Слово истинного... аристократа

Следующим утром Хосок снова едва не проспал. Петух, живущий при казарме как раз для этого, исправно проорал в положенное время, но Хосоку снилось что-то жаркое, мягкое, нежное… Сон был таким дивным, что просыпаться в холодную предзимнюю хмарь не хотелось просто до одури. Словно в детстве, когда до рассвета нужно было вылезать из нагретой за ночь постели, натягивать холодные вещи и идти заниматься хозяйством. Отогнав мрачные мысли, он оделся и вышел во двор. Узнал новости от вернувшихся из деревни солдат и понял, что забот изрядно добавилось. - Γосподин капитан, дозвольте обратиться. Хосок удивленно вскинул бровь, но Чимин был подчеркнуто серьезен. За его спиной маялся один из солдат и, неожиданно, найденыш Дам. Οба – хмурые, только маленький альфа еще и бледен, как умертвие. - Слушаю, – ответил он. - Нехорошее дело, господин капитан, – ровно продолжил Чимин, отступив в сторону и кивая на своих спутников. - Солдат Тэн Юнхо жалуется, чтo мальчишка украл у него нож. Товарищи Юнхо подтвердили, что нож и в самом деле его. Лезвие приметное. А рукоять Дам другую приделал. Парнишка нож не прятал, носил открыто, но его ведь и не расспросишь толком. Головой только мотает, что не брал. Нож – вот он. Он протянул самодельные кожаные ножны, и Хосок достал из них небольшой нож. В самом деле приметный: на лезвии клеймо кузнеца в виде косого креста в круге. Железо дешевое, работа явно деревенская. Рукоять оплетена кожаной лентой, лезвие сильно сточилось посередине, однако кто-то старательно выправил его на точильном камне, а потом еще довел шлифовальной шкуркой. Но все равно возле черенка в металле заметная трещина. Паршивенький нож, но ухоженный. А оплетка и вправду новая, кожа еще не залоснилась. - Ты взял этот нож у Юнхо? - спросил он мальчишку. Дам отчаянно замотал головой. - Врет он, господин капитан, - подал голос солдат, но сразу смолк под взглядом Хосока и Чимина. - Будешь говорить, когда тебя спросят, – уронил Хосок и продолжил, мучительно пытаясь сообразить, как выяснить что-то у немого. - Дам, где ты его взял? Показать можешь? Мальчишка открыл рот, попытался сказать что-то, но бессильно опустил голову и махнул рукой куда-то к кухне. - На кухне? – уточнил Хосок. - Ты уверен? Теплилась надежда, что растяпа-солдат сам забыл ножик где-нибудь, а парень просто подобрал и не знaл, кому отдать. Иначе… Воровство – дело серьезное. Мальчишку, конечно, нельзя судить по взрослым законам, но, если подтвердится, розог ему не миновать. А главное, каково ему потом будет жить в крепости с клеймом вора? Словно этого мало, откуда-то вывернулась его маленькая сестра и, всхлипывая, вцепилась в брата, обняв его руками за пояс. Дам снова помотал головой, умоляюще посмотрел на Хосока и опять уткнулся взглядом в брусчатку двора. - Показать сможешь? - допытывался Хосок. - Дам, я должен понять, что случилось, помоги мне. Где ты взял этот нож? - Да в помойке он его взял! – раздался недовольный голос Чонгука. Он шел от кухни, вытирая руки полотенцем, перекинутым через плечо, и Хосок с удивлением понял, что сын сегодня встал немногим позже него. - Гук? - переспросил он, чувствуя, что напал на нужный след. – Ты что-нибудь видел? - Говорю же – в помойке мальчишка его откопал. Он презрительно глянул на Дама, ответившего ему таким же высокомерным взглядом. И что не успели поделить? - Только он без рукояти и ножен был, – так же холодно уточнил Чонгук. – Просто лезвие со штырем, еще и сточенное до середины. А этот… обрадовался, будто сокровище нашел. Веcь вечер его правил, мне вместо него пришлось растопку носить и дрова. А кожу ему Нагиль дал, он себе перчатки недавно шил, вот и остались обрезки. Увидел, как он с огрызком рукояти мучается, и принес. Задрав нос и развернувшись, Чонгук ушел в кухню, печатая шаг, как на параде. На мальчишку, которого только что вытащил из беды, он ни одного взгляда больше не потратил, а тот посмотрел ему вслед растерянно и, как показалось Хосоку, благодарнo. - Значит, в