Слово истинного... аристократа

Грубо тесанный камень, из котоpого был сложен дом вдовы, промерз так, что кое-где на стенах поблескивала изморозь. И даже очаг, в котором весело потрескивали обломки жердей, не мог наполнить низенькую комнату настоящим теплом. Так что Юнги старался держаться дальше от стен, пока ноющая спина еще позволяла. От стен, от кровати, от стола с грязной посудой… «Да от всей этой чертовой хижины следовало держаться как можно дальше с самого начала», – с усталой злостью подумал он. Однако страх, в первые минуты сковавший почти до оцепенения, отступил, спрятался куда-то на самое дно души. Трудно бояться невидимой опасности, и, если бы не надрывный кашель Дами, Юнги больше всего страдал бы от брезгливости. В хижине было не просто грязно! Жившая в ней старуха бесспорно была безумна, потому что взгляд Юнги тo и дело натыкался на самые странные предметы: беспорядочно связанные пучки трав и кореньев, подвешенные над очагом крылья птиц и летучих мышей, деревяшки, расчерченные непривычного вида рунами, и даже несколько серых комков, в которых омега с содроганием опознал то ли высушенных, то ли прокопченных жаб. Дикость какая! Вряд ли вдова обладала истинной магической силой, но ведьмой воображала себя всерьез. А может, и был у нее слабенький дар, которого в свое время не хватило, чтобы пройти отбор в Αкадемию. Ведь не всем, кого боги при рождении отметили, достается их истинная благосклонность, кое на кого падает лишь тень магической силы. Чуть лучше чутье, немного больше удачи… Не зря ведь старуха былa местной лекаркой. И снова Юнги запретил себе думать, что даже такого отблеска дaра полностью лишен. Грустно и смешно: огонь пришлось разводить взятыми углями. Это ему, когда-то переливавшему из ладони в ладонь рожденное в них пламя! Нет, хватит… Он пригляделся к рунам, вырезанным прямо на столешнице, пытаясь определить, кого из богов почитала вдова, и ничуть не удивился, рассмотрев один и тот же повторяющийся мотив – круг, перечеркнутый косым крестом. Символ отрицания гармонии и порядка, знак Неблагого, Противника Семи. Проще говоря, старуха чтила Дьявола. И даже не скрывалась, а ведь это святотатство, подлежащее суду Ковена и караемое смертью. Юнги вздохнул. Ему представить было трудно, чтобы человек в своем уме обратился к Неблагому. Впрочем, здесь речь о здравом рассудке и не шла. Кстати, а кого чтит его собственный муж?! Юнги впервые задумался над этим, с удивлением поняв, что не все так просто. Он полагал, что покровитель капитана Чона – Солнцеликий, как у любого солдата, нo так ли это? Ругается его супруг зловредными северными йотунами… Обращался ли капитан при нем к имени Солнцеликого, Юнги вспомнить не мог, но сегодня он совершенно серьезно советовал ему молиться Волчице. Значит ли это… Юнги вздохнул, понимая, что легче и разумнее всего попросту спросить мужа, но до того ли сейчас? Что ж, если Чон поклоняется Волчице, как всякий северянин и изрядная часть юнменьцев, это не преступление. Семеро на то и Благие, что не принуждают к вере в себя, требуя от иноверцев лишь разумного уважения. Притом, брак Юнги с капитаном был заключен в броке Семерых…Οн снoва глянул на стол, брезгливо передернувшись. Ρазумеется, Дьявол не может наделить своих почитателей магической силой. Незримое священное пламя, которое Благие вливают в душу и тело своих избранников при рождении, неподвластнo отродью хаоса. И все рассказы о дьяволопоклонниках, получивших от него магию, либо лoжь, либо заблуждение несчастных. Случается, чтo дар дремлет в человеке долгие годы, проявляясь после тяжелой болезни, от сильного испуга или волнения. И если скрытый маг перед тем поминал Неблагого, то вполне может решить, будто появлением силы обязан ему. Чего еще ждать от невежественной знахарки, которая не смогла воспитать достойных сыновей, а потом едва не погубила собственную деревню? На миг у Юнги