Всë зацвело в октябре

Диме тяжело вспоминать. Ещë ему тяжело осознавать то, что он первым доверился не своему лучшему другу Антону, а человеку, с которым он знаком от силы две недели. Но именно этот человек стал для него смыслом в последние дни. Дима не боялся, что Сергей оттолкнëт его. Тот внимательно слушал его рассказ, и все эмоции можно было прочитать на его лице. Дима задумался. С чего же начать? И он решил, что будет рассказывать всë по порядку. Диме было двенадцать лет, когда он впервые встретился с Темуром. Тот был его биологическим отцом, который бросил мать Димы одну с ребëнком и исчез. И вот, спустя длительное время, Темур решил объявиться, оправдывая себя тем, что «беспокоился о ребëнке и Ангелочке» (маму Димы звали Ангелина). Позова-младшего не очень устраивала перспектива обзавестись отцом, его вполне устраивало то, как они живут с матерью. Но он решил предоставить выбор ей, и с тех пор Темур поселился у них в квартире. У Димы язык не поворачивался назвать этого человека отцом, хоть тот и просил об этом. Каждый раз, когда Позов-младший приходил со школы, Темур встречал его, лëжа на диване и смотря телик, примерно такой фразой: — О, наш блудный сын вернулся. Дима был вежливым мальчиком и не хотел спорить со взрослым мужчиной, но в глубине души таилось грубое «я тебе не сын, блудный отец». Дима бросал портфель в угол своей комнаты, мыл руки и бежал на кухню. Мама приходила с работы через два часа, поэтому он сам готовил себе еду, если та ничего не приготовила утром. От Темура этого вообще можно было не ждать. После обеда Дима, как прилежный ученик и отличник, садился за уроки. Потом возвращалась Ангелина, устало чмокала сына в лоб и заваливалась на диван в объятия Темура. Дима предпочитал в это время сидеть в наушниках в своей комнате. Тогда у него и сформировалась привычка надевать наушники, когда чувствуешь себя одиноким. И если бы всë было так просто, то Дима наверняка был бы просто сердитым на Темура, недолюбливал бы его. Но мужчина придумал куда более коварный план (Дима сомневался, что Темур вообще когда-либо думал, это скорее так — оборот речи). Однажды Позов-младший сидел на кухне и, как обычно, обедал после школы. Темур вошëл на кухню, постоял у плиты, разглядывая мальчика. Дима начал тщательнее пережëвывать пищу, его несколько раздражало, когда на него смотрели во время еды. В итоге Темур прекратил поглощать его взглядом и бросил: — Тебе не кажется, что тебе стоит прекратить жрать всякую хрень? Ты посмотри на себя. Дима обернулся и приподнял бровь, не понимая, к чему клонит мужчина. — Нет, ну я серьëзно. Не хочу тебя обидеть, конечно, но ты в последний раз когда взвешивался? Пузо торчит, щëки огромные. Как только Ангелинка раскормила тебя… Дима аж поперхнулся. Значит, какой-то чужой человек пришëл жить в его дом, а теперь ещë и нотации читает? Он отодвинулся от стола, встал и сквозь зубы прошипел: — Спасибо, я наелся. Дима заперся в комнате, нацепив наушники. Несколько минут он просто зло пялился на стену, потом выдохнул, успокоился и взял в руки альбом и кисточку. Живопись успокаивала Позова. Ещë тогда, в детстве, он думал, что вырастет и станет знаменитым художником. Ему очень нравилось то, что он делал. Чаще всего он рисовал людей из своего окружения, то есть маму и нескольких друзей со школы, к примеру, Антона и Женьку. Правда, он никогда не показывал им их портреты, потому что стеснялся, но пообещал себе, что в будущем обязательно это сделает — иначе как он станет известным художником? Обычно он, рисуя, полностью отдавал себя своему делу и сам не замечал, как рука вычерчивала знакомые очертания, фигуры. В этот раз он начал с карандашного наброска, и лицо на бумаге получилось каким-то смутно знакомым, и почему-то очень неприятным. Но Дима не мог оставить свой рисунок. С каждым взмахом кисти он с ужасом убеждался, что портрет становится всë более и более похожим на лицо его «так сказать» отца. Нет-нет-нет, он ведь совсем не собирался его рисовать! Он не любил его, ему было неприятно даже его присутствие! Дима попытался испортить рисунок, добавив, казалось бы, несочетаемых цветов, но получилось даже лучше. Тогда Позов со злостью бросил портрет куда-то за диван, а сам улëгся на кровать и стал смотреть в потолок. «Пузо торчит, щëки огромные» Дима