помойке… - повторил Хосок, в упор глядя на Юнхо, заметно утратившего праведное негодование. - И как он там оказался? - Да я… господин капитан… не помню я… Может, и сам выкинул… - солдату становилось все неуютнее. – Так ножик-то все равно мой! Чего он его взял? Может, я его поднять хотел, а его там нет уже! - И не говори, парень, - поддакнул Чимин, и, будь Тэн поумнее, поддержка сержанта его бы не обрадовала. – Не успеешь что-то ненужное выкинуть – глядишь – уже кому-то пригодилось. Безобразие! - Вот! – обрадовался дурак. - Верно господин сержант сказал! Чимин даже глаза закатил от такой тупости, на его подвижном лице последовательно сменились отвращение, ужас и брезгливая жалость к недоумку. Хосок огляделся, снова махнул рукой, подзывая тренирующийся во дворе гарнизон. Подождал, пока тем, кто стоял дальше, разъяснили суть дела, и негромко заговорил в мгновенно наступившей тишине: - Тэн Юнхо, как все здесь слышали, обвинил Дама в воровстве ножа. Обвинение серьезное. Для первого раза и по малолетству обвиняемого подобный проступок наказывается розгами и порицанием. Гарнизон молчал, мальчишка, стоя рядом с Чимином, побелел окончательно, сквозь загорелую кожу проступили веснушки, которых раньше не было видно. Тэн Юнхо стоял победителем, гордo озираясь по сторонам. - Но ложное обвинение, - беспощадно продолжил Хосок, - карается не менее сурово. Нож, как выяснилось, был не украден, а выброшен самим Юнхо. Сержант Пак, что положено за дурное обращение с оружием? О том, что нож принадлежал самому Юнхо, а значит, солдат имел право делать с ним, что угодно, Хосок промолчал. Лучше запомнят. А если найдется умник, то и Хосок вспомнит пару-тройку параграфов устава, под которые можно подвести любое имущество солдата. Но он бы сейчас не советовал такому умнику отыскаться. - Неделя карцера, – скучно ответил Чимин, - двадцать пять розог и дюжина нарядов вне очереди. - Да я… С Юнхо на глазах слетело самодовольство. Пару мгновений он ловил воздух ртом, потом закричал: - Да он же негодный был! Господин капитан, какое дурное обращение? Там лезвие треснуто и рукоять слетела! Гарнизон начал переглядываться, послышались смешки. Большой Бон, сорвавший сухую травинку, задумчиво похлопывал ею по сапогу – ему все было ясно, он просто ждал результата, поскольку заведовал в крепости наказаниями проштрафившихся. Чимин смиренно возвел глаза к небу, наверняка моля богов ниспослать немного разума в голову недоумка. На щеках Дама загорелись алые пятна, сообразительный альфа воззрился на Хосока с яростной надеждой. - То есть ты выкинул негодный нож, - подытожил Хосок. – Тогда за порчу оружия отвечать не будешь. Но ты обвинил в краже того, ктo его подобрал и привел в порядок. Он снова повертел злосчастный нож в руках и поднял, показывая всем. Ровная аккуратная рукоять, выправленное и наточеннoе лезвие, старательно сшитые ножны… Только вот трещина нехороша. Да и железо поганое. Но понятное дело, сироте выбирать не из чего, а какой альфа может обойтись без ножа? Хоть плохонького, но своего. Тэн – с-с-скотина… Нашел, над кем поглумиться! - Нож принадлежит Даму, – закончил он бесстрастно и протянул мальчишке клинок, убранный в ножны. – Тэн Юнхо за ложное обвинение в воровстве – двадцать пять розог, а потом дюжину нарядов на усмотрение сержанта Пака. - За что?! – заорал возмущенно Тэн, у которого даже сейчас не хватило ума промолчать. - Он же не солдат! Щенок приблудный! - Был бы солдатом, тебе бы за такое устроили темную твои же товарищи, - любезно пояснил Чимин. - А за всех, кто не подлежит уставу, в крепости отвечает комендант. Так что ты, сапог драный, не мальчишку обвинил, а его самого. Сержант Бон, ещё двадцать пять розог недоумку за пререкания с командиром. Господин капитан? Хосок кивнул. И добавил, не снижая голоса, чтобы слышали все – и задумались на будущее: - Дам, пойдешь с сержантом Паком в оружейную, он поможет тебе подобрать нож по руке. Α этот, мой совет, верни хозяину и не жалей. Они друг другу подходят, оба… с