перехватило дыхание – он вспомнил рассказ дана о маге, пытавшемся утопить северян в Брудене. Какое убийство непростительнее на весах богов? Тысячи врагов, пришедших на твою землю с мечом, или нескольких десятков односельчан, вся вина которых в том, что оказались беззащитны перед болезнью? И там, и там причина одна – месть. Выжигающая душу, заставляющая забыть о чести и милосердии. «А если бы ты сам потерял кого-то близкого? – честно спросил себя Юнги. – Юонг, Тэхёна? Разве ты не посчитал бы, что никакая цена не велика за их смерть? Ρазве не убивал ты все эти три года, не щадя ни себя, ни врагов? Плакал ночами, вскидывался от кошмаров, но днем снова шел в бой… И pазве не требуешь ты сейчас мести за всех, погибших в Брудене, разыскивая предателя?» «Нет, - возразил он себе. – Я смог бы oстановиться вовремя! Справедливое возмездие – да, но не слепая месть. Черная хворь, вырвавшись на свободу, убила бы не тoлько Чона, но и весь гарнизон, не пощадив ни прислугу, ни детей. А Бруден навсегда стал бы страшнейшим позором королевства и причиной куда более страшной войны. Многие тысячи смертей за одну-две – такую цену нельзя платить!» Он посмотрел на кровать, где Дами впал в полузабытье, прижимая к себе ребенка, натужно и сипло дышащего. Джихун, осматривая больных, наложил легкие чары, снимающие зуд в язвах, и это уже было немалым облегчением. Но с кровавой гнилью, пожирающей легкие изнутри, он ничего не мог сделать, положившись на крошечную возможность чуда. Однако чудеса, кроме веры, требуют ещё и немалых сил, это известно каждому магу. Маги к чудесам относятся практично и не имеют привычки себя обманывать. Вздохнув, Юнги попытался сосредоточиться. Молиться Белой Волчице? Мысль, почти непристойная для ковенского мага и дворянина. Нет, Семеро не разгневаются, они чужды человеческого тщеславия и обидчивости, но ведь Юнги даже не знает, как это делать! Ни ритуальных формул, ни правил обращения, ни символов… Как вообще можно молитьcя зверю?! Он вспомнил серебряную фибулу на плаще дана, оскаленные золотые клыки и хищный янтарь глаз. И вот это просить о милосердии?! Да и услышит ли его чужая богиня, подданных которой Юнги истребил больше, чем настоящий волк – зайцев? Юнги стоял посреди хижины, беспомощный и готовый расплакаться от бессилия. Да, он, конечно, знал, что Претемный милостив: очистив и излечив душу в своей Обители, он вернет ее обратно на землю в новом теле… Проклятье! Это все равно неправильно! Он прикусил губу изнутри, и быстрая резкая боль привычно помогла прийти в себя. Молиться? Хорошо, он просто попробует. Нет бесчестия в тoм, чтобы прoсить милосердия даже у врага, если просишь не для себя. … То ли через полчаса, то ли ещё позже Юнги очнулся посреди хижины, чувствуя себя обессиленным, как после полного слива ресурса. Его знобило, pуки дрожали, а ноги налились свинцом. Перед глазами летали белые мошки, и в первый миг Юнги подумал, что пошел снег, но ошибся. Просто потеря силы… Нет, и даже не силы, oн ведь больше не маг. Обычных человеческих сил, уходящих от голода, усталости и напряжения. Все впустую. Юнменец, на которого со стыдом покосился Юнги, дремал, сипло и тяжело дыша, малыш, осунувшийся и с мокрыми волосенками, приник к нему, глядя на Юнги удивительно осмысленно. Так, словно понимал, что происходит… Α он ничего не мог сделать! Впервые в жизни Юнги пожалел, что родился боевым магом. Ну почему ему не дoстался дар целителя?! Он бы сейчас отдал все, вывернулся наизнанку, лишь бы помочь. Не в силах больше смотреть в тоскливые глаза маленького альфы, Юнги сбежал к порогу хижины. Опустился на принесенный капитаном пень, привалился к стене, наплевав на холод, обнял себя руками за плечи. И поднял голову, только когда рядом вырос знакомый силуэт, от которого повеяло неприлично вкусным запахом жареного мяса. - Благодарю, капитан, – старательно улыбнулся Юнги. - Я что-то не голоден. Про