Всë зацвело в октябре

***

— Арс… Одиннадцатый «Б» вернулся из похода целым и невредимым. Ну, почти. Не считая Арсения Сергеевича, у которого в последний день температура зашкаливала за тридцать девять. Антон очень беспокоился, но Паша не разрешал ему долго находиться рядом с Арсением, чтобы тот не заразился. Когда все приехали в школу, Антон вызвался проводить Арсения до дома, но директор опять пресëк все его попытки помочь, сказав, что сам отвезëт учителя на машине. Антон со злостью топнул ногой. Ведь не Воля же признался Арсению в любви! Антон понимал, что Паша знает обо всëм, и его немножечко злило то, что Арсению было, кому всë рассказать, а ему, Антону, приходилось держать это в себе, разбираясь с проблемами. Сердце что-то больно кольнуло, и он задумался. А так ли ему не было кому рассказать? Женька словно испарилась после того псевдо-признания от Позова… Сам Дима постоянно в окружении врачей… Что вообще происходит у его друзей? Почему он такой эгоист, зациклившийся на собственных проблемах, и ни разу не вспомнил про своих близких? Даже маму перестал навещать после того, как она сказала ему, что всë в порядке! Всю злость как рукой сняло, и Антон теперь стоял посреди пустого школьного двора, чуть ли не плача. Видимо, Матвиенко это заметил, потому как подошëл и положил руку на плечо. — Всë в порядке? — Серëж, я эгоист? — искренне посмотрел в тëмные глаза, ища там хоть какие-то слова поддержки. — Антон, я не знаю, что ты там себе придумал, но в таком состоянии я тебя одного гулять не отпущу. А то мне Арсений не простит. Да и я, вообще-то, врач. Пойдëм в машину, — знаком указал следовать за собой. И Антон пошëл. В машине на заднем сиденье он с удивлением обнаружил Позова. — Дим, ты чего на заднее сел? — Серëжа достал из бардачка чëрные перчатки, нацепил их и только потом взглянул в зеркало заднего вида, чтобы увидеть лица ребят. Дима сбросил ботинки и забрался на сиденье с ногами. Он уткнулся лицом в колени и молчал. — Поз, у тебя всë хорошо? — осторожно поинтересовался Антон, сглатывая, потому что боялся, что сейчас ему прилетит от Матвиенко. Но тот лишь покачал головой, видимо, тоже обеспокоенный состоянием Димы. — Всë нормально, — просипел Позов, не поднимая головы. Серëжа протиснулся между кресел и потрепал мальчишку по голове. Тот испуганно дëрнулся, но затем неловко улыбнулся и кивнул в благодарность. Антон с удивлением наблюдал за этой картиной, всë больше и больше убеждаясь, что ничего не знает о своëм друге. Куда подевался тот жизнерадостный Димка, который обеими руками за любой кипиш? Почему сейчас он видит уставшего и разбитого человека, улыбка которого вымученная и ни капли не излучает свет? Люди — эгоисты. Всегда пекутся о себе, не замечая чувств других. А когда вдруг замечают, становится уже поздно. Рушатся семьи, прекращается дружба, разбиваются сердца. И если ты думаешь, что беспокоишься о другом человеке, подумай, а насколько реальны твои чувства? Не волнуешься ли ты о том, что если вдруг этому человеку не станет легче, то плохо может стать и тебе? Это ведь эгоизм. И он есть в каждом человеке. Просто кто-то учится жить, не боясь открывать свою душу другим. А кто-то уже побитый жизнью, а потому ему гораздо сложнее вручить в чужие руки своë незащищëнное бьющееся сердце. Антон жалеет о том, что никогда ничего не рассказывал Позову, боясь потревожить его своими проблемами. Он твëрдо решил, что им нужно будет поговорить. Но сейчас он не стал трогать Диму, который улëгся на сиденье и уснул, словно у себя дома. С каких пор хирург стал для него ближе, чем лучший друг? Антона аж передëрнуло. Он стиснул зубы. Нет, определëнно они должны поговорить. Антон поблагодарил Серëжу за то, что подбросил его до дома. До нужного дома. Матвиенко часто понимал людей с полуслова и полувзгляда. Он лишь улыбнулся и кивнул. Антон решил забежать в магазин неподалëку, чтобы купить Арсению каких-нибудь фруктов. Он искренне надеялся, что Воля уже ушëл от Арсения, и его не застукают за «проникновением в квартиру учителя ОБЖ». В магазине Антон в растерянности остановился перед корзинками с разными фруктами. Здесь были и яблоки, и груши, и апельсины… Антон понятия не имел, что нравилось Арсению. Шастун задумался. Он вспомнил абсолютно всë, а значит если покопаться в воспоминаниях, скорее всего он найдëт в них что-то важное. Квартира, Арсений… Запах