Those Gilded Chains We Wear

«Любовь - это не поиск идеального человека. Это видеть несовершенного человека совершенным». - Сэм Кин В следующей жизни я стану чем-то, у чего нет слезных протоков. Благодаря чуду или какому-то божественному вмешательству Гермиона смогла убедить мадам Помфри, что чувствует себя плохо и страдает от сильной головной боли. Медсестра, которая никогда не видела, чтобы староста приходила к ней по собственной воле, а тем более не жаловалась на плохое самочувствие, быстро назначила ученице несколько дней постельного режима, увидев ее с красными от слез глазами. Это был всего лишь второй учебный день, и Гермионе сразу же стало стыдно за то, что она так злоупотребляет доверием медсестры, но ей просто нужно было немного времени для себя. Амортенция, зелье любви. Запах которого напоминал тебе о том, что ты любишь больше всего. В последний раз, когда она нюхала его в школе, она почувствовала запах пергамента, зубной пасты и волос Рона, но в этот раз? Запах Беллатрисы был настолько сильным, настолько интенсивным, что другие ароматы были почти поглощены его силой. Это означало только один вывод, и потребовались неумелые подначки Джинни, чтобы она наконец увидела правду. Любовь. Как она умудрилась влюбиться в Беллатрису Блэк? Если Амортенция была хоть каким-то признаком, то все началось уже с Беллатрисы Лестрейндж, сумасшедшей женщины, разыскиваемой за убийства и пытки. Некоторые «многие» все еще хотели, чтобы она поплатилась за это, несмотря на суд. Но дело было уже не только в других, не так ли? Речь шла о ее собственных чувствах, о ее собственном, пусть и извращенном, взгляде на бывшую Пожирательницу смерти. Такая сильная. И такая прекрасная. Но все это было верной основой для влечения, да, но почему любовь? Почему самая сильная и чистая из всех эмоций к такой, как она? Когда она вспоминала об этом, их время, проведенное в гостиной МакГонагалл в коттедже, было чудесным. Беллатриса снова и снова поражала ее своей быстротой и пониманием литературы, которую Гермиона осмеливалась читать, будь она маггловского или волшебного происхождения. Конечно, эта женщина была противной, все время унижала ее, но, несмотря на это, их беседы являлись первым взглядом на замечательного, умного человека. А потом было воспоминание о том, как они стояли на побережье, и Беллатриса упомянула о своем пребывании в Азкабане. Тогда она впервые почувствовала хоть толику уязвимости старшей женщины... она была там, глубоко внутри неё, скрытая под слоями и горами гнева, садизма и высокомерия. Это что-то изменило для Гермионы, что-то, чего она никогда не сможет вернуть. Что-то, что привело к этому дню, к этому осознанию. Гермиона знала лишь малую толику того, что сделало темную ведьму такой, какой она была, вынудило ее, на самом деле. Кто знал: если бы кто-нибудь еще из их Золотого трио был воспитан подобным образом, может быть, они закончили бы так же? И выжили ли бы они вообще. Из всего этого она вынесла один факт: все сестры Блэк были невероятно сильными личностями, и неважно, родились ли они с такими качествами или были вынуждены развивать их в себе. Кто знает... может быть, если бы все было иначе, Драко был бы нашим третьим лучшим другом, а не Рон. Эта мысль сначала рассмешила ее, но напоминание о Роне вызвало волну меланхолии. Было неоспоримо, что Беллатриса заставляла ее чувствовать то, чего не было с Роном. Все эти месяцы бессознательного состояния она была вынуждена отрицать глубокое влечение к бывшему Пожирателю смерти, потому что так было безопаснее для её рассудка. Но это было не просто физическое влечение, как она пыталась себя убедить. Нет, если вороноволосая женщина была в хорошем настроении, Гермиона предпочитала её компанию всем другим, находя часто забавным ее острый юмор и несерьезное отношение. Но была и другая сторона Беллатрисы, более мягкая и слабая, на которую ей едва удалось взглянуть... Беллатриса разрыдалась в ее объятиях, впервые за все время, что Гермиона себя помнила. Через несколько секунд после того, как она вышла из комнаты с ошеломительным счастьем и ослепительной улыбкой, повергшей брюнетку в благоговейный ступор. Помолодела ли темная ведьма или нет, но ее глаза остались прежними. И что-то было в них, что-то в выражении и глубине глаз старшей ведьмы, что притягивало к ней Гермиону. Настолько, что даже после нескольких раз жестокого обращения на острове Льюис, она всегда возвращалась, чтобы все исправить. Чтобы доказать свою правоту? О нет. Чтобы докопаться до сути этого безумия и изменить саму Беллатрису к лучшему. Гермиона, наконец, впервые смогла ясно увидеть и признать это. Я люблю ее. Я люблю Беллатрису. Беллу. Белла. Какое неподходящее и в то же время такое точное прозвище. Оно придавало безумной женщине ту сторону уязвимости, человечности, которую нельзя было ожидать от простого сокращенного имени. К сожалению, это была проблема не только между Гермионой и Беллатрисой. Нужно было учитывать целое общество, не говоря уже о ее собственном окружении - друзьях и семье. И в этом заключалась настоящая проблема. Она сходила с ума, держа это в себе. Кому она могла рассказать? Кому она могла довериться, чтобы они не отвернулись от нее из-за этих чувств? Ее лучшие друзья не подходили, как бы больно ей ни было это говорить. Гарри был готов допустить, что Беллатриса может измениться, но это было слишком тяжело даже для него. Рон... определенно нет. Джинни? Рыжая всегда была рядом с ней, поддерживая ее и поднимая, когда это было необходимо. Но младшая Уизли уже считала влечение Гермионы к старшей женщине "странным и безумным", независимо от того, пыталась ли она подтолкнуть её к тому, чтобы та признала её интерес к Беллатрисе. Влюбленность, как выразилась рыжая, все же в десять раз отличается от влюбленности в кого-то. Нет, как бы ей ни хотелось довериться Джинни, страх потерять дружбу лучшей подруги сидел слишком глубоко в ее костях, чтобы она могла сейчас об этом