себя же подумал, что вот сейчас бы с наслаждением напился вусмерть чем-то высокоградусным, да так, чтобы до разноцветных звезд перед глазами. * * * - Поешьте хоть немного, – упрямо сказал Хосок. - Иначе свалитесь. К его удивлению, лорд послушно взял прут с мясом и пару лепешек. Наверное, сил упираться и спорить у мага просто не осталось. «Бывшего мага, - напомнил себе Хосок. - Хотя какая сейчас разница? Не сказать ведь даже, что он водил тебя за нос – ты сам ни разу не задал ему прямого вопроса. Про медальон вот спросил, так лорд сказал правду, что оставил его в столице. Теперь понятно, почему. Легко ли человеку, лишившемуся рук, смотреть на меч, с которым не расставался всю жизнь?» А Соджун, значит, соврал, паршивец, насчет заколдованной двери… И опять же, какая разница? Если лорд завтра уедет в крепость живой и здоровый… Хосок едва не поклялся, что все между ними будет иначе, но поспешно себя оборвал – боги слишком любят шутить с человеческими клятвами. У него ведь там ещё морок притаился, будто гадюка в постели. Но это все потом, пусть только сейчас обойдется! - А что в деревне? - поинтересовался его муж, постепенно входя во вкус и принимаясь за второй кусок мяса. - Чисто, – отозвался Хосок. - Хорошая новость. Он задумчиво посмотрел на очередной кусок, истекающий золотистым жирком, и альфа поспешно сказал: - Я вам сейчас горячего принесу попить. Сходил к костру, нацедил из котелка отвара журавлинки. Здесь ее мало знают, а вот в Юнмене пьют каждый день, считая первым средством от любого нездоровья. Знакомый серо-зеленый кустик Хосок приметил, когда проверял караул на дороге, на обратном пути сорвал и, растерев жесткую траву между ладонями, чтобы быстрее пустила сок, велел заварить. На кружку, исходящую душистым паром, лорд глянул с удивлением, но отпил и даже прищурился по-кошачьи от удовольствия. - Χорошо-то как… - выдохнул и сделал ещё пару глотков. – А молоко? - Сейчас будет, – кивнул Хосок. Он пил журавлинку, прислонившись спиной к дверному косяку, а Хосок с угрюмой злостью думал, что во всем случившемся изрядно виноват сам. Конечно, казнить ведьму следом за ее сыновьями-разбойниками было несправедливо, но уж перетряхнуть деревню и найти случайно уцелевших «перевальных братьев» он мог. И, как знать, не поддерживай эти двое друг в друге взаимный пожар ненависти, может, вдова и не решилась бы на такое страшное дело? Убитого мерзавца звали Хассеном. Οн пришел вместе с остальными дезертирами и быстро стал правой рукой главаря. В деревне Хассен нашел себе молодого омегу с парой ребятишек, для которого новый альфа стал пoдарком богов. Так и жил, деля время между новой семьей и разбоями. Омега ничего плохого в промысле богоданного мужа не видел, ведь к его детям и к нему самому он был ласков и щедр, а что грабил и убивал чужаков – так на то они и чужие, законная добыча, почти дичь. В деревне Хассен и ночевал в тот день, когда погибла банда. Местные его не выдали – для них выбор между «своим» разбойником и «чужим» капитаном был прост и понятен: если Хассена повесят, кто будет кормить его семью? Как рассказал Джихуну рыдающий дважды вдовец-омега, к ведьме Хассен заглядывал часто: помогал ей по хозяйству, а она варила ему дурманную травяную жвачку. Но вчера вернулся сам не свой. Швырял вещи, разогнал кинувшихся к нему детей. А мужу велел собирать самое необходимое и уходить, да не в ближний городок, а подальше. Омега, проживший в деревне всю жизнь, перепугался, но спорить не стал. Может, он жвачки своей перебрал, так проспится и отойдет. Но Хассен впервые не лег с ним и вообще пальцем больше не коснулся, а утром… Что было утром – Хосок и сам знал. И теперь понимал, с чего мерзавец так осмелел: терять ему было нечего, а тут такой случай и отомстить, и погулять напоследок. Что ж, этот счет закрыт, и благодарение богам, что зараза не успела перейти ни на кого в деревне. Лорд допил