лавандового мыла. Так, это не то… Движемся дальше. Ага, кухня! Та кухня, за которой происходили все их серьëзные и несерьëзные разговоры. Мысленно открыв холодильник, Шастун увидел в нëм нужные продукты и тихо возрадовался этой маленькой уловке, которой его научил Дима. Антон уверенным шагом направился к корзинке с киви и зачерпнул несколько штук в пакет. Но это было не всë. В своих воспоминаниях он увидел кое-что ещë, а потому поспешил в отдел со сладостями. Там ему пришлось изрядно попотеть, но всë же Антон смог отыскать мишек Haribo, которых так обожал Арсений. Точнее, Шаст сделал логический вывод, исходя из того, что никогда не видел рядом с учителем детей, а значит… Ладно, он просто предположил. Попытает удачу мишками, а если не прокатит, то в следующий раз принесëт что-то более стоящее. «Следующий раз… Если он у тебя будет, Шастун», — мысленно усмехается парень, направляясь к кассе. Он совершенно точно знает, что его могут отвергнуть, даже не пустив на порог квартиры. Знает, и всë равно продолжает идти к злосчастной парадной. Сегодня или никогда. Тем более, Арсению элементарно может быть сейчас плохо, у него ведь температура, а Шастун явно не сможет находиться далеко, зная о том, что его любимый человек сейчас так мучается. Антон ни секунды не мешкает и сразу же звонит в звонок. Тишина. Затем раздаëтся звук шагов, и вскоре Шастун слышит хриплое «Кто там?» — Это я, Антон. Щелчок в замочной скважине, и перед Антоном возникает заспанный граф в домашнем халате и в тапочках. Это выглядит настолько мило, что Шастун чуть ли не смеëтся от нелепости ситуации. Он так долго настраивался на серьëзный разговор, и вот теперь… — Антош, проходи. Не стоило тебе приходить, конечно. Антон резко замирает на пороге, игнорируя ласковое прозвище, слетевшее с уст учителя. — Мне уйти? — Нет-нет, я же говорю, проходи, — часто-часто моргает и смотрит на него голубыми глазами. — Тогда что ты только что… — Ах, я имел в виду, что ты можешь заразиться. Но тебе же плевать, и остановить тебя точно не в моей компетенции, поэтому проходи, — Арсений смущëнно улыбается и проходит в сторону кухни. — Ванная слева по коридору. Антон чуть было не кричит в ответ, что помнит, и что ему не нужно лишний раз говорить об этом, но затем понимает, что Арсений-то понятия не имеет, что тот всë вспомнил. Он снимает верхнюю одежду, скидывает сумки в углу коридора, моет руки и идëт прямиком на кухню, откуда обильно пахнет мятой. — И ничего мне не плевать, — бурчит Антон. Арсений поворачивается к нему и улыбается. — Знаю, знаю. Будешь чай? С мятой. Говорят, успокаивает, — хмыкает мужчина и, не дожидаясь ответа Шастуна, наливает в керамическую кружку заварку. Антон, как и обычно, располагается на стуле напротив Арсения. Они в тишине пьют чай, пока Антону не надоедает играть в «кошки-мышки» — то есть, бесконечно бегать от злободневной темы — и он не начитает говорить первым: — Арс, я тут думал насчëт того, что сказал тебе тогда в походе. Арсений всеми силами старается сделать вид, что ему всë равно, но голубые глаза выдают его с потрохами. Антон мысленно ухмыляется. Всë же хреновый Вы актëр, Арсений Сергеевич. — Не так я, конечно, представлял себе признание в любви, м-да… — завëл руку за голову и почесал затылок. — Поэтому хочу сделать это ещë раз, но уже правильно. Арсений Сергеевич, я Вас люблю. Вот. Антон продолжает смотреть в голубые глаза, которые выражают искреннее недоумение и даже испуг. Конечно, а кому понравится, если ему вдруг признается какой-то сопляк, который, кстати, ещë и его ученик?.. Арсений молча обдумывает услышанное. Его глаза темнеют и он хмурится. — Ты уверен, что не ошибаешься? — вот что выдаëт в итоге. А вроде казался таким умным… — Блять, — выдыхает Шастун. Что самое удивительное, его больше не тянет курить в чрезвычайно волнительной обстановке. Работает средство, а? — Арс, не усложняй, прошу. Я только недавно понял, что мне, сука, парни нравятся, а ты тут ещë со своими загонами… Антон утыкается лбом в руку и зажмуривает глаза. Ему нужно взять паузу, чтоб передохнуть. Вскоре он поднимает глаза на Арсения и больше не видит в них растерянности и удивления. Наоборот, теперь в них горит какая-то мрачная решимость, которая Шастуна несколько пугает. — Материшься при учителе, значит. Шасту-ун, — смакует каждую букву в его фамилии. — Блять, Арс! Сам