думать. Это могло стать той самой мелочью, которую их дружба не переживет. Семья? Эй, мама, папа, я влюбилась в убийцу! Но не волнуйтесь, она просто немного жестокая. Боже правый, не может быть! Уизли? Да, конечно... нет. МакГонагалл? Ну, разве это не было бы неловко? И тут ей в голову пришел кто-то, о ком она и не подумала бы три года назад. Забавно, как все может измениться. «Привет, Гермиона! Мне жаль слышать, что ты заболела. Я принесла тебе ловец снов, он заставляет альпов запутываться в нем. Так они не будут мучить тебя по ночам». «Но разве ловец снов не для... неважно. Рада тебя видеть, Луна», - поприветствовала ее Гермиона, со вздохом выпрямляясь на кровати. Надеюсь, это была хорошая идея. Полумна, как всегда легкая и воздушная, закрепила прекрасно сделанный ловец снов на дереве потолка своей кровати со спокойствием, которому можно было только позавидовать. Структура подарка была выдержана в темно- и светло-голубых тонах, а в светло-голубую сеть были искусно вплетены мягко сверкающие камни пастельных тонов. Серые перья танцевали под порывами ветра, проникающего в открытое окно. «Это чудесно. Где ты его взяла?» - с трепетом спросила брюнетка, осторожно прикасаясь к новому украшению своей спальни. «О, я сделала его сама. Я хотела сделать побольше, но у меня не хватило материалов», - небрежно ответила Полумна и села на свободное место на матрасе рядом со старостой. Гермиона потрясенно моргнула, почти стыдясь, что пригласила девочку из скрытых побуждений, после того как та принесла такой уникальный подарок. «Это... я... это невероятно. Спасибо». «Не за что». Блондинка мило улыбнулась и посмотрела на Гермиону взглядом, который никогда не был таким уж пристальным, но в то же время таким притягательным и дружелюбным. Как она могла говорить плохо о своей подруге? «Прости меня за все те времена, когда я тебя обижала или говорила о тебе глупости, Полумна. Все они были неправдой. Наверное, я просто завидовала твоим уникальным талантам и характеру. Я... ты замечательный человек, я хотела, чтобы ты это знала». - Гермиона быстро проговорила все это, опустив голову в явном чувстве стыда за то, что она сделала. «Ничего страшного, я уже и не помню этого. Ты меня всегда впечатляла, так что я просто рада, что все сложилось наилучшим образом. - Луна улыбнулась ярче и покачала ногами вперед-назад. - Ты хотела поговорить со мной? Чем я могу тебе помочь?» «Как ты... Я никогда не говорила...» «Ты отослала Джинни с жалобой на головную боль, а сейчас доставила мне секретную записку. Поэтому я догадалась, что ты хочешь видеть меня для чего-то конкретного», - сделала правильный вывод блондинка. Гриффиндорка однобоко улыбнулась и стала возиться с покрывалом на своей кровати. Сейчас или никогда. – «Знаешь, мне всегда было интересно, как ты можешь быть настолько выше... всего, на самом деле. У вашей семьи свой, прости за выражение, нестандартный взгляд на вещи, и ты никогда не позволяешь ничему по-настоящему вас ошеломить. Ты придерживаешься этого, и это достойно восхищения. Сейчас я нахожусь на том этапе, когда мне не помешало бы немного этой силы. Многого из этого». Она вздохнула и прислонилась спиной к изголовью кровати. «Зачем? Что-то случилось?» Облизнув пересохшие губы, чтобы набраться храбрости, Гермиона закрыла глаза и поспешно произнесла вслух. – «Я полюбила... кое-кого. И он... нетрадиционный, так что можно сказать, что я влюбилась не в того человека». Луна приложила палец к подбородку, рассеянно наклонив голову. – «Это ведь не Гарри?». Чуть не подпрыгнув от шока, гриффиндорка быстро наклонилась вперед и уставилась на Полумну широко раскрытыми глазами. – «Что? Нет! Нет-нет-нет, не Гарри, он мой лучший друг! Ну, один из них. Но это не он, совсем не он!». «О, ну тогда все в порядке. Я имею в виду, Гарри был бы большой проблемой. Джинни тоже, в таком случае. - Улыбаясь Гермионе, Полумна положила руки на колени. - Пока они свободны, я не думаю, что это какая-то проблема. Пока вы двое любите друг друга, никто не должен диктовать, с кем вам быть». Чувствуя, что адреналин все еще струится по ее венам, Гермиона крепче сжала покрывало, пока костяшки ее кулаков не побелели. – «Смотри, это... это Беллатриса. Блэк. Я влюбилась в нее». «Тогда поздравляю! Подожди, это правда? Тебя поздравлять с этим? Или, может быть, "С новой любовью" или что-то в этом роде?». Такие моменты выводили брюнетку из себя, ведь Луна действительно говорила это от чистого сердца, без скрытых мотивов. Как она могла так... принять это? Никто другой не смог бы! Но разве не для этого она искала Полумну, чтобы заставить себя поверить, что она не плохой человек, раз так себя чувствует? – «Полумна, это Беллатриса. Из всех возможных людей я выбрала бывшего Пожирателя смерти! Она пытала тебя!» «Честно говоря, не пытала. Думаю, я была ей не очень интересна. Я получила этот синяк под глазом, когда меня схватили... во время всей этой беготни и попыток убежать, чей-то локоть случайно попал мне в лицо». «Ладно, хорошо, но...» Рейвенкловка убрала за ухо прядь волос цвета платины и посмотрела на Гермиону со всей серьезностью, на которую была способна. – «Я действительно не вижу никакой проблемы, кроме того, что Беллатриса может быть не заинтересована в тебе. Но такие вещи случаются в жизни. Если кто-то хочет поиздеваться над тобой за то, что ты любишь кого-то таким, какой он есть на самом деле, то ты должна игнорировать это. Ты не можешь сделать всех счастливыми, не жертвуя ради этого своим собственным счастьем». «Похоже, ты говоришь на собственном опыте», - тихо спросила Гермиона, задаваясь вопросом, способна ли она на такой поступок. Когда она была моложе, мнение других людей не имело такого значения, но потом у нее появились друзья, и ей пришлось бороться, чтобы показать всем, что она не просто "грязнокровка". «Мои мама и папа всегда говорили мне, что нужно быть тем, кем я хочу быть, иначе я не буду счастлива. Только те, кто действительно заботится