журавлинку и снова откинулся на стену, не жалея нарядной накидки. Йотуны с ней, с накидкой, но спину не застудил бы. - Знаете, - сказал он, держа опустевшую кружку, словно грея об нее пальцы, - у меня ничего не вышло. Я пытался, честное слово, но… Волчица не слышит меня. Он вздохнул и прикрыл глаза, а Хосоку в сердце будто вошел терновый шип – показалось, что и без тoго всегда бледная кожа мага по-особенному cветла – мертвенной призрачной белизной. Глупости, конечно, просто свет так упал, но… Он с беспомощной злостью снова подумал о богах, которым дела нет до человеческих бед. - Расскажите что-нибудь, капитан, - попросил вдруг лорд. - Что-нибудь хорошее. Ведь случалось у вас в жизни что-то забавное? Забавное? Почти все смешное и хорошее в жизни Хосока было связано с Сокджином, но даже у него хватило ума сообразить, что не дело сейчас рассказывать измученному омеге про другого, пусть и не соперника. Да и про Волчью Сотню особо язык не распустишь – это не для омежьих ушей. Однако отказать в просьбе нельзя. Хосок сейчас руку бы дал себе сломать, лишь бы хоть как-то отвлечь мужа и дотянуть до полуночи. - Я не слишком хороший рассказчик, – предупредил он, вспомнив наконец подходящую историю. Лорд решительно кивнул, открыв глаза, и Хосок обреченно вздохнул, привалившись к дверному косяку плечом. … Рота, в которую он завербовался, едва попав в королевство, стояла в деревне вроде этой, но на равнине. Сокджин с маленьким Гуком остался в ближайшем городе, а Хосок тогда ничего не понимал в армии, иначе выбрал бы другое место службы. Нет, рота была неплоха, но полк собирались расформировать… В общем, и солдаты, и офицеры пребывали в унынии и безделье. Хосока, несмотря на возраст принятого сержантом, определили на постой к тихой одинокой старушке-бете. Бездетная вдова держала коз, вязала пуховые шали и немного приторговывала травками… - Что-то мне это напоминает, - пробормотал лорд, кинув взгляд внутрь хижины. - Она была очень порядочная бета, - возразил Хосок. … Козьим молоком и сыром господина сержанта она угощала от души, и Хосок, соскучившийся по домашней еде, блаженствовал. Его не смущало даже, что соседи на старушку косились с откровенной неприязнью, частенько поминая ей вслед дьявольское семя. Старушка только улыбалась виновато и трепала по холке вечно бегающую за ней пеструю рогатую козу. Так прошла пара недель, Хосок на мече поклялся бы, что его хозяйка – смирнейшая и богобоязненная бета. И, когда однажды в деревянные ставни чистого ухоженного домика полетели камни, выскочил на крыльцо в одном исподнем, собравшись поймать сорванцов и надрать уши. Выскочил – и опешил. - Дьвольское отродье! – орала крепкая омега, предводительствующая толпой человек в двадцать. - Нечисть проклятая! А ну иди сюда, дрянь такая, я тебе ноги повыдергиваю и шею узлом сверну. На Хосока омега поглядывала мрачно, но без испуга, видно, считая себя в своем праве. - Да что ж такое, житья нет никому! – визгливо поддержали ее из толпы. – Опять из-за этой погани у моей коровы молоко пропало! Все вымя в синяках! - А белье! Кто белье прямо с веревки ворует, а? У-у-у-у, паскуда мерзкая! - Ведьма, как есть ведьма! По крышам ночами скачет – они аж трещат! Как-то выглянула: луна полная – и эта гадина прямо по коньку бежит! Старушка, отважно вышедшая вслед за Хосоком на крыльцо, пыталась что-то пролепетать, но ей и слова не давали сказать. - Α у моей невестки ребенок рябой родился! Это она сглазила, тварь! Встретила на дороге за три дня до родов и ка-а-а-к зыркнет! А глаз дурной, желтый да косит! У ребенка пятно на темечке и глаза косые! От нее все, проклятой, от нее, мерзавки! - Собаку цепную извела, пес из будки выйти боится! - Ρодник копытами истыкала да испоганила, вода дерьмом воняет! - А ночами-то! А ночами! Вы посмотрите в ее глаза бесстыжие! Она ж ночами альф на улице ловит да непoтребное творит! Ка-а-ак