же говорил, что вне школы мы на равных! — Я не говорил, что мы на равных, — загадочно сверкнул глазами Арсений. Сколько ни вглядывался в них Антон, так и не смог разобрать настроения учителя и его реакции на признание. Да и похуй. — А я Вам тут мишек принëс, — вспомнил Шастун и достал из пакета мармелад. — И киви. Вы, вроде, такое любите? Затаил дыхание в надежде на положительный ответ, но получил лишь насмешливый взгляд в свой адрес. Тьфу ты, Арсений Сергеевич. — Почему ты ко мне то на «ты», то на «вы», а, Шастун? — серьëзно спрашивает Арсений, и эта серьëзность ни капли не вяжется с атмосферой разговора. — А почему Вы ко мне то по фамилии, то вообще «Антош»? — ухмыляется Антон, вздëрнув подбородок. Мол, смотри, я тоже так умею, и что дальше? Арсений резко подрывается с места и вплотную подходит к Шастуну. Теперь его очередь чувствовать себя маленьким и беспомощным. В принципе, он и так чувствовал себя таким в последнее время, особенно без мамы рядом. — За мишек спасибо. Удивлëн, что ты помнишь, — наклоняется и выдыхает это прямо в губы. Антон хочет отпрянуть, но невидимая сила заставляет его усидеть на стуле. — Почему, Арсений Сергеевич? — зелëные глаза смотрят уже не с насмешкой, но с мольбой. И Арсений сжаливается. Потому что… — Потому что люблю тебя, Антош, — коротко целует в губы, склонившись над учеником. И так же быстро отстраняется. — Люблю с первой нашей встречи, которую ты даже не помнишь. И боялся оттолкнуть тебя всë это время. Антон смотрит сначала с недоверием, но когда видит перед собой искреннюю вину в чистых голубых глазах, которые не умеют врать, вся злость и нервозность сразу же исчезает. Теперь он смотрит на Арсения, чуть приоткрыв рот, по-детски невинно хлопая ресницами. Арсений улыбается и проводит рукой по шелковистым кудряшкам. — Арс, это… Это правда? — выдыхает, потому что не верит. Не верит, что всë так просто. Что так бывает. Что всë взаимно. Арсений вглядывается в зелëные глаза, ища в них подвох, но не находит и смеëтся, прижимая такого желанного мальчишку к своей груди. — Дурачок, — шепчет он на ухо, и Антон с облегчением зарывается в объятья Арсения, намереваясь никогда его больше не отпускать. На губах впервые за долгое время появляется искренняя счастливая улыбка…

***

— Ну и что это было в машине? — сухо спрашивает Матвиенко. Он уже давно просëк фишку, и теперь придерживается тактики «минимум эмоций». Именно тогда Дима больше всего открывался перед ним. Но Дима не дурачок, он прекрасно знает о своих слабостях. Поэтому нарочно старается запихнуть их вглубь, чтобы ни один Матвиенко не достал. — Не знаю. — В смысле «не знаю»? — проворачивает ключ в замочной скважине несколько раз и кивком приглашает Позова зайти. Дима насупился ещë больше. — Ну вот так вот. «А что ты ожидаешь от меня услышать?! Что я ревную тебя ко всему, что дышит? Поэтому не люблю, когда ты проявляешь ко мне внимание на глазах у других, даже у Шаста? Скажешь, что глупости, да?» «Нет, не скажешь», — вздыхает Дима и разувается, а потом проходит вслед за Серëжей в квартиру. Позов раньше никогда не был в квартире у Матвиенко. Ему казалось, что это должна быть какая-то уютная берлога, как у пушистого мишки, потому что сам Серëжа, хоть на первый взгляд так и не скажешь, был очень тëплым и уютным человеком. И Дима никак не ожидал увидеть большой просторный зал в конце коридора. Зал, просто уставленный зеркалами. Куча зеркал. Очень. Много. Зеркал! — Дим, кушать будешь? — Серëжа осторожно трогает парня за плечо. Тот оборачивается и смеëтся с нелепости ситуации: он, хирург и зеркала, в которых отражаются они, стоящие рядом. В таком пустом зале Диме кажется, что они слишком близко друг к другу. Но он, в общем-то, и не против. Если кто и обременял себя какими-то запретами, так это Матвиенко. Дима же наплевательски относился к подобного рода проблемам. Наверное, потому, что сейчас ему было абсолютно плевать на всë. Из глаз невольно покатились слëзы. Серëжа, его эмоциональный Серëжа, который ради него постоянно пытался сдерживаться, чтобы не отпугнуть, тут же стал выцеловывать Димины щëки, по которым стекала солëная жидкость. Как будто в этом не было ничего запретного, неправильного. Как будто так было всегда. Пройдëт какое-то время, и он снова попросит сделать вид, что ничего не было. И Дима сделает. Потому что Дима — жертвенник.