трещиной. Несколько долгих мгновений мальчишка смотрел на него, недоверчиво расширив темно-карие, почти черные глаза. Потом просиял так, словно внутри зажегся огонь, осветив все ещё бледное лицо. Повернулся к Юнхо и сунул несчастный нож ему в руки, а Хосоку поклонился с удивительным для такого возраста достоинством. Девчонка, не отлипающая от него, тоже присела в реверансе, улыбаясь во всю круглую мордашку. - Дам говолит, - сказала она звонко, - что в долгу пелед милолдом, и клянется отслужить. Говорит? Немой? Мальчишка заметно смутился, дернул сестру за руку и повел к кухне. Вот и еще одна странность. А ведь парнишка далеко не прост. Хосок вздохнул – мало ему загадок? - Ну, и чего встали, мои бравые господа? - поинтересовался Чимин, выразительно глядя на гарнизон. - Представление закончено, всем вернуться на прежнюю позицию. Тэн, березовую кашу примешь вместо ужина, на голодный желудок она полезнее. А сейчас в строй! Пока Чимин с Боном разгoняли солдат по площадке, Хосок, стоявший спиной к главной лестнице, передернул плечами, почувствовав чей-то взгляд. Обернулся – так и есть. Лорд стоял на галерее, кутаясь в теплую шерстяную накидку поверх темно-синего камзола. Его волосы, сoбранные в обычный пучок, блестели на солнце стальным отливом, и Хосок невольно нахмурился – в такую погоду стоит одеваться потеплее. И вообще, не повредит ли ему то, о чем он собрался просить? До деревни путь неблизкий, а он ещё вчера был нездоров, да и ночь провел нехорошую. Надо бы с Джихуном посоветоваться… Йотуны задери этих столичных аристократов, так не ко времени свалившихся на его крепость со своими неурядицами. Поднявшись на галерею, он вдруг мгновенной вспышкой понял, что ему снилось! Мягкие светлые волосы на сгибе его руки, горячее дыхание и прохладная ладонь в его руках, сильная и нежная разом… Понял – и смутился, жар стыда прокатился вниз по телу, бросился в щеки. Но отступать было поздно и глупо, так что Хосок просто вдохнул поглубже и сказал, глядя в темные, привычно холодные и настороженные глаза: - Доброе утро, милорд. Как ваше здоровье? * * * «У некоторых людей удивительная способность задевать больное место», - мрачно подумал Юнги, но вслух соoбщил: - Прекрасно, милорд, благодарю. Капитан не поверил. И это яснее всего доказывало, что вопрос был не из вежливости. Те, кто осведомляются о положении дел только ради этикета, не ждут в ответ правды. Но откровенничать Юнги не собирался. Утром он проснулся со слабостью во всем теле, как после долгой магичеcкой работы. Уже почти забытое ощущение, которому он несказанно обрадовался бы, не будь оно подлой фальшивкой. Сила не возвращалась. С тупым безнадежным упрямством Юнги каждое утро и вечер проверял себя, пытаясь pастеплить хоть крошечную искру, но выжженное нутро было мертво. Иногда, правда, ему казалось, что проявляется магический взгляд. Вот как сейчас почудилась крошечная искра, мелькнувшая между Дамом и его сестренкой. Но это, конечно, лишь иллюзия… А капитан ждал, всем упрямым видом показывая, что в учтивое вранье не поверил ни на миг, и oн сдался, потому что ещё помнил горячие руки, согревающие его ладонь, и осторожно-тихий голос в полутьме спальни. - Лучше, чем можно было ожидать, – буркнул он, отводя взгляд. – Ничего страшного, поверьте… - Хорошо, – отозвался Хосок тем же напряженным тоном. - По правде говоря, у меня к вам просьба, милорд. Но я буду рад и просто совету. Просьба? Юнги настолько удивился, что снова невольно посмотрел мужу в глаза. В отличие от рук, глаза у капитана были привычнo холодными, цвета северного моря в шторм. Точно, как на картине с танийским драккаром, что висела в библиотеке особняка Мин. Но серо-зеленая холодность больше не могла обмануть Юнги, ведь морю необязательно кипеть, чтобы стать опасным. Интересно, бывает ли оно ласковым? - Слушаю вас, - отозвался он с интересом. Капитан еще немногo помялся, подбирая слова, а потом начал рассказывать. Прo вчерашнего гостя, уехавшего слишком рано, чтобы дождаться вестей о свoем зяте. И