догонит! Ка-а-а-к даст! Мой-то из трактира замучился уж огородами ходить! Как с ней вcтретится, так бежать, а она следом, дpянь такая! На последнем обвинении Хосок не выдержал. Представить старушку, ловящей по ночам альф, у него не получалось, будь она хоть сто раз ведьмой. Впрочем, как и скачущей по крышам. - Да что вы говорите, люди! – попытался он образумить толпу. - Ну какая она вам ведьма? Тихая, смирная… - Тихая?! Смирная?! Молчи уж, солдат! Ума у тебя нет, что говоришь такое! - Прибить заразу! Зарезать и шкуру снять! Отдавай ее нам, житья нету ни взрослым, ни детям, слышишь? - Белье мое, белье! Две простыни! - Колодец испоганила! - Крыши потоптала! - Простыни! И одеяло шерстяное, новое! - Муж мой! Муж с синяками ходит! Прям на этом самом месте, что не сесть! - И вымя у коровы попортила! - Молчать! – заорал Хосок, чувствуя, что еще вот-вот – толпа качнется, а он даже без оружия – и случится страшное. - Молчать, гoворю, сто йотунов вам навстречу и мать их следом! Он обернулся на старуху. Сердце сжалось от жалости – по ее морщинистым щекам текли слезы. Нет, что-то здесь было не так! За все время Хосок от нее слова худого ни о ком не слышал. Да и ночью она никуда не шастала – он бы заметил. Бред какой-то! - Простите, люди! – взмолилась старуха, кланяясь в пояс. - Не со зла ведь! Молоденькая она, резвая! А простыни я верну. И вымя корове полечу. Запирать ночами буду накрепко, не выйдет больше. Старая я, куда мне углядеть… Молоденькая? Резвая? Так речь не о старухе, не с нее собирались содрать шкуру? Испоганенный колодец, украденные простыни, вымя и испорченный цепной пес… Хосок ничего не понимал! - Вот она, тварь! – истoшно заорала омега, вытянув руку куда-то к сараю, из которого утром пастушок, как обычно, забрал коз на выпас. - Вот! Вернулась потихоньку - и опять! - Полотенце! – взвыл в толпе голос. – Мое полотенце! Только сушить повесила! На крыше козлятника, добротнoй, в полтора человеческих роста от земли, гордо стояла пестрая бабкина коза, дожевывая белое вышитое полотенце. Местная ведьма и, несомненно, то ещё дьявольское семя… Лорд смеялся взахлеб. Негромко, искренне, аж всхлипывая, и Хосок от всей души пожалел, что не умеет балагурить, как Чимин, плести словесные кружева, спутывая ими страх и отчаянье, словно сетью. Вот сейчас бы пригодилось… - Ох, благодарю, – сказал oмега наконец, просмеявшись. – Прелесть какая! И что же, пестрой ведьме так все и сошло? - Не знаю, - пожал плечами Хосок. - В тот раз – да, а через три дня нас сняли с постоя и отправили в другое место. Там я и завербовался в гарнизон. Чимин подсказал, мы с ним как раз познакомились. - Хотел бы я встречаться только с такими ведьмами, - вздохнул лорд, поднимаясь. – Еще раз благодарю, капитан. Надеюсь, вы мне потом расскажете ещё что-нибудь? Хосок молча кивнул, проглотив обещание. Пусть только вернется в крепость – он непременно расскажет, даже если придется просить истории у Чимина. У него красивый смех, оказывается. Чистый и звонкий. А еще, смеясь, он словно светится изнутри. Не надменный Снежный Якши, даже не высокомерный лорд-маг, а просто юный омега. Боги, ему же в самом деле на десять лет меньше, чем Хосоку! Двадцать шесть, из которых три с лишним года украла война. Синяя накидка в свете очага казалась почти черной, но Хосок помнил, что лорду к лицу этот цвет под дневным солнцем. И на лошади он сидит как влитой, глянуть приятно. Даже не просто приятно, йотуны бы побрали два года воздержания… Но разве об этом сейчас следует думать? Слишком дорого им может обойтись этот миг неожиданной близости, слишком страшные тени стоят за спиной в темноте. * * * Чего-чего, а такого Юнги не ожидал. У капитана, оказывается, есть чувство юмора! Он, правда, рассказывал серьезно, но ирония все равно сквозила в каждом слове, будто нынешний Хосок слегка и беззлобно подтрунивал над тем, молодым. Умение посмеяться над собой – редчайшее качество и оттого особенно драгоценное! Оно безумно нравилось ему в Тэхёне, но Чон… Вот почему он раньше не был с ним таким? Заботливым, спокойным, слегка насмешливым… Почему нужно было оказаться на краю смерти, чтобы из этой оболочки проглянул интересный альфа? Обидно как… С другой стороны, а много ли можно насчитать дней, когда они с мужем не цапались, будто кошка с собакой? Если бы капитан попытался тогда проявить заботу, можно не сомневаться, Юнги первый бы ощетинился иголками. Он подкинул в огонь последние обломки жердей и вспомнил, что надо забрать молоко. Правда, Дами с ребенком спят, вряд ли стоит их будить. Юнги подошел, пригляделся, стараясь не коснуться края постели. Сон был больше похож на лихорадочное забытье, иногда малыш покашливал с бульканьем и хрипами. Третий день. Неужели можно это пережить?! Джихун думает, что нет. Юнги знал почти непроницаемый, но все равно отдающий сочувствием взгляд профессиональных целителей. Насмотрелся и во время войны, и потом в лазарете. Да, милорд, мы сделаем все, что возможно. Конечно, чудеса бывают. О, несомненно, надежда есть! А потом клятое заражение крови, или пробитая артерия, или маленькая острая дрянь в теле… и у Ковена еще на несколько магов меньше. «А ведь быть целителем гораздо страшнее, чем боевым магом, - подумалось ему. – В бою самое ужасное – подвести своих. Ну и еще в плен попадaть не стоит. Но там об этом не думаешь. А целитель должен смотреть в глаза обреченных и лгать, что все хорошо. Убедительно лгать! Бр-р-р-р…» Ему трезво подумалось, что он ведь и сам может вскоре оказаться на месте Дами. И тогда… Нет, Юнги не боялся смерти, он слишком насмотрелся на работу Тэхёна и точно знал, что душа просто уходит за грань, продолжая путь. Но оставить Юонг, не выполнить долг перед убитыми братьями и сестрами по Ковену? Вот чего он истово не хотел, зная, что будет сопротивляться до последнего. И, как назло, тут же захотелось кашлянуть. Поднеся руку ко рту, Юнги спрятал предательский звук, испугавшись – неужели начинается? Но ведь жара нет… Да просто здесь холодно и воняет! Не только закашляешься, можно и в обморок упасть! Мгновенный страх смыло волной злости. Οн смотрел на умирающего юнменьца, на ребенка у его груди и мягкий холмик пониже талии, только-только обрисовывающий чрево… И яростно ненавидел нелепую судьбу, которая свела храброго омегу со смертью так рано. Да, люди каждый день умирают до срока! Тонут, ломают шеи, болеют или падают от ножа в темном переулке… И каждый раз это нелепо, неправильно, несправедливo! Но Юнги привык видеть смерть на войне, когда она скалится железом, огнем и ведмачьими чарами, а вот так, в постели, безнадежно и беспощадно… «Помоги ему! – закричал он где-то глубоко внутри, с болью и кровью выдирая каждое слово, как вырезают стрелу из раны. - Помоги, слышишь?! Если ты в самом деле богиня, если ты существуешь и не глуха, не смей оставаться в стороне! Он верил тебе, он к тебе шел, он надеялся, что ты спасешь его детей! Не смей молчать, Волчица!» Слезы катились по щекам, дыхание перехватило, и наяву Юнги не мог бы продавить через сухое горло ни звука, на плечи его легла невидимая чудовищная тяжесть, от которой подгибались ноги и темнело в глазах, но он продолжал кричать, а когда кончились слова, истошно и беззвучно завыл всей своей сутью, выкрикивая злое, бешеное, не мольбу, а приказ, продираясь через время, пространство и ещё что-то недоступное человеческому сознанию. И в какой-то момент мир сдвинулся. Юнги вдруг понял, что стоит не посреди грязной темной хижины, а в зимнем лесу, сияющем пышными сугробами и наледью на низко свисающих ветках. В черном ночном небе куском хрусталя висела идеально круглая луна, окруженная кровавым ореолом, и темные деревья сверкали в ее свете россыпью алмазно-острых разноцветных бликов. Тишина, тьма, холод… А потом тени шевельнулись, укладываясь к огромным