Часом ранее

Серëжа поднимается с Димой на четвëртый этаж, чтобы объяснить родительнице, почему это вдруг еë сын не соизволил позвонить по возвращению из похода. Он видит, как тот наклоняется, чтобы подхватить с пола какой-то листок. Секунду Дима читает написанное на листке, а затем оборачивается к Серëже. Тот понимает, что что-то не так, потому что в глазах Позова — паника. Ужас. Отторжение. Столько разных чувств смешалось в глазах мальчишки… Серëжа вопросительно смотрит, держась за листок с одного конца. Дима с необычайной лëгкостью выпускает его из рук, и Серëжа подхватывает, чтобы самому прочитать то, что там написано. И он приходит в ужас от того, что видит:

Мальчик мой! Прости меня, я недостойна зваться твоей мамой. Я никогда не уделяла тебе должного внимания… Но, кажется, у тебя есть друзья, которым ты доверяешь гораздо больше, так что… Я оставила тебе денег в конверте и ключи, так что живи и ни в чëм себе не отказывай. Это всë, что я могу тебе дать. Мне правда очень жаль. Твоя мама Ангелина.

У Серëжи дрожат руки и он роняет листок на землю. Дима молча протягивает хирургу конверт с деньгами. На его лице сейчас нет ни грусти, ни страха. Полная отключка и желание поскорее вырубиться. Серëжа осторожно берëт Диму за руку, и тот отрешëнно смотрит на него. — За что она так со мной? — одними губами произносит мальчик, но Серëжа словно понимает каждое его слово. — За что они так со мной? — Не знаю, малыш. Не знаю. Пойдëм со мной, а, Дим? Я отвезу тебя к себе, подумаем хорошенько, — не просьба, а мольба. Серëжа не надеется, что Дима сейчас в состоянии что-либо обсуждать, но не может оставить его одного в такой ситуации. Не теперь, когда у парня в буквальном смысле никого не осталось. Хуже, чем если бы его родители умерли. Но нет. Просто бросили, как ненужную игрушку. Как надоевшего питомца. Бросили совсем одного. Дима смотрит на Серëжу уже более осознанно, а потом медленно кивает. — Спасибо.

Настоящее время

Дима сидит с ногами на диване и пьëт латте из огромной кружки с толстой ручкой. Серëжа с хмурым лицом сидит в кресле напротив. — Расслабься, Серж, — хмыкает Дима. — Кому какое дело вообще до этих ненасущных проблем… Серëжа медленно переводит взгляд на Диму и, очевидно, пугается размышлений младшего. Тот лишь пожимает плечами. — А что? Она ведь права. Она ни разу по-настоящему не интересовалась мной за последние пять лет. Еë как будто бы и не было. Это не значит, что я еë не люблю, — перебил сам себя Дима, делая новый глоток кофе и вспоминая, как Темур вопил, что «латте — это не кофе, это напиток для пидоров!» «Старик, слушай, ты не так уж и прогадал. Спасибо, что бросили, теперь мне не придëтся бояться, что меня такого не примет семья». — Дим… — голос хирурга дрогнул. Бедненький, еле держится. Серëжу искренне жалко. Зачем он вообще тогда попëрся к нему в больницу… Не было бы таких проблем. С другой стороны, и спасти Диму было бы некому. — Дим, — уже более уверенно сказал Матвиенко. — Я не смогу заменить тебе мать, но я тебе обещаю, что я тебя не брошу. Можешь быть в этом уверен. — Какая тебе от этого выгода? — искренне интересуется Позов. Матвиенко бросает на него такой взгляд, что Диме хочется провалиться сквозь землю. А что он такого спросил? — Выгода? Ты серьëзно думаешь, что меня беспокоит что-то подобное? — Нет, конечно, нет, — Дима и правда так не думал. — Серëж, а где у тебя тут… Я просто забыл немного… — В коридоре вторая дверь слева, выключатель там один, — кивает Матвиенко, оставаясь в комнате наедине со своими невысказанными мыслями. Позов отправляется в путешествие по квартире хирурга. Как же его, блять, бесят эти зеркала! Куда ни посмотри, везде-то он в них отражается. А если он хочет исчезнуть? Раствориться, стать невидимкой? Как среди этих зеркал что-то подобное сделаешь? Он добирается до уборной и с облегчением выдыхает, но не тут-то было. Конечно, куда же без зеркала в ванной! Он резко замирает, когда видит, насколько его отражение отвратительно. Нет, серьëзно. Неужели хоть кому-то в этой жизни эти огромные синяки под глазами, эти прыщи, вызванные гормональным сбоем, эти пухлые щëки и безжизненные карие глаза могут показаться красивыми?.. Да этот человек точно сумасшедший, Дима это гарантирует. Взять, к примеру, того же Шастуна. У него очаровательные зелëные глаза, милые