Расколотая реальность

      — Убл-людок!       Иногда держать себя в руках слишком сложно, думает Наиб, рассматривая окровавленные костяшки собственной руки словно бы со стороны. Иногда кто-то переходит незримую границу, иногда затрагивает темы, которых не стоило бы касаться.       В столовой шумно и людно; здесь и там среди обычных людей взгляд цепляется за тонкие, высокие, странно сложенные фигуры. Обыденность для этого места, от которой у непривычного человека мурашки по спине пробирают, холодком поселившись под самой кожей. Новички и впрямь шарахаются — ничего, попривыкнут, придется привыкнуть...       С разбитых костяшек на дощатый пол, нещадно скрипевший при каждом шаге, но так ни разу и не провалившийся, капает, смешавшись, кровь.       — Ублюдок, — уже тише повторяет Джек, проводя пальцами по лакированной поверхности маски. За ней не разглядеть, но снизу тоже сочится красным, впитывается в доски пола, и Наиб ловит себя на неторопливых раздумьях: нос или губа?       Не то чтобы его всерьез интересовало чужое здоровье, конечно. Здоровье Джека особенно — не далее как сегодня утром наемнику пришлось вслепую искать кнопку капитуляции, забившись в самый дальний угол и от боли практически ослепнув, а эта тварь даже не думала попробовать его отыскать. Поделом, в общем-то, получил.       А если и нос, и губа? Звучит весьма неплохо...       — Заслужил, — в отличие от того яда, который цедит сквозь зубы Потрошитель, слова Наиба короткие и хлесткие, а во взгляде — почти отвращение. — Проваливай. Не хочу руки марать.       На драки здесь редко обращают внимания — звон вилок о тарелки не прекращается ни на мгновение, кто-то громко хлебает суп, с сёрбаньем втягивая в себя бульон. Наемник взглядом цепляется за подол светлого платья, мелькнувшего у выхода, секундному узнаванию усмехается: чего и стоило ожидать от Эмили, привыкшей к стычкам да сварам. Но сейчас в медпункт не тянет, да и что там делать — промыть перекисью содранные слегка костяшки?       Смешно.       Тарелка, к счастью, остаётся не тронута, и Наиб подхватывает ее, широким шагом направившись к выходу. К черту компанию остальных выживших, к черту игнорирующих вспыхнувшую спонтанно драку охотников — он, пожалуй, поест в своей комнате.

***

      Медпункт — самая светлая и чистая комната в особняке, и Джек отстраненно думает, что так, наверное, и должно быть в любом цивилизованном месте. Эмили почти всегда можно найти здесь; иногда даже может показаться, что она и ночует здесь, на кушетке, не желая покидать своего поста. Обманчиво, разумеется: своя жизнь продолжается иногда даже здесь, верно?       — Найдется минутка?       Эмили поднимает голову, молча указывает на кушетку. Джек ложится, чувствуя, как край резко упирается под колени, смотрит в выкрашенный белым потолок: на нем тенями резкими выделяются неровности, дань тому течению времени, которое успели пережить эти стены.       — Что случилось? — голос у Эмили серьезный и спокойный, она держит себя в руках, хотя он почти уверен, что она не рада видеть его тут. Что ж, медицинский кабинет в особняке всего лишь один, а охотникам время от времени все равно требуется помощь, верно?       Тем более что сейчас в этом совершенно точно виноват ее товарищ.       Джек растягивает губы в улыбке, не отрывая взгляда от белизны потолка. Где-то назойливо жужжит муха, и он прекрасно знает, что они оба слышат этот звук. Тихое позвякивание медицинских инструментов вторит жужжанию и неуместно радостным для всех здесь живущих звукам просыпающейся природы за окном.       — Ничего сверхъестественного, право. Всего лишь несколько... глубоких ссадин, насколько я могу судить.       Ответом служит негромкий скрип стула и шаги. Выкрашенная белым поверхность потолка заслоняется чужим лицом и руками. Кажется, от не слишком удобного положения начинает затекать спина.       Джек закрывает глаза, чувствуя прикосновения к рассаженной губе прохладной мокрой салфеткой. Молчание тянется упругой струной, проходится по бледной коже покалывающей влажностью перекиси, в воздух просачивается сосредоточенным молчанием Эмили. Даже не поднимая век, он знает, что для нее необходимость смотреть в его лицо — дискомфортна и неприятна, как и для остальных здесь.       Возможно, ему даже наплевать на это.       В конце концов, никто никогда не осмелится сказать ему это в лицо, не так ли?       И все же на сегодня с него достаточно шумного надоедливого общества выживших. Остаток дня он, пожалуй, проведет наедине со своими картинами.