза, а потом отвечает, обращаясь к Баки:       — Чувствуйте себя как дома, мистер Барнс.       — О чём ты просил его?       Хель замирает, а Баки губами считает родинки у него на плече. Комната оказывается просто огромной, но уютной по-своему, а широкие панорамные окна добавляют чувства свободы и чего-то не очень приятного одновременно.       Они напоминают, что скоро он останется в этом огромном мире один. Снова.       — Какая разница? — голос у Хеля севший после спора, дрожит где-то над ярёмной впадиной, и Баки целует его между лопаток, ладонью поглаживая напряжённый живот. Баки почти уверен, там, под кожей, у того почти такое же мерзкое ощущение, как и у него самого.       Холодные черви, предвещающие скорую разлуку.       — Давай уедем? Вдвоём. Вот прямо сейчас. Куда угодно, — шёпотом просит его Хель, и Баки в какой-то миг понимает, что очень хочет согласиться. Это, наверное, было бы так безумно здорово. Просто сорваться. Просто начать новую жизнь с чистого листа. Рвануть в холодную заснеженную Канаду, в которой он будет греть руки мерзлявого мальчишки в рукавах своего свитера. В которой они будут просто Джеймс и Хель — без титулов, без тяжелого военного прошлого за натруженными плечами, просто они двое, их маленький домик с уютными мягкими подушками и пушистым пледом у камина, может быть, кошка или даже две, и ничего, что могло бы испортить идиллию. Уголочек мира только для них.       Баки думает, что с его стороны безумно эгоистично такого хотеть — пускай даже всего на мгновение.       — Пожалуйста, Джеймс, мы...       — Ты же знаешь, что так нельзя, Хель.       Хель, думается, знает. Он поворачивает голову, смотрит в бесконечно огромное окно, а Баки укладывает ему подбородок на худое плечо.       Какое-то время они молчат, разглядывая тёмное небо и крохотные точки рассыпанных по нему звёзд. Баки отстранённо думает, что родинки на коже Хеля выглядят точно так же.       — Ich will dich nicht verlassen.       — Я ведь не понимаю, — шелестяще выдыхает Баки, и он чувствует, как Хель улыбается. Только вот губы у него дрожат.       — Я знаю, Джеймс. Я знаю.       Баки крутит мобильный в руке. Крутит задумчиво, гипнотизируя небольшой экран взглядом, а потом              ка-ак                     с силой шарахнет его прямо об асфальт.       Гаджет, жалобно хрустнув, разлетается вдребезги. Среди осколков экрана, задней панели и отлетевшего в сторону аккумулятора Баки находит взглядом сим-карту. Ещё размышляет с минуту о том, насколько сильно он себя за это возненавидит, а потом всё же подбирает и, размахнувшись, забрасывает её прямиком в тёмные воды атлантики.       Перед тем, как распрощаться, Хель крепко его поцеловал, вручил кольцо, которое ему налезло только на мизинец, и попросил Баки его никогда не забывать. Хель держал его за руку, в глаза смотрел, и глаза его карие были тёплыми-претёплыми, в них столько всего было за раз, столько приятного, столько болезненного, что Баки показалось, будто этот взгляд ему куда-то настолько глубоко въелся, что даже если бы он захотел — забыть бы не смог.       Баки смотрел, как от земли отрывается самолёт, и не верил, не верил в обещание о том, что они встретятся вновь. Ещё он ненавидел себя за то, что не может найти в себе силы поверить. Не может собрать осколки, крупицы надежды на то, что у него может быть нормальная жизнь.       — Мистер Барнс? Джеймс?       В реальность его возвращает щелчок пальцев Кристины Рейнор. Он моргает рассеянно, поднимает на неё взгляд. Терапевтка выглядит непривычно-озабоченной.       — Вы плачете, Джеймс.       Баки поднимает ладонь и касается своего лица. Мокро. Противно-мокро, а ведь плакса из них двоих, вообще-то, не он. Он из них двоих самый круглый на свете дурак.       — Ты сделал что?!!       Он мрачно смотрит перед собой и опрокидывает в себя третий бокал виски. Сэм заламывает брови и смотрит на него как на последнего мудака. Совершенно заслуженно, думает Баки.       — Блядь, Бак, вот стоит чему-то пойти на лад, как тебе обязательно нужно всё нахер сломать! Ты совсем сдурел, скажи мне?       Баки? Да, совсем.       Сэм барабанит пальцами по стойке — то ли нервно, то ли озлобленно, то ли всяко сразу, Баки не хочет в этом разбираться. Баки просто хочет убедить себя в том, что поступил правильно. Что так будет лучше для них обоих. Что тяготить друг друга разлукой — дело дрянное. Что после такого люди друг к другу не возвращаются.       — А вернётся? — Сэм, зараза, будто бы его мысли читает, ну зачем он? — Об этом твоя дурная голова не подумала совершенно? Вот ни на минуту?       — Я не верю в сказки, Сэм, — вдруг неожиданно грубо отрезает Баки, — в жизни ведь так не бывает.