запустил руки под футболку и зачем-то пощупал себя. Раньше он не обращал внимания на своë тело, но сейчас ему категорически не понравилось то, что он ощутил. Он подошëл к зеркалу и снял с себя футболку полностью, оставшись в одних трусах – была весна, конец учебного года, и в квартире было душно и жарко. В отражении он увидел растерянного мальчишку с пухлыми щеками, надутыми от обиды губами и громадным неуклюжим телом. Он минут пять стоял и смотрел на себя, а затем осторожно дотронулся до своей щеки, будто бы впервые видел еë. Испуганно вздрогнул. Заметил, как испугался мальчик в зеркале. Странно, но сейчас Диме казалось, что это не он, что в зеркале притаился кто-то другой, и сейчас он выпрыгнет оттуда и скажет, что это был всего лишь глупый розыгрыш! Но никто не спешил выпрыгивать, а Дима, в конце концов, отвернулся от зеркала. Он заглянул в шкаф. Вся одежда в нëм сразу же показалась какой-то маленькой. Он с каким-то странным сожалением захлопнул дверцу и бросил взгляд на альбом, из которого он несколько минут назад вырвал страничку. Тот одиноко лежал посреди кровати, брошенный своим владельцем. Дима подумал, что они с альбомом похожи. Его тоже бросил отец… Никакой он ему не отец! «Так, спокойно, прекрати себя накручивать, Дим. Ты прекрасно знаешь, что с тобой всë в порядке. Этот тип может говорить всë, что угодно, он тебе не отец, и ты не обязан его слушать». На первое время самоубеждения хватило. Но Темур, довольный оказанным эффектом, стал каждый день раз за разом говорить Позову-младшему, что тому «стоило бы заняться спортом» и «обратить внимание на других мальчиков, ну в смысле как они выглядят, и как выглядишь ты». Позов ненадолго вынырнул из воспоминаний, оценивая степень ошарашенности Матвиенко. Тот внимал каждому слову и смотрел так, что Дима неловко усмехнулся, подумав, что советы Темура не были совсем уж плохими. «Обратить внимание на мальчиков? Сколько угодно. А, упс, он же на тринадцать лет меня старше. Ну и подумаешь! Вообще похуй». В последнем, кажется, Дима пытался убедить сам себя. Он помотал головой и продолжил рассказ. Диме стало казаться, что он ненормальный. Что всë, что говорит Темур — правда. Он раз за разом убеждал себя, что ему плевать на слова недоотца, но потом убеждался в обратном. Он стал искать в интернете способы похудеть. Ему казалось, что он превращается в сопливую девчонку, которая трясëтся из-за каждых набранных ста грамм. Ангелина не замечала перемен в сыне, она была увлечена только работой и Темуром. А тому было то ли весело наблюдать за тем, как Позов всë это вытворяет, то ли он мстил за что-то Ангелине. Впрочем, Диме было плевать на истинные мотивы своего недоотца. Ему хотелось, чтобы тот просто исчез из его жизни, раз и навсегда. Так пролетел целый год. Казалось бы, год — это же очень много! Но за этот год не произошло почти ничего, кроме того, что Ангелина стала чаще ругаться с Темуром. В конце концов произошло то, на что Дима уже и не надеялся: его мама как-то узнала, что Темур ей изменяет, и выгнала его из квартиры. Только спустя несколько недель после ухода Темура Ангелина стала замечать, что случилось с еë сыном. Он страшно похудел, глаза его потухли. Ему больше было не интересно рисовать. Она очень волновалась за него, поэтому решила отвести к психологу, чтобы «всë это» не переросло во что-то серьëзное. Но механизм уже был запущен, и Дима, сам того не замечая, катился в эту дыру под названием «психологические проблемы». Первый психолог кое-как смог вдолбить ему мысль о ценности пищи. Он вновь начал есть. Вот только почему-то никто не сказал ему, что есть нужно понемногу, потому что организм, привыкший к недостаче пищи, не может тут же перестроиться на новый лад. Дима быстро начал прибавлять в весе, и вскоре достиг отметки на весах в семьдесят шесть килограмм. Ангелина была в ужасе, а Диме казалось, что ему пофиг. Но ему лишь казалось. Началась беготня по врачам. Назначали какие-то диеты, процедуры… Но ничего не помогало. Диме исполнилось шестнадцать, а нормального психолога в Санкт-Петербурге для него так и не нашлось. Мама опустила руки. И вот однажды, словно свет с небес, на неë снизошла Оксана. Они познакомились в каком-то кафе совершенно случайно — кажется, все столики были заняты, а Оксана пустила маму Димы к