Those Gilded Chains We Wear

Барбара Де Анджелис: «Чем больше гнева на прошлое вы носите в своем сердце, тем меньше вы способны любить в настоящем». Запах земли, гнили и сока деревьев витал в свежем воздухе, смешиваясь в пьянящем вихре жизни и смерти природы. Листья шелестели под её пальцами, колеблемые мягким ветерком, который нёс ещё одну ноту - настолько знакомую ей на данный момент, что она почти ощущалась как естественная часть её мира. Гермиона кралась вперед, ставя ноги с легкой поспешностью, которая заставляла ее двигаться уверенно, избегая при этом самых страшных ловушек - таких, как треск сухого дерева или хруст листьев. Хотя ее нюх не стал лучше с тех пор, как Грейбек исцарапал ее кожу, когда она сильно концентрировалась, она могла, в некотором смысле, легче различать различные ароматы. Но все это было вопросом сосредоточенности, которой здесь было в избытке. Смочив губы, она сделала еще один глубокий вдох, ощутив на языке вкус свежего воздуха, и напрягла глаза, чтобы лучше различать окружающее. Вот. Этот запах свежего дождя и сосен был безошибочно узнаваем. Он прилип к коже ее возлюбленной, когда ее духи потеряли силу, превратившись из мускусной ноты корицы в эту. Она назвала это магическим изменением, когда Гермиона спросила, почему Беллатриса всегда пахнет так, а не иначе. Вполне логично, что чистокровная женщина будет пользоваться даже духами, в которые были внесены магические изменения. Гермиона не смела дернуться, лишь ее взгляд двигался вдоль кучи деревьев, выискивая тени, уголки и укромные места. Только когда она заметила трепещущую прядь, которая определенно была больше волосами, чем листвой, она ударила. «Экспеллиармус!» Раздалось ворчание, затем треск и хруст листьев, после чего палочка Беллы с треском упала в центр небольшой поляны, на которую смотрела Гермиона. Еще через пару секунд туда же ворвалась бывшая Пожирательница Смерти, с фырканьем отодвигая ветки. «Ну, поздравляю, моя дорогая. Ты меня раскусила». Гермиона усмехнулась и поднялась со своего сгорбленного места, открывая собственное укрытие. Она усмехнулась еще шире, увидев, как надменно стоит Беллатриса: голова высоко поднята, рот слегка приоткрыт, руки на бедрах и барабанит пальцами правой руки. Эта женщина совсем не любила проигрывать, даже тому, кого любила. Ухмылка медленно сошла с ее лица, когда она увидела, как напряженно прищурились глаза Беллатрисы, что не имело никакого отношения к полуигре, полутренировке, которой они предавались. «Ты отвлеклась, - недовольно поняла Гермиона. Она вырвала листок из вороньих кудрей. - Вот почему мне удалось подкрасться к тебе». «Это просто смешно», - огрызнулась Беллатриса, складывая руки и ища свою палочку в лесу. В середине сентября, когда опали первые листья и покрыли землю, воздух был необычно морозным, но упражнения согревали их обеих. «Белла...» - Это было сказано с легким предупреждением. Беллатриса вздохнула и перекинула свои длинные волосы через плечо, не глядя на Гермиону. Она достала свою палочку, неоправданно долго рассматривала ее сверху вниз, затем снова повернулась к ней. «Ладно. Я отвлеклась. Теперь ты счастлива?» «Конечно, нет, - со вздохом пробормотала Гермиона, подходя ближе и убирая прядь волос с лица любимой. - Я не хочу, чтобы ты отвлекалась, потому что тебя явно что-то беспокоит. Я просто хочу, чтобы ты была честна со мной, хорошо?» Еще раз хмыкнув, Беллатриса все же взяла руку Гермионы и на секунду прижалась губами к пальцам, как бы соглашаясь. Затем она слегка откинула голову назад, но ее взгляд был устремлен далеко за шелестящий полог над ними. «Я не ожидала, что Поттер согласится на эту должность. И я сказала, что сделаю это, что дам ему доступ к этим воспоминаниям, но...» - Беллатриса облизала губы, затем сжала их. Линии разочарования окружили их. Гермиона оглядела каждый дюйм лица другой женщины, пытаясь понять, о чем думает Беллатриса. Гарри за неделю переговорил с Министерством и отправил письмо с согласием стать опекуном Беллы после ее "прогулки". Все было очень формально и... клинически. Но несколько дней назад произошло событие, которое настолько же обнадеживало, насколько и тревожило. Вместо того, чтобы хранить радиомолчание, как ожидала Гермиона, в окно ее комнаты почти ворвалась стая сов, разбудив Гермиону и Беллатрису от сна. Взглянув на дату, младшая ведьма удивленно хлопнула себя по лбу. Ее день рождения. Дата, о которой она совершенно забыла. Члены семьи Уизли и её друзья осыпали её маленькими, сердечными подарками, от сладостей до маленьких игрушек (Джордж, конечно же), но вместе с ними не было прислано никаких открыток или пожеланий. Не было и подарка от Рона. «Твой день рождения? - с явным недоумением спросила Беллатриса. - Это... важно для тебя?» «Не совсем, - с легким смешком ответила Гермиона, разбирая свои подарки. - Но приятно видеть, что им не все равно. Видеть, что они думают обо мне, несмотря на... ну, ты понимаешь». Но в глазах ее возлюбленной был расчетливый взгляд, как будто Беллатриса не собиралась пока оставлять этот вопрос без внимания. Как будто, несмотря на то, что дни рождения имели для Беллы еще меньшее значение, эта определенная дата имела значение. «Ты... передумала?...» - осторожно спросила Гермиона, возвращаясь мыслями в настоящее. Несколько мгновений ничего не было