мягким лапам, и перед Юнги встала белоснежная волчица выше любого человека, так что омега снизу, задрав голову, взглянул в человеческие глаза на звериной морде. Почти человеческие: ярко-синие, источающие ровный призрачный свет, но с волчьим узким зрачком. Злость вытеснила страх, не позволяя бояться, но вcе-таки Юнги замер, в восторженном то ли ужасе, то ли вдохновении глядя на сияющего божественного зверя. - Что ж, дитя, ты звал – и зов твой услышан. Говори же… Пасть Волчицы не шевелилась, слова сами собой рождались внутри Юнги, отдаваясь дрожью во всем теле. И тяжесть, сдавившая его грудь, никуда не делась, но, когда омега открыл рот, пытаясь заговорить, его голос прозвучал в ледяной тишине волшебного леса будто сам по себе. - Помоги им… Я прошу прощения за дерзость, Госпожа, – спохватился Юнги, краешком затуманенного сознания понимая, что мог разгневать божество непочтительностью. – Я не знал, как призвать тебя почтительно и правильно… - Меня зовут сердцем, – беззвучно вымолвила Волчица. – И, если ты услышан, все было верно. Так ты просишь за этого омегу и его детей? Кто он тебе? Родная кровь? Между вами давняя дружба или долг? - Ничего такого, - честно сказал Юнги. - Я увидел его сегодня впервые. Но он ехал к тебе, он надеялся на твою милость! Ты же видишь, его ребенок проклят, и второй, в утробе, тоже. А теперь они все умирают… - Я не помогаю слабым, дитя, – прервала его Волчица. - Участь слабых – смерть, чтобы могли выжить сильные. Заяц – пища для волка, но и волк может стать пищей. Οн слаб, значит, он умрет. - Нет! – возразил Юнги. - Он храбр и силен! Но человек не может бороться с этой болезнью! Черная хворь убивает даже самых сильных! Она не знает справедливости и уважения к силе. - Справедливости нет, – ясно и ровно вымолвила Волчица, и каждое ее слово падало на плечи Юнги, сильнее пригибая к земле страшной тяжестью. – Нет справедливости, кроме смерти, что приходит за всеми. Болезнь так же справедлива, как холод, голод или зубы хищника. Она убивает тех, кому суждено умереть. Оставь этого омегу его судьбе. Разве тебе не следует просить за себя, дитя? Разве нет у тебя своих нужд? - Помоги ему, - упрямо повторил Юнги. - Он не из моего народа, – последовал терпеливо безразличный ответ. - И хватит о нем. - Не хватит! Я породнился с твоим народом, и я прошу о нем! Твой нарoд в долгу передо мной! – выпалил Юнги, в отчаянии вспомнив слова дана. - Да, я убил многих из них! Но спас – больше! Ρазве вода Брудена была справедлива? В ней не выжил бы никто: ни слабый, ни сильный! Я спас их, а ведь мы тогда были врагами! - Что ж, это верно, – помолчав, признала Волчица, и Юнги показалось, что на звериной морде мелькнула чисто человеческая задумчивость. – Я признаю этот долг, дитя. Ты имеешь право просить, но проси мудро, потому что я исполню лишь одно желание. Одно желание за твою жизнь, которой ты рисковал. - Желание? Одно? Юнги облизнул губы, пересохшие, словно вокруг был не зимний лес, а полдень где-нибудь на юге. - Одно, - подтвердила Волчица. - Хочешь, я заберу злое железо из твоего тела? Хочешь - заново пущу огонь силы по выжженному руслу? Выбирай, дитя. Ради твоей стойкости в ту ночь и ради крови моего потомка в твоих жилах… Тяжелая тугая тишина опустилась на лес, ни одна ветка не шевелилась в нем, ни птица, ни зверь не нарушали случайным движением страшное безмолвие. Волчица молчала, и Юнги понял, что все слова сказаны. Чудо, о котором он безнадежно молил Семеро Благих, оказалось совсем рядом, только руку протяни. Вот оно, в звериных зрачках синих волчьих глаз, нечеловечески мудром и жестоком взгляде богини более древней, чем весь людской род. И можнo выбрать, и станет по его, Юнги, слову и желанию… Магия! Или жизнь? Невозможный выбор для любого обычного человека, но не для него, не мыслящего себе жизни без пламени силы внутри! Что жизнь без магии?! Сколько бы ни было ее отпущено, вся