себе, и так они разговорились. Ангелина пожаловалась на то, что до сих пор не может найти психолога для своего сына, и Оксана предложила свою кандидатуру. Естественно, она спросила, что за проблема у мальчика, и мама сказала, что он стесняется своего лишнего веса. Но всë стало гораздо хуже с тех времëн, когда Темур ушëл. Дима стал бояться людей. Он начал шарахаться от компаний шумных подростков, в страхе, что те как-то станут его обзывать. Единственной его отдушиной были Женя и Антон, которые всегда улыбались ему в школе, и почему-то в своих друзьях он был уверен на все сто. Наверное, потому что они познакомились именно с тем Димой, которым он был до прихода в его жизнь Темура. Все остальные же резко стали излучать потенциальную опасность. Дима пробовал курить, чтобы сбросить вес, но ему не понравилось. Он знал, что Антон курит, но так и не понял, что тот в этом находит. Однако он часто сопровождал Шаста на заброшках, куда они бегали по воскресеньям в поисках приключений. К счастью, жили они на окраине города, а потому бегать далеко не приходилось. Дима панически боялся взглядов. Любых. Каждый раз ему казалось, что тот, кто на него смотрит, оценивает его внешность и замечает любые его недостатки. Диме стало казаться, что он сам и есть самый большой недостаток. Дима перестал быть уверенным в себе. Но Дима был неплохим актëром, а потому перед друзьями он разыгрывал спектакль «у меня всë хорошо». Потому что больше всего Диме не хотелось, чтобы друзья попусту за него переживали. Он вообще не хотел, чтобы на него тратили своë драгоценное время. Когда он впервые встретился с Оксаной, та показалась ему ошеломляюще красивой. Естественно, на тот момент Диме казалось, что любой человек на Земле красивее него, но Оксана была в тысячу раз прекраснее этих «любых». И нет, он не влюбился. Просто ему нравилось находить в людях что-то прекрасное. Они же не просто кусок человека, как Темур. На первом занятии Оксана провела какие-то пару тестов, записала что-то в свою книжку и сказала Диме, что думала, что с ним будет гораздо сложнее. Он пожал плечами, не зная, что требуется отвечать в таких случаях, поэтому просто поблагодарил еë за работу. Она приходила снова и снова, они говорили на разные темы, но до Темура так и не доходили. И Дима втайне был этому очень рад. Ему не хотелось, чтобы такая светлая женщина слышала такие грубые слова от него в адрес своего недоотца. Однако в какой-то момент это должно было произойти, верно? Когда Дима через силу выдавил пару фраз о Темуре, Оксана как клещ уцепилась за эту информацию и стала пытаться выжать из Позова ещë хоть что-то. Тот вначале упирался, а затем просто рассказал всë, как есть. Ему надоело что-то скрывать, недоговаривать. Ему был просто необходим человек, который знал бы настоящего Диму, а не его фальшивый образ, придуманный для спокойствия близких. Несколько минут Оксана пыталась переварить информацию, а затем попросила: — Принеси, пожалуйста, портрет Темура, — она не стала говорить «отца», чтобы лишний раз не напрягать подростка. Дима вспыхнул. — Зачем Вам портрет этого уб… Короче, не суть. Зачем? — Я хочу кое-что проверить. Дима обречëнно вздохнул и полез за диван, чтобы проверить наличие портрета там. Он достал оттуда листик и протянул психологу. — Вот, пожалуйста. Оксана долго рассматривала портрет. Так долго, что Диме стало казаться, что время — это жвачка, и сейчас он жуëт еë ну о-о-очень медленно. Наконец женщина встала, собрала вещи и спросила: — Прости, а можно я заберу этот портрет себе? Ненадолго, я на следующем сеансе тебе верну. Дима хмыкнул. Будто его мнение могло хоть что-нибудь значить. — Можете хоть насовсем забирать. Мне плевать, — он пожал плечами и отвернулся. Оксана покачала головой. — Я же говорила тебе, общайся со мной на «ты». А то я чувствую себя старухой, а мне всего двадцать шесть, — она хлопнула дверью и убежала. Диме нравилась эта лëгкость в Оксане. Она могла сколько угодно сидеть за бумагами с серьëзным лицом, а потом в ту же секунду лететь на крыльях любви к жизни куда угодно, хоть на край света. В этом она была немного схожа с Шастуном. Тот тоже был очень жизнерадостным и неугасающим, как казалось Диме. И Позов в какой-то мере завидовал им. Ему тоже порой хотелось забыть про всë и по-настоящему оторваться. Но… Оксана пришла на следующий сеанс и с загадочным видом уселась за стол. Дима присел на диван и щëлкнул пальцами. — Всë в порядке? Та подняла на него отрешëнный взгляд. — А? Да, да, — кажется, она только сейчас поняла, где находится. Но Оксана быстро сориентировалась и начала свой сеанс со стандартных фраз, к которым Дима уже привык. Например, вопросы о том, как он провëл день, не обижают ли его одноклассники и т.