о тебе, примут тебя такой, какая ты есть, - говорили они мне. И они были правы». - На ее лице появилось счастливое выражение. - У меня самые лучшие друзья, каких только можно пожелать, и я счастлива». Брюнетка на мгновение замолчала, погрузившись в свои мысли и в то, что рассказала ей Полумна. Беллатриса стала Пожирателем смерти, потому что чувствовала себя принятой среди них. Если бы только кто-то проявил к ней такое же принятие, такое же доверие... или проявил его сейчас... может быть. Когда-нибудь. Но сможет ли она сама выдержать это? Существовала большая вероятность того, что темная ведьма высмеет ее чувства, и даже если это не так, Гермиона боялась реакции близких ей людей. Тем не менее, она сама изменилась за эти годы... до такой степени, что влюбилась в бывшего врага. Возможно, другие тоже изменят свои взгляды, когда поймут, откуда исходит Беллатриса. «Значит, ты действительно влюблена в нее?» - спросила Полумна с невинным любопытством. «Думаю, да. Да. Да, я люблю ее. - Было приятно произнести это вслух и быть принятой. Она улыбнулась своей подруге, благодарная за то, что нашла такую дружбу. Учит быть менее предвзятым к людям. - Но, боюсь, она односторонняя. Беллатриса не заботится ни о ком, кроме себя и своих сестер, она просто терпит меня по необходимости». «Никогда не знаешь, что может случиться, если не попробуешь», - мудро добавила Полумна, затем отвлеклась на то, как развеваются на ветру шторы, и начала излагать теорию о Нарглах. Гермиона терпеливо потакала ей, пока у нее не возникло ощущение, что ее голова может расколоться. Хотя она не была рада этому откровению, которое, как она теперь признала, бессознательно отталкивала от себя в течение нескольких недель, если не месяцев, оно, по крайней мере, многое прояснило. Это было объяснение беспокойства, которое мучило ее до каникул, но теперь, когда она приняла его, Гермиона поверила, что стала немного лучше понимать себя. Чувство покоя пришло с этим принятием, или, лучше сказать, с примирением с тем, что бурлило у нее внутри. Теперь ей просто нужно было найти способ жить с этим. Беллатриса не проведала ее ни разу, поэтому, когда брюнетка вышла из своей "пещеры" на третий день, темная ведьма лежала на диване, положив ноги на стол со скрещенными в лодыжках ногами и газетой в руках. «Хорошо, - прокомментировала другая ведьма, даже не поднимая глаз от своей газеты, - давно пора было поднять свою задницу». "Да, спасибо, Беллатриса, я чувствую себя хорошо. Нет, мне ничего не нужно. Как мило, что ты спросила», - притворно счастливым голосом проговорила Гермиона. Старшая ведьма опустила верхнюю часть газеты, показав ей невыразительное лицо и приподнятую бровь, затем подняла ее обратно. «Неважно. Суть в том, что тебе нужно что-то делать. МакГонагалл запретила мне ходить в Хогсмид, и ты должна ее переубедить». «Подожди, что? Как я могу ее переубедить? И почему я должна это делать?» - Как именно я в нее влюбилась? «Ну, раз вы так хорошо друг с другом общаетесь, я уверена, что способ найдется. О, и это должно быть что-то хорошее, потому что ты тоже под запретом». «Что?» «Похоже, что нападения на нас заставили Министерство немного поволноваться, и хотя это их работа - поддерживать порядок, МакГонагалл решила немного обезопасить нас, заперев в замке до конца года. Я считаю, что это полная ерунда, потому что если эти люди захотят войти, они войдут». Потирая переносицу, Гермиона пыталась осмыслить все это, едва встав с постели. – «Это Хогвартс, попасть внутрь не так-то просто. Поверь мне, я бы знала». Раздался шорох, когда на стол была брошена бумага. – «И это я спланировала все нападение на замок Хогвартс. Идея Драко с Исчезающим шкафом была удачным совпадением, но были и другие способы. Некоторые более, некоторые менее опасные». «И какие же?» Беллатриса нахально ухмыльнулась, как всегда мрачная и очаровательная. – «Я не собираюсь показывать все свои карты, дорогая. Ты пойдешь и получишь этот допуск для нас». Гермиона не поняла. Директриса упорно отказывалась отпускать их в Хогсмид, даже в непосредственной близости от нескольких авроров, из-за нападений, от которых они уже пострадали. Гермионе даже больше не разрешали проводить тренировки раз в две недели. «Я просто не могу допустить, чтобы вы обе снова подверглись такой опасности. Уже дважды все могло пойти не так, мне не нужно еще одно предупреждение». Разочарованная, но так и не сумевшая развеять опасения своего доверенного учителя, гриффиндорка признала свое поражение и спустилась вниз, чтобы поужинать и развеять свое тяжелое настроение. Джинни встретила ее с затаенной улыбкой, поскольку уже успела запихнуть в рот целый вагон еды. «Что случилось?» - сумела вымолвить рыжая, проглотив полный рот картошки. Гермиона рассказала ей, что произошло, и была одарена грустным взглядом своей лучшей подруги. «Это отстой. Мне жаль... но я принесу тебе все, что ты захочешь, когда мы пойдем туда, обещаю». «Спасибо, Джин, но это не то же самое. Я боюсь, что у меня будет лихорадка, потому что у Беллатрисы будет лихорадка, что в свою очередь означает, что она сведет меня с ума. - Вздохнув, брюнетка подцепила вилкой несчастную морковку, бездумно ковыряясь в еде. - Скажи... как поживает Рон с тех пор, как я уехала?» «А, ну ты знаешь... дуется и раздражается. Ему больно, но этого следовало ожидать. Джордж беспокоился, что он отпугнет всех своих клиентов своим задумчивым лицом. - Джинни усмехнулась, наклонившись вперед к столу. - Но не волнуйся, однажды это станет водой под мостом. Тебе нужно быть осторожнее с мамой». «Почему? - спросила Гермиона, внезапно наполнившись ужасом. - Она ненавидит меня? Она так зла?» «Она сказала, что тебе не стоит ждать подарка на годовщину смерти Волдеморта в этом году», - начала Джинни, наблюдая, как Гермиона застонала от ужаса. Отсутствие подарка было очень, очень плохим знаком. «Но, - добавила рыжая с восторгом, - одним предложением позже она заставила меня пообещать, что