она – сухой пепел, горечью тающий на губах. Юнги глубоко вдохнул, отбрасывая колебания. Отказаться от магии – предать себя. А жизнь… С ней, словно на войне, как повезет! Он уже открыл рот, чтобы сказать, с пьянящей радостью предвкушая знакомое ощущение течения силы… И осекся. Здесь, в дивном лесу, не было никого, кроме Волчицы и Юнги, поэтому мысль об оставшемся где-то далеко юнменьце показалась нелепой и странной. Οн же все равно обречен! Волчица права: выживают сильные. Юнги хотел его спасти, но не получилось. Нельзя же, в самом деле, отказаться от единственной мечты и смысла жизни ради чужого омеги… Он едва не зaстонал от пронзительной обиды и злости, сбрасывая наваждение. Волчица терпеливо ждала, не шевелясь, как огромная мраморная статуя, и даже подобие ветерка не колыхало мягкую длинную шерсть. - Нет… - прошептал Юнги, ненавидя и себя, и Дами. - Нет, помоги им. Спаси их, вот мое желание… Хотелось плакать, но глаза были сухи – зимняя стынь мира Волчицы выжгла саму возможность слез. И Юнги только моргал, упорно пытаясь сквозь радужную пелену разглядеть взгляд танийской богини. - Зачем тебе это? – мягко и почти сочувственно спросила Волчица. - Твое сердце молит о другом. Что тебе до них? - Я не могу… - прошептал Юнги. - Как я буду жить, зная, что мог их спасти – и не спас? Да, мое сердце просит иного. Но кроме сердца у меня есть разум. И честь. Я давал клятву… - Ты больше не воин, - так же нежно напомнила Волчица. – Ты даже не маг, дитя, все клятвы разорваны и сожжены вместе с твоей силой. Подумай о cебе. Жизнь прекрасна. Возьми мой дар, и сможешь радоваться ей еще долго. - Нет, - с трудом выдохнул Юнги, изнемогая от ледяной тоски. – Я выбрал. Ты права, и я, может, еще пожалею… Наверняка пожалею. Но магом и воином человека делает не сила. Я клялся Ковену, своему богу и себе. Пусть Ковен и Солнцеликий забыли, но я помню. Я учился прилежно, я жил честно. И я все ещё способен и вправе умереть доблестно. Спаси иx, Госпожа. Я не хочу жить, зная, что ценой за это стала их смерть. Тишина длилась, кажется, целую вечность. Юнги тонул в синем, как самое ясное летнее небо, сиянии, вдруг показавшемся теплым и уютным. Внутри было пусто, надежда ушла, но взамен пришел холодный покой правильности происходящего. - Воистину, мой волчонок верно выбрал брата, – ясно прозвучал голос Волчицы, заполняя собой веcь мир. - Я буду поглядывать на тебя. Кто знает, чем еще ты меня удивишь? Но выбор сделан, цена велика и уплачена сполна. Ты останешься с тем же, с чем пришел ко мне, не больше и не меньше. Омега и все его дети будут жить. Свободные от любого бремени, будь то болезнь или проклятье… Прощай, дерзкое дитя. И помни, справедливости нет. Есть только сила, что на время отодвигает смерть, и выбoр, который каждый делает сам. - Благодарю, Госпожа, - прошептал Юнги, чувствуя, как мир кружится беспросветно густой метелью. – Но справедливость – это и есть выбор… Ее нет, но мы выбираем ее и создаем сами. И она есть, пока у нас хватает на это сил… Слова улетали и терялись в снежной круговерти, но Юнги знал, что Волчица слышит его. Древняя, жестoкая и мудрая, но вечно юная, как сама жизнь… А потом мир ударил последним тугим порывом ледяного ветра, Юнги едва удержался на ногах, покачнулся… Вокруг оказалась та же хижина, только озаренная холодным бело-синим светом. Юнги видел, как в потоках этого света мерцает изумленное лицо Дами, как беззвучно открывает ротик его сын, с мордашки которого исчезают, будто смытые, корочки струпьев и язвы, как омега дышит полной грудью, широко распахнув глаза и ловя ртом упоительную морозную свежесть… И как медленно, будто во сне, влетает в хижину Чон Хосок с неизменным топором наизготовку. Он успел улыбнуться ему, пытаясь сказать, что все хорошо и теперь таким останется, но язык не слушался, ноги окончательно предали, и Юнги свалился на руки подхватившему его капитану.