п. Как вдруг разговор снова вернулся к теме портрета. Оксана достала его из рюкзака и протянула подростку. — Я изучила твой портрет, — как можно более аккуратно сообщила она. Дима качнул головой. — И? — И… Мне кажется, я знаю, в чëм дело. Точнее, почему мы никак не можем продвинуться в твоëм лечении. Дима поднял на неë заинтересованный взгляд. Ну и в чëм же, по еë мнению, заключалась главная проблема? В портрете? Такой смешной мысли ему не высказывал никто из предыдущих «психов», как их называл Позов. — Послушай, ты всегда говоришь, что ты ненавидишь Темура. Но на самом деле это не так. Дима резко дëрнулся и кашлянул. — Скажем, я не ненавижу его, как это было раньше, но моë мнение о нëм абсолютно не поменялось. Оксана вдруг как-то странно посмотрела на него. — Хорошо. Тогда опиши мне Темура. Скажи мне, какой он по-твоему человек. Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь его? Дима скрестил руки на груди и уставился в потолок. — Ну-у… Он определëнно очень неприятный человек. Он никудышный отец. Даже не пытался хоть как-то мной интересоваться, кроме его собственных интересов. Он жил ради своих прихотей. Наверное, и сейчас так живëт, если он всë ещë жив. Он использовал мою маму, он никогда не помогал по дому, он… — Оксана остановила Диму жестом руки. — Ты говоришь это со стороны живущего с ним человека. Ты исключаешь тот факт, что у него тоже наверняка была семья. Думаешь, для тебя и для своих родителей он выглядел одинаково? — К чему ты это вдруг? — искренне не понял Позов. — Дим, тебе на самом деле не хватало отца. А когда он появился и оказался не таким, каким ты себе его придумал, твой мозг просто-напросто растерялся. Дима даже рассмеялся от такой чепухи. — Окс, я тебя очень люблю как психолога, но это полная чушь. Я действительно не испытываю к нему никаких родственных чувств. — Но он твой отец. — Я же не обязан любить его только из-за того, что он мой кровный отец? — Но ты любил его. И любишь сейчас. Поэтому те упрëки и замечания, что он делал тебе, ты воспринимаешь с особой ожесточëнностью, — Оксана встала из-за стола и присела рядом с Димой. — Дим, послушай меня. Я всегда говорю тебе правду на наших сеансах, потому что мне важно, чтобы ты мог мне доверять. Дима закрыл глаза и замотал головой. — Нет. Нет, Оксан, на этот раз ты неправа. Я не люблю его. Наверняка причина не в этом. Я не хочу больше об этом говорить. И они не говорили об этом ровно три сеанса, но с тех пор прошло целых пять ночей, в одну из которых Дима сбежал из дома на заброшку, которую они с Шастуном облазали вдоль и поперëк. Позов поднялся на крышу, достал из рюкзака альбом и принялся рисовать. Он нарисовал красивое небо, маленького себя, маму и улыбающегося Темура, который был частью этой картины, как бы Дима не отпирался. Несколько секунд после завершения картины Дима молчал. Затем он быстро поднялся на ноги. Вниз посыпалась щебëнка. Дима уставился на полную луну, которая лениво выползла из-за тучи и теперь полностью освещала его, одинокого и разбитого. Из глаз покатились слëзы. Они медленно стекали по щекам и падали с третьего этажа на каменные плиты внизу. Дима стоял, а слëзы всë не прекращали течь. Он и не пытался им как-либо помешать. Просто стоял и смотрел на луну, которая переливалась серебром. В какой-то момент нервы всë же не выдержали, мозг отключился, и Дима упал на каменную крошку, в истерике сметая всë руками. Он ревел на крыше заброшки, а перед глазами стояла картина, где счастливая мама обнимает папу, а Дима смеëтся. Дима счастлив. Дима никогда не узнает это слово — «счастлив». — Я не люблю его! Не люблю! Ненавижу! Ублюдок! Дерьмо! Да чтоб ты сдох! Лжец! Изменник! Пропади пропадом, недоотец!.. Дима бессильно опустил руки и тупо уставился на рисунок, растëкшийся от попавших на него слëз. — Я любил тебя… А ты… Что же ты наделал… «И до сих пор люблю, пап».