кудряшки, которые он вечно пытается выпрямить. Он высокий и худой, и так и сияет доброжелательностью и открытостью к этому миру и к людям, его наполняющим. А Арсений Сергеевич? Казалось бы, такой холодный и отстранëнный, но на самом деле такой же безбашенный и сумасшедший, как Шастун. Может сорваться в любую авантюру, а может надавать за это по попе. Смотря как посмотреть. Глаза — зеркало души. Дима не впервые слышит эту фразу, и она его очень бесит. Он ненавидит зеркала. Глаза — это и есть сама душа; это как ровная водяная гладь, к которой хочется прикоснуться. И в то же время она отражает всë происходящее вокруг не хуже любого зеркала. У Матвиенко глаза тëмные, как ночное небо. И от этого не менее прекрасные. У Димы же глаза цвета… Как бы это помягче сказать, м? Терапевтическими терминами — «цвета детской неожиданности». Ну, может, и не терапевтическими, но не суть. И Диме от этого не плохо, нет. Он привык восторгаться красотой других, храня в себе свои страхи и неприязни. Он не хотел быть проблемой для окружающих. Он хотел, чтобы люди поняли, насколько они по-настоящему красивы. Вот только в этой суматохе он совершенно забыл о том, что тоже человек. Дима отрывается от отражения только тогда, когда понимает, что находится здесь уже слишком долго, и что лучше бы ему поторопиться, пока Серëжа что-нибудь не заподозрил. Он быстро смывает воду в унитазе и торопится обратно в уютную гостиную, где нет этих противных следящих за ним зеркал. Дима увидел, что Серëжа в его отсутствие пересел на диван. Тогда он, не раздумывая, приземлился рядом и юркнул в тëплые объятия хирурга, растворяясь в такой необходимой ласке. Серëжа стал гладить его по голове, и Дима бы заурчал от удовольствия, если бы был котом. — Глупенький, я же тебя… — вздыхает Серëжа, наверняка не собираясь ничего говорить. Это вырывается спонтанно, но Дима тут же замирает и поднимает взгляд на старшего. — Что? — Ничего. И снова тишина. Дима вновь погружается в эту странную фазу самобичевания. Ему кажется, что руки, которые касаются его плеч, достойны большего. Что Серëже сейчас нужно быть не с ним, а со своими семьëй или друзьями. Он не должен так заботиться о нëм, он ведь ему никто… Из глаз снова брызнули слëзы. Дима попытался вытереть их рукавом толстовки, но его руку остановили. Он испуганно дëрнулся и затих под натиском карих глаз. — Чш-ш, не бойся. Дим, помнишь, мы договаривались, что ты рассказываешь мне всë без утайки? Не молчи, прошу, я ведь хочу тебе только хорошего, — ласково шепчет Сергей, и от этого Диме ещë противнее. Почему он такой?.. — Я просто… Просто не вижу смысла. Я не понимаю, почему ты возишься со мной. У тебя ведь наверняка есть семья, тогда почему ты не с ними? — он уже не обращает внимания на слëзы, сползающие по щекам и оставляющие мокрые следы на рубашке Матвиенко. — Почему ты продолжаешь носиться с таким никчëмным ребëнком, как я? Я ведь урод! Я… Серëжа одной рукой зажимает Диме рот, и тот оторопело смотрит на старшего. Но хирург качает головой и заставляет Диму подняться на ноги. А затем произносит то, что обескураживает Позова: — Снимай кофту. — Ч-что? — Я сказал снимай. Дима дрожащими от испуга руками стягивает с себя серую кофту, оставаясь в одной тонкой белой футболке. Он чувствует себя незащищëнным и ëжится. — Серëж, а зачем мне… — Снимай футболку. — Что?! Диме уже не до смеха. На него смотрят два тëмных глаза и приказывают ему раздеваться. А Позову не остаëтся ничего, кроме как подчиняться. Потому что «это Серëжа, Серëжа хороший»… Дима ëжится, но уже от холода, расползающегося по спине. Он зажмуривает глаза, чтобы не смотреть вниз и не видеть своë рыхлое тело, которое он так ненавидит. Дима часто дышит и стоит с закрытыми глазами, ожидая дальнейших указаний от врача, но вдруг понимает, что больше не слышит голоса Серëжи. Он осторожно приоткрывает один глаз и в тот же момент чувствует, как сзади на лопатки ему ложится чья-то холодная массивная рука. Дима от неожиданности вздрагивает и пытается обернуться, но ему не позволяют. — Пойдëм, — лëгкий толчок в спину, и Дима идëт прочь из гостиной. Серëжа ведëт его сзади, держит за руки, чтобы тот не упал. Они возвращаются в комнату, уставленную зеркалами, и Дима вновь зажмуривает глаза, чтобы не видеть этого ужаса. — Нет-нет, малыш, открой глазки, — дыхание