я позабочусь о твоей безопасности до конца учебного года, и что если тебе что-то понадобится, хоть что-нибудь, она об этом позаботится». Брюнетка убрала руку, которой прикрывала глаза, и взглянула на свою лучшую подругу. «Значит, ненависти нет?» «Да ладно, ты же знаешь мою маму. Единственное, чего тебе стоит ожидать, это немного горечи в последующие годы и несколько плохо завуалированных намеков на то, какие прекрасные дети получились бы у вас двоих. Я имею в виду, ты была идеальной невесткой, теперь Рону нужно привести домой кого-то, кто будет так же хорош, как ты. Что, черт возьми, почти невозможно». - Рыжая подмигнула, заставив брюнетку хихикнуть. «Я рада. Я могу вынести боковые удары, но я не смогла бы вынести ее вечный гнев». «Так что... начала Джинни, устремив взгляд в свою тарелку, - насчет Беллатрисы...». «Только не надо об этом», - прервала Гермиона, уставшая от всей этой темы. Все это сохранение секретов утомляло ее. Джинни, казалось, была недовольна этим, она выглядела так, словно хотела что-то ответить, но потом пожала плечами и вернулась к еде. Немного погодя брюнетка молча вышла из-за стола, вернувшись в свою комнату, чтобы занять мысли домашним заданием и школой. Переубеждения были ее особенностью, и она не хотела доводить себя до очередного срыва. Но ее разум не мог так просто отпустить Беллатрису, и теперь Гермиона даже не задавалась вопросом, почему. В последующие дни она время от времени уходила в свои мысли, размышляя о том, что сейчас делает темная ведьма, о чем она думает, как отреагирует на те или иные вещи. У Беллатрисы были свои проблемы, с которыми она не могла помочь старшей Блэк, как бы ей этого ни хотелось, и это ее расстраивало. Единственное, чем она могла помочь женщине - это раскопать забытые сложности её прошлого, а это был самый верный способ раззадорить бывшего Пожирателя смерти. Но разговор с Гарри не выходил у нее из головы, и Гермионе пришлось признать, что ей было не менее интересно, что заставило Беллатрису совершить нечто радикальное, чем убийство собственного кузена. Поэтому, когда за неделю до конца апреля наступили выходные в Хогсмиде, староста с легким укором совести злоупотребила Картой Мародеров и нашла своего второго партнера по обету, снова спрятавшегося в Совятне. Поскольку погода сегодня была очень мягкой, Гермиона поднялась на башню, потому что она не осмелилась бы забраться на нее при завывании ветра во время весенней бури. К ее удивлению, темная ведьма не сидела неподвижно и задумчиво, как в прошлый раз, а стояла прямо и кормила кукурузой сов, которые в это время дня еще не спали. Беллатриса подняла голову, услышав звук шагов, но тут же успокоилась, увидев, что позади нее стоит молодая женщина с легкой улыбкой и слегка приподнятой в знак приветствия рукой. «Привет. Думала, что найду тебя здесь». «Похоже, у тебя это в порядке вещей», - с некоторым подозрением ответила Беллатриса, возвращаясь к своей задаче общения с голодными животными. «Ты хочешь побыть одна?» - Гермиона засунула руки в карманы мантии, надеясь, что бывший Пожиратель смерти не будет возражать против ее присутствия. «Меня бы здесь не было, если бы это было не так, тупица», - ответила другая женщина, повернувшись спиной, с нотками раздражения. «Ну, тогда я оставлю тебя... чем бы ты ни занималась». Она постаралась не выдать своего разочарования, увидев, что Беллатриса была в довольно спокойном, нормальном настроении, несмотря на то, что ее держали в клетке в Хогвартсе. «Иди, оставайся, мне все равно. Но если ты останешься, то хотя бы принеси пользу и дай мне немного корма для птиц». Темная ведьма кивнула головой в указанном направлении, и молодая женщина облегченно вздохнула. Что перешло в отвращение, когда она поняла, что "кукуруза" в руках Беллатрисы на самом деле не кукуруза, а кусочки сушеного мяса. Должна была догадаться об этом сама. «Итак, я хотела спросить... не хочешь ли ты немного поговорить? - начала она, чувствуя себя при этом довольно неуклюжей. Поморщив нос, брюнетка взяла горсть корма и поднесла пахучую вещь к старшей женщине, которая, очевидно, не испытывала особых проблем с ней. Когда она протянула его Беллатрисе, Гермиона почувствовала, что рука другой женщины была холодной как лед, но очень мягкой на ощупь. Выглядит как фарфор, на ощупь как фарфор, - изумилась она, запоздало осознав, что темная ведьма странно смотрит на нее и ответила на ее вопрос. - Э-э, прости?» «Я сказала, о чем бы ты ни хотела поговорить, лучше бы это не были школьные сплетни. Что с тобой? Ненавижу, когда кто-то меня бросает». «Э, прости... это из-за недостатка сна, - поспешно соврала Гермиона, вытирая руку о джинсы. - Не волнуйся, никаких школьных сплетен. Мне кое-что интересно, и я подумала...» «Что такое, Грейнджер?» - потребовала Беллатриса, как всегда нетерпеливая. «Я подумала, может быть, ты захочешь поговорить о Сириусе». Корм падал на землю дождем красного цвета, а Гермиона почувствовала на себе суровый взгляд. Бывшая Пожирательница смерти зашипела и повернулась, и на секунду молодая женщина испугалась, что та просто оставит ее стоять здесь, но Беллатриса просто перешла на другую сторону и уставилась в большое, без стекла, окно. - «Я не хочу говорить о Сириусе». Последнее имя было произнесено с явным отвращением. То, что воздух не наполнился желчью, было удивительно. «Почему? Я думаю, что с ним связано много неразрешенных воспоминаний, и я думаю, что это поможет, если ты...» «Назови мне хоть одну причину, по которой я должна обсуждать свои секреты с тобой?» - прорычала Беллатриса, бросив на нее опасный взгляд через плечо. Завороженная игрой этих бесконечных темных локонов, спиралью спускающихся по спине старшей женщины, Гермиона на секунду потеряла ход мыслей, и ей пришлось тряхнуть головой. Неужели отныне так будет всегда? «Послушай, я уже достаточно много знаю о тебе и твоем прошлом, возможно, в некоторых вопросах даже больше, чем любая из твоих сестер. Я никогда не предавала твоего доверия, и я единственная здесь, с кем ты можешь поговорить, - логично заключила она, раскинув руки, чтобы охватить своим взглядом всю школу. - Я хочу только помочь. Хорошо, и выяснить, какого черта ты сделала это со своим кузеном. Это тоже своего рода личный вопрос». «Осторожно, Грейнджер, ты становишься ужасно близка к тому, чтобы начать болтать, - предупредила Беллатриса, прислонившись к краю окна. - Так ты хочешь, чтобы я обнажила перед тобой свою душу в обмен на... что? Я не из тех, кто занимается благотворительностью, дорогая, как ты помнишь». «Секрет на... - Гермиона схватилась за идею, - «...