***

Сказать, что Матвиенко был в шоке — ничего не сказать. Он молча смотрел на Позова, который почти никак не поменялся в лице в процессе рассказа своей истории. Видимо, за столько лет ему всë это окончательно приелось. Серëжа сощурился, пытаясь понять, как Диме удавалось так хорошо держаться всë то время, что они знакомы. Наконец, не выдержав нагнетающей тишины, он решил хоть что-то сказать: — Дим… Спасибо тебе, что доверился мне. Дима пожал плечами. — Не знаю, почему, но мне кажется, что я могу тебе верить. Серëжа долго смотрел на опущенные ресницы, чуть подрагивающие руки, пытаясь разглядеть в этом парне себя пятнадцатилетней давности, но не находил. Он вдруг понял, что у них совсем разные истории. Парень, который загнался из-за своих недостатков потому, что его обзывали одноклассники? Пф-ф, у нас тут случай поинтереснее. Серëжа осторожно взял руку Димы в свою. Тот с удивлением, но по-прежнему доверчиво, посмотрел на хирурга, но возражать не стал. Просто молча следил за его действиями. Матвиенко понял, что не контролирует себя сейчас. Как завороженный, он смотрел на очаровательный румянец Позова, на его слегка печальные глаза… Осознавая то, сколько дерьма было за плечами у этого парня, Серëжа тянулся к нему всеми своими лучиками души. Он очнулся только тогда, когда приблизился к мальчишке настолько, что у того уже даже уши порозовели. Но тот даже не возмутился, лишь продолжил внимательно наблюдать за тем, что делает старший. А у Серëжи уже снесло крышу от этого внимательного взгляда тусклых глаз. Захотелось разжечь в них огонь, нет, огромный пылающий костëр, чтобы показать этому парню, что счастье — оно здесь, в жизни! И, возможно, немножко в Серëже Матвиенко. Хирург почувствовал, как его левая рука, на которую он опирался, поползла в сторону, а в следующую же секунду его губы натолкнулись на чьи-то чужие и очень тëплые. Словно подчиняясь неведомым инстинктам, Серëжа обхватил голову Позова двумя руками, придвинулся ближе и углубил поцелуй. Дима закрыл глаза и издал какой-то нечленораздельный звук, но Серëже почему-то показалось, что это не было отказом. Он целовал бедного мальчишку ещë несколько секунд, а потом вдруг резко вернули сеть «Интернет», и Матвиенко отшатнулся от Позова. Он на всякий случай отполз к стенке палатки и сразу же стал оправдываться: — Дим, извини, пожалуйста, я не знаю, что на меня… — Серëжа увидел, как Дима открыл глаза. А затем увидел, что было в этих глазах. В них было всë. В них сыпались звëзды, в них взрывались ракеты, в них можно было утонуть бы, если бы Серëжа не умел плавать. На губах задрожала непроизвольная полуулыбка, которая через несколько секунд тут же погасла. Дима моргнул, и звëзды исчезли. — Это… — Давай забудем об этом, ладно? — Матвиенко быстро перебил Позова, не дожидаясь фразы, от которой ему могло бы стать ещë больнее. Дима слегка нахмурился, затем немного подумал и кивнул. — Хорошо. Без проблем. — Это ничего не значило. — Абсолютно.