Матвиенко опаляет левое ухо, и Дима чувствует, как по телу разливается жар, будто он в бреду. — Вот так, молодец… А теперь смотри в зеркало. Не отводи взгляд! Серëже не нужно договаривать, что будет, если Дима не повинуется. Потому что Позов чувствует его каждой клеточкой своего тела. Он осторожно открывает один глаз, потом другой… И видит в зеркале уродского мальчишку. — Разведи руки в стороны. Дима подчиняется, и теперь он видит в зеркале ещë и безвольного мальчишку. Это пытка? Неожиданно Серëжа подходит сзади вплотную и крепко сжимает его в объятиях. Дима тихонько стонет и пытается отвернуться, но хирург не позволяет. — Смотри, — настойчиво повторяет Сергей. — Смотри, какой у меня красивый мальчик. Дима вздрагивает. Что? О чëм сейчас речь? О ком говорит Серëжа? У него есть кто-то ещë, кроме Димы? — Это ты, дурашка, — всë так же горячо шепчет на ухо Серëжа, и Диму бросает в жар. Нет, он реально бредит. Это сон наяву, ведь так? — Смотри, какой ты красивый, — Серëжа медленно проводит указательным пальцем по правой руке Димы, скользя от запястья к плечу. — Смотри, какая у тебя нежная кожа. Серëжа отстраняется, и Дима вновь чувствует холод. По телу бегут мурашки, и хочется обратно в тëплые объятия. Внутренний ребëнок тихо плачет и тянет ручки к мужчине, но Дима одëргивает себя. Матвиенко не прекращает свою «пытку». Он становится рядом с Димой и наблюдает за ним. Дима поворачивает голову, и его действие резко пресекается: — Повернись к зеркалу. И снимай штаны. Определëнно, если бы в этой квартире был какой-то сторонний наблюдатель, он бы уже вызвал полицию, так как всë это смахивало на сценарий изнасилования. Но у Сергея явно не было таких замыслов. Не было же?.. Дима трясущимися руками стянул с себя штаны и отбросил в сторону, оставаясь в одних трусах. Ему больно смотреть на себя такого. Неужели Сергей не видит, насколько он ужасен? — Вот так, молодец, мальчик, — Серëжа снова подходит и становится с левого бока. — А теперь смотри в зеркало и медленно говори по одному комплименту себе и своему телу. — Но это!.. — вырывается у Димы, потому что, боже, это самая жестокая пытка, которая только может быть! Почему он вообще повинуется чарующему голосу Серëжи? Как можно говорить комплименты тому, кого ненавидишь? — Не смей мне перечить. Интересно, Серëжа совершенно не боится, что его сознание может просто не выдержать очередного психологического давления? Дима с удивлением отметил, что его мозг совершенно спокойно воспринимает тот факт, что нужно подчиняться Серëже. Это разве не стокгольмским синдромом называется?.. С другой стороны, это совсем не пугает. У Димы в глазах боль и всепоглощающая вина, разрушающая его до самого основания. Но ненависти нет. Он сам убеждает себя в том, что ненавидит, но это не так. Дима уже много лет живëт ложными чувствами. — У меня ровные брови. Диме хочется смеяться с такой глупой фразы, и он думает, что таким темпом Серëжа точно всë бросит и уйдëт. Но тот лишь утвердительно кивает. — Продолжай. Брови были тем, чем Дима втайне гордился. Но больше похвастать ему было нечем — всë остальное в нëм вызывало только лишь отвращение. — Ещë… Ещë… — он не находил слов, краем глаза замечая, как лицо Серëжи всë больше и больше мрачнеет. Наконец он просто замолкает, и Матвиенко вновь подходит к нему со спины и кладëт голову ему на плечо, продолжая смотреть в зеркало. — Тогда я скажу. У тебя такие красивые глаза. В них словно целый космос, — шепчет Серëжа. — Каждый раз я вижу в них столько эмоций, которые ты зачем-то прячешь, мой драгоценный мальчик. Не нужно скрывать их. Ты прекрасен. Дима дëргается и бормочет под нос что-то несвязное. В его голове никак не укладывается то, что говорит Серëжа. Слишком противоречиво, слишком не похоже на него!.. Дима вдруг понимает, что не знает, а что вообще похоже на него. Какой он настоящий? Когда он потерял эту границу между мальчиком в зеркале и реальным Димой? Серëжа нежно целует его в мочку уха, и Дима виновато стонет, потому что ему кажется, что он не должен испытывать этих чувств. — У тебя очень красивое тело, Дим. Тебе не нужно стесняться себя, потому что для меня ты — самый красивый. Для твоих друзей тоже, я уверен. А есть ли смысл быть красивым для кого-то ещë? Я, например, не хочу, чтобы на тебя заглядывались какие-нибудь