секрет?» - неубедительно закончила она. Раздался звонкий смех. - «Какой у тебя может быть секрет, который может быть мне интересен?» Мгновенно письмо Андромеды всплыло в памяти Гермионы. Это было не очень хорошо и, конечно, некрасиво предавать доверие сестер Блэк, рассказывая об этом Беллатрисе, но, несомненно, вороноволосая женщина хотела бы знать, что ее семья планирует за ее спиной? Брюнетка была уверена, что сможет заставить старшую сестру понять, что именно забота и любовь к сестре заставили Андромеду и Нарциссу обратиться за помощью к незнакомцу и, по крайней мере, в случае с леди Малфой, грязнокровке. «Я знаю то, чего не знаешь ты. Что-то связанное с тобой, о чем, я уверена, ты захочешь узнать, - загадочно ответила Гермиона, скрестив руки. - Мы договорились?» Гриффиндорка заметила по тому, как другая женщина сжимала и разжимала руку на своем бедре, что она обдумывает предложение, хотя ее лицо было обращено к территории школы. «Хорошо, - наконец решила Беллатрикс, повернувшись к Гермионе с неприязненным выражением лица. - Это сделка. Что ты хочешь знать?» Чувствуя, как целая гора напряжения спадает с ее плеч, брюнетка отошла в сторону, чтобы присесть на чистое место, и постаралась не спрашивать слишком горячо, - «Я хочу знать, почему ты так его ненавидишь». С высокомерным видом, на который была способна только бывшая Пожирательница смерти, она надулась на раздражающую прядь волос, болтающуюся перед глазами. - «Потому что он чертов ублюдок и предатель крови. И это все?» Гермиона укоризненно подняла брови в знак "Нет, правда?" на другую женщину, и старшая ведьма отмахнулась от нее, прежде чем брюнетка успела пожаловаться на свой ответ. Начав расхаживать по Совятне, Беллатриса приступила к более подробному объяснению. Похоже, что говорить об этом было для нее равносильно вырыванию зубов. «Этот маленький имбецил был примерно... на восемь или девять лет младше меня. Я помню время, когда он родился, и какие это были болезненные перемены для моей семьи, потому что отец был раздражен тем, что у него три бесполезные дочери, в то время как его сестра с первой попытки родила мальчика. Он был таким вредителем и занудой все первые годы жизни и становился все хуже по мере взросления, но все объясняли это тем, что у него "сильный, горячий характер», - подражала старшая ведьма, используя воздушные кавычки и явно волнуясь при воспоминании о тех временах. «Звучит так, будто он был сущим наказанием», - спокойно прокомментировала Гермиона, вспомнив некоторые из рассказов Сириуса и зная, что пересказ другой женщины был окрашен ее собственной ненавистью. «Наказанием? Он был чертовым разочарованием на двух ногах, вот кем он был. Даже во время семейных прогулок он постоянно делал всякие гадости, чтобы нас разозлить. И только когда его определили в дом неудачников - Гриффиндор...» «Эй!» «Закрой рот, когда я говорю. Как я уже говорила, когда его определили в Гриффиндор, похвалы и разговоры о нем резко прекратились. Все наконец увидели то, что я говорила с самого начала, а именно, что Сириус был худшим чистокровным из нескольких поколений. Это, в свою очередь, сделало моего отца еще более контролирующим и темпераментным, потому что теперь он стал одержим идеей держать нас троих в узде. Все стало настолько плохо, что Энди не вернулась домой на следующий год». Бывшая Пожирательница смерти замерла, на ее лице появилось озабоченное выражение. Она приложила руку ко рту и что-то прошептала про себя, после чего возобновила свою походку в другом направлении. Гермионе было неловко разрывать старые раны, но она молилась, чтобы это в конце концов помогло очистить некоторые гнойные тяготы Беллатрисы. «Отец был... в ярости. В ярости. Те годы... они не были прогулкой в парке. И никогда не были. Но нам с Цисси удалось удержать его от возвращения домой, вытеснив Энди из семьи, - сбивчиво рассказывала она, не подозревая, что Гермиона знает о ее добром поступке. - В последующие годы у нас было несколько семейных собраний, как это принято в большинстве чистокровных семей, особенно у Блэков. Мне было двадцать два года, когда мы провели одно из них в нашем собственном доме. Это проклятое отродье тоже было там, и он постоянно насмехался надо мной, потому что я была единственной в семье, кто противостоял ему и его глупым убеждениям». Брюнетка почти видела это перед собой: высокий и смуглый Сириус в роли юного бунтаря и гордая, высокомерная Беллатриса, шипящая и плюющая на него. Эта неприязнь копилась десятилетиями, но у нее было плохое предчувствие, что дальше будет больше. Она помнила тени, грустное, затравленное выражение лица Сириуса, когда он рассказывал о своем прошлом и всех ошибках, которые он, наконец, признал. «После вечеринки я не могла уснуть и бродила по дому... Сириус увидел меня и решил снова стать грубияном, нагрубив мне, и мне не оставалось ничего другого, как бежать за ним по коридору и всад». В темной ведьме заметно нарастала нервозность, поскольку она постоянно постукивала пальцами левой руки по локтю, а другой рукой играла с ожерельем с птичьим черепом. «Этот идиот... он решил, что будет забавно выпустить гончих моего отца на свободу. Думал, они будут гоняться за мной и пугать меня, потому что все знали, что я ненавижу этих дворняг. Не думал, что они будут настолько агрессивны. К тому