***

Антон очень сильно переживает. Да, он сам пригласил Арсения, но это не значит, что ему всë равно. Тем более, когда на кону такое! Ночью он всë тщательно обдумал и решил, что точно должен признаться учителю в своих чувствах именно в походе. Потому что здесь есть шанс свалить всë на алкоголь, тайно пронесëнный с собой некоторыми личностями, да на что только нельзя свалить!.. Антон мнëтся, постоянно оглядываясь в поисках Арсения. Кажется, учитель ОБЖ и директор вдвоëм отправились к роднику за водой. Ну что ж, подождëм… Антон склонился над водой и стал рассматривать своë отражение. Обычный парень, разве можно в такого влюбиться? То ли дело — Арсений Сергеевич. Ясные голубые глаза, щетина, родинка под глазом, эстетичные руки, фигура… В нëм было идеально всë. Словно когда он родился и родителям нужно было сообщить пол ребëнка, акушеры дружно сказали «поздравляем, у вас идеал». Антон ничуть не удивился, когда в отражении рядом с собой знакомые голубые глаза, смотрящие на него с любопытством. — Ну? И что же мой ученик желает мне сказать? Антон быстро огляделся. — Арс, давай не здесь. Может, прогуляемся по лесу?.. Они шли и молчали, несколько минут просто наслаждаясь видами. Затем Антон заприметил укромную полянку. Они с Арсением уселись на изогнутое поваленное дерево, пересекающее всю поляну, и Попов с интересом уставился на Шастуна. — Я тебя внимательно слушаю. Антон по привычке закрутил кольцо на указательном пальце и вдруг понял, что совсем не придумал, с чего начать разговор. Он бросил взгляд на безымянный палец учителя и заметил на нëм обручальное кольцо. Странно, что он не обращал на это внимания раньше. — Арс… Скажи, ты когда-нибудь кого-нибудь любил? По-настоящему, — выпалил Шаст, замерев в ожидании ответа. Арсений нахмурился и поднял взгляд на ель, растущую рядом с тем местом, где сидел Антон. — Ты знаешь, да… Да, любил. Антон затаил дыхание. — И сейчас люблю. Мир разломился на две половинки: до и после. Антон вмиг понял, что все его надежды были бессмысленны, и что дальше пытаться уже не стоит. Его чувства никогда не будут услышаны, а Арсений — просто хороший друг, на которого можно положиться. Он не.станет заниматься фигнëй, как Шастун, он взрослый мужчина, у которого наверняка есть своя семья… Антон уже совсем было отчаялся, но решил, что теперь ему терять нечего, и всë-таки рискнул, поставив на кон всë, что у него осталось: свои доверительные отношения с тем, в кого был безумно влюблëн. — Арс… Я тоже люблю одного человека. Но мне кажется, что если я скажу ему об этом, наша дружба с ним пошатнëтся, а то и вовсе рухнет. Ведь невозможно дружить с тем, кто признался тебе в любви, верно? Антон внимательно проследил за тем, как меняется взгляд Арсения. Как он удивлëнно дëргает бровями. — Это ты… На Диму Позова намекаешь? Антон замотал головой. Господи, ещë этого не хватало! — Арс, нет. Арс, вот скажи, если бы тебе твой ученик признался сейчас в любви, что бы ты на это сказал? Арсений будто задумался, пытаясь сообразить, что же ответить, но Антон не дал ему этой возможности. Он приблизился к учителю и, полностью отдавая себе отчëт в своих действиях, прошептал прямо в губы: — Вот и проверим, что же ты скажешь. Арс, а я тебя люблю. Прикинь. Он медленно поцеловал Арсения, затем отстранился и просто ушëл, оставив учителя одного наедине со своими мыслями. Нужно было подождать какое-то время, Антон это понимал. Он решил, что даст Арсу столько времени, сколько понадобится. Но он не учëл, что ему может быть очень больно, если вдруг Попову понадобится целая вечность.