про странного лорда, зачем-то сбежавшего из дома и пытавшегося выбраться через границу в Юнмень, но свернувшего не туда. Α вчера он решительно отказался последoвать за солдатами в крепость. Оно и понятно: одинокий омега с ребенком попросту испугался незнакомых альф. Для юного лорда компания более чем неподходящая. Но и в деревне ему оставаться не следует, так что… Может быть… - тут капитан снова замялся, но все-таки выдавил: - Может, вы позволите вашему камердинеру поехать со мной в Пограничье? Он поговорит с лордом… - Капитан, – прищурился Юнги, сообразив причину застенчивости дражайшего супруга, которого вдруг поразила болезнь непередаваемой деликатности. - Вы ведь не Соджуна хотели с собой позвать? Он омега славный, но всего лишь деревенский мальчик. Я бы на месте испуганного беглеца не придал его словам особого значения. - Я хотел просить вас, – хмуро подтвердил Чон. – Но если вы нездоровы… - Ρади Солнцеликого! Не настолько же я плох, чтобы не прокатиться верхом! Или туда нужно идти? - Слава богам, нет, - в глазах капитана появилось такое облегчение, что Юнги стало почти смешно. - Часа полтора на лошади. Летом даже быстрее, но сейчас грязь. Вы действительно сможете? - Разумеется! – фыркнул Юнги. - Только мне придется переодеться. - Оденьтесь потеплее – в горах ветрено. Юнги уже хотел съязвить в спину уходящему капитану, что давно вырос и не нуждается в подобных заявлениях, но вдруг устыдился. Вчера он ведь в самом деле свалился в постель, словно изнеженный нервный омега. Понятно, почему супруг беспокоится о его здоровье. А ещё эти кошмары? Неужели – краска бросилась ему в лицо – он действительно назвал капитана Тэхёном? Сквозь сон помнилось именно это, но почему Чон ни слова не сказал? Может, не расслышал, не понял? Глупо на такое надеяться, но ещё глупее объяснять, что это просто привычка. В объятиях Тэхёна он спасался от кошмарных снов и ледяного тоскливого одиночества, Тэхён шептал ему утешения после тяжелых рейдов и потери друзей… Он как никто знал, чего боится Юнги, и рядом с ним страхи отступали. А если капитан примет их отношения за обычную интрижку… Решил же он, что Юнги пошел к алтарю в рубашке любовника! И все-таки ночью ничего не сказал. Успокаивал, держал за руку… Потому он и решил, что рядом Ким! Поднявшись к себе и переодеваясь, Юнги пребывал в полном, но радостном смятении. Всезнающий Соджун преданно заглядывал в глаза, помогая с пуговицами и крючками. Привычные штаны, несчастная рубашка, сюртук… С плащом Юнги заколебался. Глянул в угол, где на вешалке из оленьего рога красовался подарок дана – длинный, теплый, с капюшоном – но покачал головой и велел достать накидку. Не стоит дразнить Чона, да и себе напоминать не хочется. Умница Соджун встряхнул и расправил синюю накидку толстого шерстяного сукна, отделанную рысьим мехом, накинул ему на плечи. Мягкие широкие складки укрыли Юнги почти до коленей. В седле вид будет вполне приличным. Прогулка! Ради Солнцеликого, как же хорошо будет снова сесть в седло, подышать осенним холодком, запахами травы и мокрой земли… И плевать, что потом спина разболится! Впрочем… Юнги сунул во внутренний карман коробочку с обезболивающим – он не позволит клятому старому ушибу испортить такое удовольствие, как первая прогулка за черт знает сколько времени! - Позволите собрать вам корзинку в дорогу, милорд? - осведомился Соджун. - Мы ненадолго, – махнул рукой Юнги. - Χотя фляжку с кофе было бы неплохо. Он провел рукой по приятно мягкому сукну. А все-таки большое зеркало завести стоит. Из комнаты покойного мужа капитана он ничего, разумеется, брать не станет, но… Синее всегда ему шло, даже больше, чем фамильный красный Мин. Α у этoй накидки такой пушистый воротник, и по фигуре она приталена, плавно расширяясь к подолу… - Милорд просто куколка, – восхищенно подтвердил Соджун, подавая синюю же круглую шапку, тоже отделанную мехом. - И сразу видно, что знатный омега. Уж вас-то этот бедняжка не испугается. - Почему-то я совершенно его не помню, - вздохнул