времени, когда они меня увидели, я уже была слишком далеко от дома». «О Боже... Беллатриса, мне так жаль», - в ужасе тихо выдохнула младшая ведьма, закрывая рот рукой. Она знала, что Крики в голове старшей женщины были отражением воспоминаний о том, как отец избивал ее до крови рядом с собачьей конурой, так что травма уже существовала и глубоко укоренилась. Она могла только представить, каково это - вновь пережить ужасное видение. «Не будь так шокирована. Как видишь, я выжила; нужно больше, чем несколько бешеных шавок, чтобы справиться со мной. И я вряд ли могу винить животных за то, что они были такими, какими были, учитывая, каким человеком был мой отец и как он относился ко всем живым существам, - ворчала Беллатриса, вновь прикрывая свое беспокойство сырым гневом. - Я получила от этого полезные знания. Учитывая, что меня окружали шесть собак, в то время как у моего отца было только пять». Гермиона вытаращилась на нее. Она знала? - «Ты... ты все время знала...» «...что Сириус был анимагом, да. Это мне очень помогло. Следующие недели я была слишком ранена и травмирована, чтобы причинить ему вред, а через несколько месяцев он сам ушел из семьи, так что мое оружие против него было бесполезно. Я больше не хотела заботиться о нем, хотя Цисси сказала мне, что этот ублюдок действительно сожалеет о содеянном. Я была слишком занята войной и своим лордом». Поджав губы, молодая женщина глубоко вздохнула. – «Я... могу понять, почему ты его ненавидишь. Но ты узнала, что он сожалеет. То, что он сделал, было ужасно, но убивать его из-за ошибки...» «Разве я сказала, что с меня хватит? - шипела Беллатриса, стоя над Гермионой так быстро и угрожающе, что брюнетка прижалась к колонне за ее спиной. - Молчи. Ты была единственной, кто хотел знать». «Прости», - поспешно ответила Гермиона, гадая, чем вызван стук ее сердца - близостью старшей ведьмы или опасностью, исходящей от нее. Бросив на нее еще один мрачный взгляд, женщина с вороньими волосами возобновила свою прогулку, на этот раз более медленную и задумчивую, чем прежде. Но угрожающая аура не покидала ее. «Война продолжалась, и я слышала, что Сириус вступил в Орден. Мы не сталкивались друг с другом, иначе давно бы покончили с этой враждой, ведь никто из нас не любит отступать от борьбы. Темный Лорд исчез, но я точно знала, что он вернется, я была отдана под суд, попала в Азкабан и, неприятный сюрприз, спустя несколько недель мой кузен тоже оказался в тюрьме. Они говорили, что нас держат в "одиночной камере", но на самом деле два раза в месяц нас спускали во двор для проверки. Им было все равно, если мы там дрались и убивали друг друга, но большинство уже были настолько невменяемы, что держались в своих углах и не обращали внимания на остальной мир». «Я сомневаюсь, что вы двое так делали». «Конечно, нет. Проклинали и кричали друг на друга все время, проведенное там, и если бы не кандалы, мы бы разорвали друг друга на части. К десятому курсу мы вытащили все старые и новые оскорбления, нападали друг на друга столько раз, что это уже не стоило усилий. Азкабан... достал нас». Глаза затуманились от нежелательных воспоминаний, и Беллатриса задыхалась, когда говорила о тюрьме. Младшая женщина не могла ее винить. «Мы знали, что можем навсегда застрять в аду, медленно сходя с ума. Или становясь более безумными. Я переносила это лучше, чем он, привыкнув к постоянному психическому насилию, но я тоже начала бояться. Но у меня было предчувствие, что он что-то замышляет, и я предложила ему перемирие». Гермиона наклонилась вперед, заинтригованная. Перемирие между двумя людьми, которые знали только ненависть друг к другу? От описания Азкабана у нее заболел живот, но она промолчала, боясь вырвать старшую женщину из своих воспоминаний. «Это было как-то связано с его формой анимага, я была уверена в этом. И когда я увидела его реакцию, я поняла, что была права. Поэтому я поклялась молчать об этом любому из человеческих тюремщиков... в обмен на обещание. - Глаза Беллатрисы были угольно-черными, когда она это говорила, а голос - почти шепотом. Младшей женщине пришлось напрячь слух, чтобы уловить каждое слово, произнесенное над шелестом сов. - Я бы молчала о его способностях. Но если бы ему удалось вырваться из камеры и у него был шанс бежать, я бы хотела, чтобы он убил меня первой». Чувствуя, как кровь отхлынула от ее лица, Гермиона могла только смотреть на вороноволосую женщину с нескрываемой жалостью. Знать, что кто-то такой сильный, гордый и непоколебимый, как второй помощник Волдеморта, не желал ничего, кроме сладких объятий вечности, было... тревожно. Более того. Ее сердце разрывалось, когда она представляла себе старшую женщину на волоске от гибели. «Я впадала в отчаяние... теряла надежду, что Темный Лорд когда-нибудь вернется. Я не хотела гнить там, чувствовать, как медленно становлюсь окончательно и бесповоротно безумной. Быстрая смерть была последней разбитой надеждой, которая у меня была». Гермиона была потрясена, увидев, что глаза Беллатрисы - блестящие, остекленели, как будто в любой момент на них навернулись бы слезы. Старшая ведьма перестала двигаться, даже моргать, и смотрела в пустоту с таким выражением отчаяния, что брюнетке потребовалась вся ее сила воли, чтобы не подойти и не притянуть другую женщину к себе. «Но знаешь ли ты, что он сделал? Знаешь ли ты, что произошло в ту ночь, когда он вырвался на свободу?» Младшая ведьма уже не была уверена, что хочет знать ответ, но все равно заставила себя кивнуть. Но другой женщине нужно было выговориться, и, в свою очередь, у Гермионы не было другого шанса, кроме как слушать, если она хотела, чтобы это произошло. Беллатриса повернулась к ней лицом, и Гермиона едва не отпрянула от ненависти, ярости и горечи, собравшихся в ее взгляде. «Он избил меня. Этот... этот мерзкий человек пришел ко мне в своем гриммоподобном облике, встал перед моей камерой и посмотрел на меня с таким высокомерием и победой, что я поняла: он не выполнит нашу сделку». Бледная, дрожащая рука, то ли от гнева, то ли от ужаса, прошлась по корсету и остановилась на том месте над ребрами, где Гермиона видела ужасные шрамы, покрывающие ее кожу. «Он кусал и рвал меня, но специально оставил меня живой и страдающей. Я кричала ему, чтобы он прекратил это, чтобы сдержал обещание, чтобы вспомнил о наших семейных узах, но он просто посмотрел и ушел. И я поклялась убить его. Я кричала это ему вслед, пока у меня не пропал голос, и даже когда меня нашли лежащей в собственной крови». Наступила пауза, и в тесном помещении Совятни послышалось неровное дыхание бывшего Пожирателя смерти. «И я сделала это. И мне было хорошо». Между ними воцарилось молчание. Гермиона хотела что-то сказать, что угодно, но каждый раз, когда она открывала рот, в горле образовывался комок, и она чувствовала себя совершенно беспомощной. Беллатриса отступила к одному из окон, одной рукой держась за бок, а другой царапая каменную раму. В ее лице чувствовалось напряжение, как в свернутой пружине, готовой вырваться наружу, но на этот раз брюнетка не боялась нападения. Даже ее разум был в основном пуст, в безопасности для повторения вопроса: «Как один человек может выжить во всем этом?» Как бы я хотела спасти тебя от этого. Хотела бы я спасти тебя от того, чтобы ты не стал таким, как твой отец. «Скажи это». Вздрогнув от грубого приказа, гриффиндорка растерянно моргнула. «Ч-что?» «Секрет ради секрета. Теперь твоя очередь, так что говори!» О. Конечно. Пытаясь собрать разбегающиеся мысли и вспомнить, с чем она заключила сделку, Гермиона медленно выстроила свой собственный пересказ. Эта часть прошлого Беллатрисы выбила ее из колеи, и ей было нелегко строить предложения и находить факты в своей голове, потому что ее гиперактивный мозг все еще был занят попытками обработать то, что она услышала. О Боже, Белла, мне так жаль. Все это... все эти годы... От сострадания у нее перехватило горло. Наверное, лучше всего было начать с Нарциссы. Именно она пришла к ней первой, письмо Андромеды было позже. Нужно было также упомянуть о книге и о том, что старшая сестра Блэков знала о ее интересе к маггловской литературе... «Я люблю тебя». Это... не совсем входило в план. Гермиона почувствовала, как ее тело превратилось в лед, а разум споткнулся, упал и разбился на несколько тысяч частей «вот ДЕРЬМО», в то время как ее язык стал свинцовым. Ее начало трясти. Почему это сорвалось с ее губ? Беллатриса не слышала этого. Брюнетка произнесла это тихо, мягко, но оно затерялось между криком совы, шорохом сена и воем ветра... «Что?» - Каждый проблеск надежды Гермионы мгновенно угас, когда Беллатриса повернулась к ней с выражением полного недоверия и уставилась на нее так, словно она превратилась в розового слона с несколькими головами. Хотя это было бы предпочтительнее, чем то, что произошло на самом деле. «Я... Я... – Надо отрицать это. Сказать, что это была шутка. Солгать. Приуменьшить. СКАЗАТЬ ЧТО-НИБУДЬ. Но молодая женщина не могла. Она просто не могла. Это было похоже на то, как если бы ваша машина неслась прямо в пропасть, и никакие усилия не могли бы остановить падение вниз, к своей гибели. Как мотылек, летящий на пламя, полностью осознающий свою гибель. Гермиона не могла быть никем иным, кроме как немой и наполненной трепетом. Звук смеха достиг ее ушей, вырвав ее из застывшего состояния. Сначала это было тихое хихиканье, затем оно стало громче, и вот она уже видит темную ведьму с одной рукой на животе, слегка сгорбившуюся от хохота. Это было обидно, и в животе брюнетки зародилось столь необходимое чувство гнева, заставившее ее встать прямо. Гнев - это хорошо. Гнев означал защиту. Она понимала, почему Беллатриса так легко прибегает к этому. «Ты что? Ты любишь меня? - Снова смех; старшей женщине пришлось прижаться спиной к стене. Садистские черные глаза сверкнули на Гермиону, наблюдая за ней, как ястреб. - Скажи мне, что это шутка. Ты действительно не можешь быть такой глупой». «Это не шутка», - опасно низко выдохнула Гермиона, сжимая руки в кулаки. Развлечение было едва ли не хуже, чем удары, и ранило почти вдвое сильнее. Потому что она задела самое слабое, самое уязвимое место, которое она необдуманно открыла бывшему Пожирателю смерти, и теперь расплачивалась за это. Смех мгновенно прекратился и сменился суровостью. На лице темной ведьмы снова появилось уродливое, искаженное выражение, которое она так хорошо помнила со времен своего пребывания в Малфой-мэноре, и она боялась, что ситуация может стать смертельно опасной. – «Это не смешно, грязнокровка. Прекрати говорить такое дерьмо». Грязнокровка. Снова. Если смех был болезненным, то это был нож в грудь с хорошей заточкой сверху, потому что Гермиона не осознавала, насколько привыкла, что Беллатриса называет ее по фамилии, пока уважение снова не исчезло в одно мгновение. «Это не дерьмо, это правда. Я никогда не хотела, чтобы это было смешно. Я ничего не могу с этим поделать, просто... так и есть». «Это смешно! - прогремела Беллатрикс, делая угрожающий шаг вперед. - Ты? Влюбилась в меня? Мне было интересно, почему ты так странно смотришь на меня в последние недели, но это уже перебор. Ты перепутала похоть с любовью? Разве я давала понять, что ты для меня что-то еще, кроме собственности? Неужели Проныра недостаточно оттрахал тебя на Пасху?» «Прекрати», - прорычала Гермиона, отворачивая голову в сторону от этого грубого выражения. Резкие слова были как лезвие бритвы по открытым нервам. «Целый чертов год ты мозолила мне уши разговорами о нем и о том, как сильно ты его любишь, пока меня не начало тошнить, когда твое тощее тело только и говорит: "Трахни меня", когда я прикасаюсь к тебе, а теперь это вдруг любовь? - Пальцы коснулись ее виска и с силой надавили на голову, пока Гермиона не оступилась, чуть не споткнувшись о подножие колонны. - И они говорят, что я тронута умом. Ты чертовски ебанутая, грязнокровка, так и есть!» «Не смей говорить