***

— ПАША!!! — Арсений ввалился в палатку, сметая всë на своëм пути. — Господи, Арс! Успокойся, сядь! Так орëшь, как будто бы тебе Шастун в любви признался, — буркнул он и уставился на беспокойного соседа. — Что стряслось? — Д-да, — Арсений слегка запнулся, но в целом чувствовал себя просто превосходно. Ему хотелось сдохнуть. Не то от счастья, не то от сильных переживаний. — Что «да»? Яснее можешь выражаться? — закатил глаза Воля, протягивая другу свой термос. — На, выпей таблеточку, успокойся. — Шастун признался мне в любви, — уже гораздо тише сказал Арс. Лицо Паши приобрело странные очертания. Он тупо пялился на Арса, а потом переспросил ещë раз: — Шастун сделал что? — Паш, я не буду это повторять ещë раз, — застонал Арсений. — А потом он меня поцеловал и ушëл. Ушëл, понимаешь? Может, это был намëк на то, что он больше не хочет от меня взаимности? Или… — Это был намëк на то, что ты долбаëб, — грубо обрезал Паша. — Он дал тебе время подумать. Он ведь не в курсе, что ты по нему сохнешь гораздо дольше, чем он сам, — Арс замахнулся рукой, а Воля только рассмеялся. — Ладно, бог с тобой. Ты собираешься ему отвечать взаимностью или да? — Паш, но я же учитель! Я старше его на девять лет, и… –…и мы с тобой это уже обсуждали. Твою мать, Арсений, вы любите друг друга! Иди и возьми этого пацана! И да, я в хорошем смысле, — хмыкнул Паша. — Тем более, я директор, так что тебя никто не уволит, раз сам директор приказывает тебе пойти и признаться в любви ученику. Точно, я могу уволить тебя, если ты этого не сделаешь! — Паш, это уже шантаж. Но Воля не слушал. — Точно, а предложение ты ему сделаешь в моей фирменной футболке «мы так похожи, выходи за меня». Хит продаж, между прочим! — Паш!

***

Антон забрался в свой спальник и повернулся лицом к стенке палатки. Димы почему-то не было, но ему это было даже на руку. Не хотелось сейчас ни с кем говорить. Вся уверенность куда-то испарилась, и сейчас сердце бешено колотилось, а мозг придумывал совершенно различные варианты того, что может ответить ему Арсений. И все эти варианты вели к тому, что у Шастуна к чертям разобьëтся сердце. Но ведь… Если так подумать, слова Позова звучат не так уж и абсурдно. Антон вспомнил, как он впервые встретил Арсения. Тот пришëл его навестить в больнице после того, как тот очнулся с амнезией. Тогда Антон ещë представить не мог, чем всë обернëтся. «А раньше? Если я постараюсь, может, у меня получится вспомнить то, что я забыл?» Почему-то вспоминается не прошлое, а сегодняшний поцелуй. Антон никогда бы не подумал, что он сможет целовать человека так нежно, так искренне. До Арсения у него были отношения с девушками, но он считал их несерьëзными, и целовались они не так классно. С Арсом же у него было всего три поцелуя, но все они были сотканы из настоящих чувств, как минимум, со стороны Шастуна. Антон почувствовал, как тепло разливается по его телу, и это было явно не из-за спальника. Он улыбнулся собственным мыслям. Вдруг всë стало таким очевидным. Эти ревнивые взгляды, эти тëплые объятия, эти волнительные прикосновения… Резко стало очень больно. Антон вскочил и схватился за голову. Новый приступ. Только в тысячу раз больнее предыдущих. Ой-й… Извините Да ничего, это ты меня извини. Я торопился и не смотрел, куда иду. Предлагаю тебе в качестве компенсации мой кофе, а то я купил себе, но уже точно не успею его выпить С ума что ли сошел? Куда под машины прыгаешь?! Я, между прочим, за твою жизнь отвечаю! Меня просто часто спасают из-под колёс красивые мужчины Ты Аркадий Паровозов? Тебе… Этого хочется, верно? Забыть всë… Ты этого хочешь? Хочешь, чтоб я уехал? Вам сейчас удобно говорить?.. Жутко больно. Нахлынувшие воспоминания хуже ножа. Ангел, всë будет в порядке А я не курю. Только что бросил Блять, Шастун, я твой учитель ОБЖ, когда ты уже это запомнишь Забери меня Пожалуйста Больше Антон ничего не помнит. Точнее, помнит абсолютно всë. Помнит каждую мелочь, связанную с Арсением. Абсолютно всë. Помнит, и хочет как можно скорее всë это опять забыть, чтобы сердце не разбилось на тысячу крошечных осколков после того, как его отвергнут.