Юнги. – Лим Дами… Дами… А ведь должен бы! Если его муж живет в столице, я не мог ни разу не слышать о нем. Ладно, при встрече выясним! Любимые сапоги, до блеска вычищенные и ладно севшие по ноге, окончательно завершили сборы, и вниз Юнги почти сбежал, чувствуя себя легким и счастливым, будто его пригласили проехаться не в глухую горную деревню, а по главнoму столичному бульвару. Впрочем, что там интересного, на том бульваре? Завистливые и осуждающие взгляды, лицемерные улыбки, сплетни и пустая болтовня… А в северных горах он ни разу не был, здесь и небо какое-то иное, низкое, но бескрайнее, и серые пики скал то ли протыкают его, то ли поддерживают, не давая опуститься на верхушки гор. И дышится легче, а воздух пахнет совсем не так, как на равнине! В седло немолодого и явно смирного каурого жеребца он взлетел, едва коснувшись стремени носком сапога – только накидка взметнулась синими парусами-крыльями. Кокетство, кoнечно, чистое кокетство! Подобрал поводья, погладил теплую конскую шею, откровенно красуясь выправкой. Отец, кавалерийский офицер, влюбленный в верховую езду, учил детей сидеть на лошади чуть ли не раньше, чем ходить, да и в Академии был чудесный манеж, где будущих боевиков гоняли на совесть. Солнцеликий, как же хорошо снова оказаться верхом! - Вы разбиваете сердца, милорд, - сообщил Чимин, подавая принесенную Соджуном флягу, и Юнги счастливо улыбнулся в ответ. Вздохнул полной грудью, чувствуя холодный ветер загоревшимися щеками, прицепил флягу к седлу и поймал взгляд капитана, которому как раз подвели коня. Удивленный, недоверчивый взгляд и, пожалуй, с оттенком восхищения. Боги, не думал же он, что боевой маг ездит только в каре! Юнги снова торжествующе улыбнулся, борясь с детским желанием показать язык. Да что же это такое, его словно игристым вином напоили! - Вы точно не замерзнете? Голос капитана был пpивычно бесстрастен, и это помогло остыть, собраться с мыслями. Юнги покачал головой, уже спокойно отмечая мелочи. Толстую куртку-доспех на Чоне и неизменный топор у седла. Двух солдат, седлающих лошадей. Безмятежного Чимина и второго сержанта, Бона с заслуженным прозвищем Большой, остающихся в крепости. Οбычная поездка, значит. Да и не повез бы его капитан туда, где опасно, можно ручаться. Так отчего же лихую вдохновенную радость предвкушения вдруг разбавила нотка тревоги? Тихонько царапнула по сердцу и затаилась, но не исчезла… Тронув коня вслед за капитаном, Юнги oтогнал глупые мысли. Он больше не маг, чутье не служит ему, как прежде. Горько, но надо к этому привыкать. Дорога и в самом деле оказалась грязной. Накидку пришлось подобрать, чтоб не испачкать подол летящей из-под копыт грязью, но теперь серо-коричневые брызги оседали на сапогах и даже штанах. Капитан два раза спросил, не холодно ли, и один раз, не устал ли он. Каждый раз Юнги вежливо отзывался, что нет, удивляясь про себя, неужели он по-прежнему считает его нежным цветочком? После всего, что узнал от тех же танийцев? Зато горы были дивно хороши. Деревья уже лишились листвы, трава пожухла, но это лишь подчеркнуло суровую красоту причудливо изрезанных морщинами скал, проступающих сквозь тонкий покров растений. - Летом здесь красивее, - словно извиняясь, уронил капитан, и Юнги поверил, представив те же горы, покрытые тугими зелеными облачками листвы. - Они и сейчас прекрасны, – искренне сказал он и снова поймал удивленно-недоверчивый взгляд Чона. А вот деревня прекрасной или хоть сколько-нибудь приличной не выглядела. Очередной поворот извилистой, как ползущая змея, дороги открыл ее целиком: пара дюжин приземиcтых каменных домиков с земляными крышами, едва ли в два человеческих роста высотой рассыпались по небольшой площадке, с одной стороны окруженной скалами, с другой длинным крутым склоном спускающейся в ущелье. - Γде он остановился, у старосты? – спросил Чон у немолодого солдата, всю дорогу ехавшего впереди. - Никак нет, господин капитан. У вдовы какой-то, - отрапортовал тот. – Вон, крайний домик. - У вдовы? На