со мной так! - крикнула брюнетка в ответ, наконец-то обретя опору. - Я же сказала тебе, что ничего не могу с этим поделать, ясно? Я пыталась забыть это, пыталась игнорировать, но становилось все хуже и хуже, пока я даже не смогла остаться с Роном! Я думала, что проведу с ним всю жизнь, буду счастлива, состарюсь вместе с семьей Уизли, но потом случилась ты!» - Ей было противно говорить о своих чувствах, как о болезни. Она была уже так зла, что даже не было опасности захлебнуться от обиды. «Иди и убирайся отсюда, я не хочу, чтобы за мной бегал влюбленный щенок, - прошипела Беллатриса, на ее губах заиграла неприятная ухмылка. - Это так жалко, что я даже не знаю, смеяться мне или злиться». «Это не причуда, черт возьми! Знаешь, чем для меня пахнет Амортенция? Тобой! О чем я думаю в первую очередь, когда просыпаюсь? О тебе! О чем я думаю, когда нахожусь вдали от тебя? Ты, ты, ты! Ты везде в моей голове и в моей груди, и я не понимаю этого, возможно, я даже не хочу этого, но я ничего не могу поделать с тем, что я влюбилась в тебя!» - Гермиона почти кричала, чувствуя, как ее голосовые связки сильно протестуют от уровня шума. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, дымясь, светлое и темное, любовь и ненависть, черное и белое. Чистое противоречие на первый взгляд, но с мириадами подобий, если копнуть глубже, под первый слой. Они были связаны друг с другом против своей воли, но не только магически. Это был рецепт катастрофы и дорога, ведущая только к печали и горечи, если они откажутся учиться. Внезапно Беллатриса рванулась вперед, и молодая женщина почувствовала, как ткань над ее плечом оттягивается в сторону, а острые зубы впиваются в плоть ключицы. Гермиона вскрикнула от боли и сильно надавила на плечо другой женщины, вырвавшись, как только почувствовала, что ее кожа порвана. Вырвавшись, она в полном шоке уставилась на кровоточащую рану от укуса. - «Ты с ума сошла? Какого черта ты это сделала?» Беллатриса усмехнулась, размазанная кровь на ее зубах придала им ужасный желтоватый цвет, не похожий на тот, что был у них после Азкабана. Безумная женщина осторожно провела по ним кончиком языка. «Ну, ты ведь любишь меня, не так ли? Тогда ты любишь и это, не так ли?». Было ясно, что старшая ведьма издевается над ней, явно не веря собственным словам. Гермиона начала отрицать, потому что если она что-то и не любила, так это боль. И ей явно не нравилась жестокая сторона вороноволосой женщины. Беллатриса снова набросилась на нее, намереваясь причинить еще больше вреда, но брюнетка быстро вцепилась в запястье другой женщины и стала хватать ее, чтобы удержать. Она с отчаянием вспомнила, какой сильной была Беллатриса. «Ну же, дорогуша, как насчет пошалить здесь, в Совятне? Грязно и извращенно, прямо на полу, - хрипела темная ведьма, прижимая ее тело ближе, пока они боролись. - Я никогда не хотела секса с грязнокровкой, но на этот раз я уступлю. Будет забавно осквернить твою белую, первозданную кожу синяками и следами укусов; позволь нам освободить немного этой грязной крови под ней. Ты знаешь, что хочешь этого, потому что только я могу дать тебе это, не так ли? Ты получишь свой трах, прямо здесь, прямо сейчас». «Нет! Нет, не так, никогда не так, - выдавила Гермиона, пытаясь заглушить искру возбуждения, мелькнувшую в животе при мысли о том, что Беллатриса прижимается к ней, берет ее, опустошает. Но большая часть ее разума, рациональная часть, та часть, которая хотела любить и быть любимой в ответ, кричала в ярости от этого унизительного поступка. - Я не хочу, чтобы меня брали, как собаку! Отойди от меня!» «Боже, какое отрицание! Разве мы уже не прошли через это, моя любимица?» - Старшая ведьма вытянула голову так, что она оказалась рядом с головой брюнетки, затем открыла рот и провела влажную дорожку языком от подбородка Гермионы до ее щеки, мрачно усмехаясь при этом. В гриффиндорке что-то щелкнуло, и из ее горла вырвалось низкое, опасное рычание. Чувствуя прилив сил и уверенности, она наседала на чистокровную, пока Беллатриса не начала отступать назад с выражением крайнего удивления на лице. Они двигались назад, пока вороноволосая женщина не ударилась о стену с тихим ворчанием, изо всех сил сопротивляясь хватке младшей ведьмы, но не в состоянии заставить ее сдвинуться с места ни на дюйм. И Гермиона наконец узнала, что ее многомесячные тренировки, весь пот, ноющие мышцы и нехватка времени, наконец-то принесли свои плоды. «Теперь послушай меня, - шипела она на озирающуюся Беллатрису, используя свой превосходный рост в своих интересах, - ты можешь не понимать этого, но, несмотря на все дерьмо, которое ты мне преподносишь, все обидные слова и действия, ты мне небезразлична. Ты мне так дорога, что это может разрушить мою жизнь. И знаешь что? Я не собираюсь делать ничего, чтобы остановить это, потому что то, что я чувствую, это что-то хорошее и замечательное. Это любовь. Любовь. И никакая ненависть, которую ты направляеешь на меня из страха, не изменит этого, потому что я видела все, что ты делаешь, и ты не можешь выплеснуть на меня больше, чем уже сделала. Так что прекрати причинять мне боль. Это никогда не работало и никогда не будет работать. Я не уйду. Поняла?» «Убери от меня свои мерзкие руки, грязнокровка», - это было единственное, что прорычала Беллатриса в ответ, черные, гордые глаза были как крепость против всего мира, а подбородок поднят в защитной надменности. Еще несколько секунд длилась эта борьба воли, прежде чем чистокровная отвернула голову, не желая больше видеть то, что она могла прочесть во взгляде гриффиндорки. Был ли это страх? Возможно. Только тогда Гермиона отпустила ее руки, медленно, мягко, совсем не похоже на гнев, который все еще был заметен на ее лице. Не говоря ни слова, Беллатриса обошла ее, и сапоги на высоких каблуках загрохотали по каменному полу, торопясь покинуть башню. Сбегает. В первый раз. И Гермиона задумалась, выиграла она только что битву или проиграла.