мальчишки, — Серëжа облизывает высохшие губы и касается ими шеи Позова. Дима чувствует, как на его шее остаëтся огненный след. Его щëки уже привычно красные, но теперь ещë и полыхают сильнее самого жаркого пламени. — Или девчонки. Кап. Кап. Слëзы падают на холодный пол. Дима уже давно перестал чувствовать прохладу, его тело просто горело от прикосновений Матвиенко, и теперь он тупо уставился на вытекающие из его глаз слëзы. Это были слëзы облегчения. Конечно, он не верил до конца в то, что говорил ему Серëжа. Но так хотелось… Дима смотрит в зеркало на собственное отражение и впервые за долгое время видит в нëм себя. Мальчика, которому недавно исполнилось 18, и он перестал быть мальчиком на законодательном уровне, но в душе так и остался Димкой Позовым, который застрял в тринадцатилетнем возрасте. Дима видит, как он плачет, видит, как Серëжа нежно обнимает его и целует в шею. И Дима берëт и делает то, что привык делать на протяжении пяти лет, только уже совершенно искренне. Он улыбается своему отражению. Улыбается своим проблемам. Его бросили родители, но он не чувствует жгучего одиночества, которое прожигало его сердце на протяжении последних лет. Напротив, его душа пылает от любви к миру, к близким и совсем немножечко к себе. Да, он не перестанет корить себя ещë очень долгое время, но огромный камень сдвинулся с места. Процесс запущен. Дима разворачивается к Серëже и тот отстраняется, взволнованно вглядываясь в карие глаза напротив. Очевидно, что ему самому было неудобно заставлять мальчишку что-либо делать, но… Дима аккуратно целует своего хирурга в губы, наслаждаясь мгновениями. Затем отстраняется и слабо улыбается. — А ещë у меня очень сладкие губы. Рыдания, которые таились глубоко внутри очень долгое время, вырываются из груди, и Дима падает на пол вместе с Серëжей, который прижимает мальчишку с бешено колотящимся сердцем к себе и начинает перебирать руками его волосы. Дима плачет, но чувствует, что счастлив. «Дима никогда не узнает это слово — счастлив». «А ты никогда никого так не любил, как я, Темур. И не полюбишь».

***

— Позвони мне, как доберëшься, — в голубых глазах он видит беспокойство, и от этого приятное тепло разливается где-то внизу. Антон широко улыбается. — Есть, сэр! Так точно, сэр! — Антош… — Арсений морщится и опирается рукой о дверной косяк. — Точно не хочешь остаться? — Сам же боялся, что заражусь, а у меня скоро важные контрольные, — надул губы Шастун. Ему очень хотелось остаться, но он пообещал себе, что разберëт квартиру, чтобы к возвращению матери всë было чисто. Да и Димке нужно было позвонить, договориться о встрече… — Ладно-ладно. Вали уже, — Арсений, как всегда, говорит одно, а делает другое. Он притягивает к себе Антона и вдыхает его запах. Затем целует в щëку. — Всë, вот теперь точно можешь идти. — Я тебе больше не нужен? — шутит Антон, не прекращая улыбаться. — Дурак, — Арсений не может не улыбнуться в ответ. — Увидимся, Антош. — Да-да, обязательно! Антон выбегает на тëмную улицу и ещë пару минут стоит, пытаясь сбросить с себя наваждения и стянуть с лица дурацкую улыбку. Ну не так же по улицам города идти, верно? Наконец, он берëт себя в руки и разворачивается, уходя прочь от квартиры, в которой его сердце могло бы быть разбито. Но теперь его греет любовь, и эта крышесносная любовь спешит вырваться наружу, подойти к каждому и заставить улыбнуться. Эй, вы слышите? Я люблю! Антон не заметил, как свернул в какой-то тëмный переулок. Что ж, так даже быстрее. Сейчас он свернëт во двор и… Его тут же крепко хватает чья-то рука. Антон взвизгивает и отпрыгивает в сторону, стараясь разглядеть в темноте нападавшего. Включается фонарь, и Шастун видит перед собой знакомые рыжие кудряшки. — Блин, Антон, визжишь как девчонка, — хмурится Женька. Но она не может долго злиться, поэтому с радостным писком бросается парню на шею. — Я так скучала! — Так скучала, что даже решила подкараулить меня под чужим домом? — Антон трëт ушибленное место, и Женька виновато жмурится. — Нет, что ты, я тут просто… По делам. «Какие могут быть дела в тëмных подворотнях в полночь?» — видимо, читается в глазах Антона, потому что Женька как-то сгорбливается и воровато озирается по сторонам. — Антош, слушай, у меня к тебе есть предложение, — сбивчиво шепчет рыжая, поднимаясь на носочки к уху друга. — На