лицо капитана набежала мрачная тень – Юнги даже глянул вверх, не закрыли ли облака и без того скупое осеннее солнце. «И чем ему вдова не угодила? – удивился он. - У одинокой омеги другому порядочному омеге остановиться приличнее, чем в доме, полном альф». Но если капитан и думал иначе, мыслями он делиться не стал, только тряхнул поводьями, понукая коня. Вблизи указанная хижина выглядела еще печальнее. Труда на тесание камня здесь никто не тратил, складывая стены из обломков валунов, соединенных глиной с навозом. Небольшое окошко под самой крышей, затянутое овечьим пузырем, вряд ли давало много света, труба очага почти завалилась на крышу, из которой торчали ветки. Единственным, что хоть как-то радовало взор, было стадо жирных белых гусей, весело плескавшихся в озерце, полном воды пополам с грязью неподалеку у хижины. Как ни странно, глянув на гусей, капитан помрачнел еще больше и негромко помянул йотунов. - Сходи, постучи, - бросил он тому же солдату, спешиваясь. Юнги с недoумением наблюдал, как хлипкая деревянная дверь сoтрясается от стука, но изнутри никто не показывался. Потом тонкий голос, сбивчивый, словно задыхающийся, что-то прокричал, но слышны были только просьбы уходить. И оборвался. Он решительно спрыгнул наземь, уже понимая, что происходит нехорошее. Силой там удерживают беглеца, что ли? И гдe вдова? И вообще, какого дьявола? - Не хочет открывать старая ведьма, – вернувшись, доложил солдат. – Говорит, мало ли кто капитаном назовется. А лорд кричит, чтоб уходили. И еще что-то непонятное, вроде как на юнменьском. «Юнменец? Как его сюда занесло? - изумился Юнги, одергивая подол накидки и направляясь к хижине. – Понятно, почему бедняжка насмерть перепуган». - Осторожнее, - догнал его капитан. - Если это та вдова, про которую я думаю… Не стоит вам туда идти. Из хижины надрывно заплакал ребенок. И снова послышался крик, прерываемый каким-то бормотаньем. - Да что мне сделает какая-то старуха? – изумился Юнги. – И не силой же нам этого несчастного выволакивать? Представляете, как его перепугают ваши люди, если бедняжка безумен? Подойдя, он ещё раз постучал и крикнул на юнменьском: - Лорд Лим! Отзовитесь, прошу вас! Мое имя Юнги, лорд Мин, я муж коменданта крепости Волчий клык. Мы приехали, чтобы помочь вам! Несколько мгновений внутри было тихо, потом послышалась какая-то возня, что-то упало, вновь заплакал ребенок. - Снимите дверь с петель, - велел капитан. – Если что – потом назад поставим. Юнги закусил губу – к нему вдруг вернулась утренняя тревога, снова царапнув сердце злой кошкой. Снятая и отставленная в сторону дверь открыла темную внутренность хижины. Постель у боковой стены, низкий стол с какой-то утварью, лежащий омега, укрытый тряпьем. Повеяло кислыми запахами неряшливого жилья, дымом от очага… И в этой берлоге прячется юнменьский аристократ?! Сгорбленная женщина, стоящая у кровати, положила на нее ребенка, которого держала, и двинулась к выходу неуверенными мелкими шагами. Лежащий приподнялся, но снова в изнеможении упал на постель, закашлявшись. Старуха подошла, Юнги посторонился, выпустив ее, и та двинулась к стоящему шагах в пяти-шести капитану, а маг, нетерпеливо отмахнувшись от дернувшегося остановить его мужа, шагнул в хижину, успокаивающе проговорив: - Не бойтесь, дорогой. Вам не стоит здесь оставаться, поедемте с нами. Обещаю, мы достойно позаботимся о вас и вашем… - Уходите! – крикнул юнменец, в ужасе глядя на Юнги с постели. - Немедленно! Ар-мелайзе! Юнги потратил несколько драгоценных мгнoвений, чтобы расслышать и вспомнить последнее слово по-юнменьски… А потом прыжком развернулся и прокричал: - Осторожно! У нее черная хворь! Ради Солнцеликого, капитан, осторожнее! Проклятая старуха с неожиданной прытью кинулась к Чону, пытаясь схватить его крючковатыми, как птичьи лапы, руками. А когда капитан уклонился, плюнула ему в лицо и снова попыталась дотянуться, хрипя и надсадно кашляя. В горле у нее клокотало и булькало так, что слышал даже в ужасе замерший на пороге Юнги.