первый взгляд это прозвучит ужасно, но, уверяю тебя, в этом нет ничего опасного!.. Женька хватает Антона за руку и прижимает к стене. — Отлично, здесь нас никто не увидит. Держи, — вкладывает ему в руку какой-то свëрток. — Высыпаешь на ладонь и с помощью трубочки… В общем, сам разберëшься, инстинкты помогут. Антон смотрит на Женьку так, словно у неë выросла вторая голова. Свëрток выпадает из его рук, и Женька тут же бросается, чтобы его поднять. — Жень, это что… Наркотики? Женька виновато улыбается, и от этой улыбки Шастуну не по себе. Очень не по себе. Куда делась его ласковая и добрая подруга? — Брось, Антош, это очень слабое вещество. Мы его продаëм, а я тебе предлагаю бесплатно! Ты просто попробуй, может… Еë речь прерывает грубый голос из темноты. Антону страшно, но он старается не подавать виду, когда на свет выходит огромный парень с хорошо развитой грудной мускулатурой. — Ты с кем тут базаришь? — не голос, а рычание. Женька пытается загородить своим маленьким тельцем Шастуна, но куда ей!.. — А я нам нового клиента привела, — бормочет она. — Олег, не кипятись… — Клиента? Что-то не похоже, — парень страшно зыркает на Шастуна. — Он точно спалит нас. — Нет, Антоша мой друг, он не… — Женька пытается хоть как-то остановить этого Олега, но тот только больше бесится. — Друг, значит?! А не тот ли это друг, которому ты жопу лизала, мол, ты его так сильно любишь, и бла-бла-бла?! — Олег не слушает умоляющих криков Жени. Он замахивается и ударяет Шастуна кулаком в живот. Тот отлетает к стене, словно тряпичная кукла. — Пф, слабак, — Олег оборачивается и сколняется над Женькой. — Теперь ты. Мелкая, если ты — моя девушка, это ещë не значит, что тебе всë сойдëт с рук. Он затыкает ей рот одной рукой, затем приближается к Шастуну, у которого в глазах постепенно темнеет, но он ещë держится. — А пока посмотри, как твой драгоценный дружочек страдает. Другой рукой Олег бьëт Антона по лицу, и тот чувствует, как адская боль расползается по щеке. Левым глазом Антон не видит ровным счëтом ничего. Правым, в принципе, тоже, только его он всë ещë чувствует. Олег уходит и утаскивает с собой Женьку, и Антон думает, что он полный эгоист, раз своим глупым поведением он заставил Женьку связаться не с теми людьми. Кто знает, может быть, если бы он заметил еë чувства раньше, он смог бы оградить еë от этого?.. Антон понимает, что скоро вырубится. Какие-то неведомые силы позволяют ему подняться, и он медленно бредëт по улице, теряясь в догадках, как вообще такое могло произойти в Питере, где обычно по ночам ходит много людей. Конечно, в ноябре уже довольно холодно, но… — Боже мой! Антон слышит возглас прямо рядом с собой, затем поворачивает голову и правым глазом видит испуганную женщину. Она подхватывает его под локоть и тащит куда-то, а Антону уже абсолютно плевать на то, кто и куда его тащит. Главное, чтобы не втащили снова. Женщина заталкивает его в квартиру, которая на удивление близко находится: в том самом злосчастном дворе, в доме из белого кирпича. Она ставит на плиту чайник, а сама достаëт аптечку и начинает обрабатывать раны. Антон только спустя некоторое время разжимает губы и выдавливает: — Спасибо… Женщина устало вздыхает и продолжает промакивать ватой кровоточащие ранки. — Я не знаю, что там у тебя случилось: подрался ты или что, но, надеюсь, ты усвоил урок, что больше так делать не стоит. «А то», — хмыкнул Антон. «Не стоит шататься по тëмным подворотням, в которых ты можешь встретить подружку-дилера и еë стрëмного бойфренда-качка». — Тебя как зовут хоть, сказать можешь? — женщина убирает средства обратно в аптечку и смотрит на Антона. Тот видит еë только одним глазом — на другой она заботливо наложила холодный мокрый ватный диск, чтобы снять отëк — но совершенно точно может сказать, что она молода и красива. — Я Антон. Антон Шастун, — почему-то представляется он, вспоминая, как почти такие же слова говорил своему любимому учителю. — Шастун, неужели? Наслышана о тебе, — парень удивлëнно смотрит на неë своим зелëным глазом, и та улыбается. — Есть у меня один пациент, который вечно о своëм лучшем друге рассказывает. Какой он умный, красивый, высокий. Антон хмурится, не понимая, что всë это значит. Женщина садится рядом с ним и серьëзно смотрит на него. — Ну рассказывай, Антон Шастун. Я Оксана. Оксана Суркова.