слышно. Затем: «Ты хотела, чтобы я была честна, так что... да. От одной мысли о том, чтобы сделать это, у меня мурашки по коже. Это мои воспоминания, и я не хочу, чтобы Гарри Поттер, - она выплюнула это имя, - находился рядом с ними. Да и какое это имеет значение? Он не изменит своего мнения обо мне, каким бы ублюдком ни был мой кузен. Если он вообще соизволит появиться, когда я сделаю предложение». Для меня это будет иметь значение, с досадой подумала Гермиона, но спрятала эту мысль подальше. Эти отношения не были соревнованием, кто больше для кого сделает, но когда Беллатриса решила рассказать о своём прошлом, для неё стало приятным сюрпризом, что другая женщина готова добровольно отдать часть себя, чтобы продвинуть всё это вперёд. Тем не менее, у Беллатрикс было гораздо (гораздо) больше багажа, и если ей было не по себе, как Гермиона могла заставить ее сделать что-то подобное? «Если ты не готова, мы можем подождать...» - предложила Гермиона, давая девушке выход, но не в силах посмотреть ей в глаза. Вместо этого она играла со шнурами на платье перед ней, стараясь не отвлекаться на намек на декольте. Послышался вздох, и Белла прижалась губами к щеке Гермионы, а затем потрепала ее по виску. «Любовь моя, всегда такая понимающая». Гермиона не смогла сдержать улыбку, хотя боль осталась. «Может, поедим? Нам еще нужно вернуться в особняк, а лично я проголодалась». «Да, - согласилась Гермиона и поцеловала ее, отогнав все отвлекающие мрачные мысли на задворки сознания. - Давай вернемся». Был уже конец сентября, а они больше не говорили об Омуте Памяти и воспоминаниях. Это раздражало ее. Но она ничего не могла с этим поделать. Гермиона чувствовала себя как между молотом и наковальней и, бывало, уходила в себя, даже находясь на работе. Она требовала от Беллы честности, так почему же она не может сделать то же самое? Открыть свое прошлое - это не твое решение, - такова была другая скала, перед которой она оказалась, и с каждым днем оба предмета становились все ближе, загоняя ее в ловушку между ними. Но какой путь был правильным? Они не могли продолжать в том же духе, не так ли? Может быть, они могли бы поговорить об этом снова, и это заставило бы Беллу образумиться. Может быть, то, что Гермиона вернулась из дома Уизли такой расстроенной, вызвало у другой ведьмы помрачение рассудка, и она начала говорить быстрее, чем ее мозг успевал за ней. Может быть, может быть, может быть. Гермиона резко выдохнула, разочарование сквозило в каждом ее мускуле. С этим ничего нельзя было поделать. Поставив свое имя под последним пергаментом на сегодня, она собрала свои вещи и убрала со стола отработанными, рассеянными движениями, а затем быстро промаршировала в прихожую и вошла в камин. Все еще потирая лоб, когда оставила зеленое пламя внутри Малфой-мэнора, Гермиона чуть не столкнулась с тем единственным человеком, который занимал ее мысли весь день. «Добрый день, дорогая. Ты выглядишь напряженной», - вслух размышляла Беллатриса, наклонив голову и слегка поглаживая большим пальцем кожу на подбородке Гермионы. «Ну, это был долгий день... Что это?» - В ее руки был вложен хорошо упакованный пакет без надписей, что вызвало вспышку любопытства, и на мгновение она забыла о проблемах. «Это пакет, - Беллатриса подняла бровь в сухом остроумии. - Некоторые назвали бы это подарком». «Для меня? - Гермиона быстро продолжила, когда поняла, что ее возлюбленная набросится на этот вопрос с очередным язвительным комментарием. - От кого?» Это заставило Беллу шаркнуть ногами в редком проявлении нервозности, быстро обхватив руками живот, как бы бесстрастно. - От меня. Я знаю, что ты не поднимала шума по поводу своего дня рождения, но...». Она махнула рукой в направлении завернутого подарка. «О, не стоило. Но спасибо». Ярко улыбнувшись другой женщине, Гермиона положила сумочку на землю и осторожно развернула подарок. Это оказалась книга, тяжелая и пахнущая кожей и пергаментом даже до того, как она полностью освободилась от бумаги. Отчетливый аромат заставил ее улыбнуться еще ярче, особенно когда она отметила возраст. – «Русалы: Исчерпывающее руководство по их языку и обычаям. Первое издание!» «Кажется, тебе было интересно, когда мы говорили об этом в Хогвартсе, - заметила Беллатриса, играя локоном своих волос. Это был знак, показывающий, что она либо нервничает, либо скучает. Теперь Гермионе было легко определить, что это первое - неужели было время, когда она не могла отличить одно от другого? - Тебе нравится?» «Мне нравится. Это идеально. - Прижав книгу к груди, она наклонилась вперед, чтобы поцеловать уголок губ Беллы, и осталась в таком положении, когда та повернула голову, чтобы полностью захватить ее рот. - Может быть, нам стоит отправиться в наши комнаты, пока твоя сестра не получила еще один сердечный приступ». «Если она получает сердечный приступ каждый раз, когда я целую тебя, то она заслуживает каждого из них», - пробормотала Белла, но согласилась и отошла в сторону. Схватив свою сумочку и направившись к парадной лестнице, Гермиона оглянулась через плечо и снова остановилась. – «Ты идешь?» «Я буду с тобой через минуту, иди». - Игриво отмахнувшись, Беллатриса исчезла через другую дверь, оставив Гермиону в замешательстве качать головой. Посмотрев на заботливо протянутый ей подарок, она вспомнила! Гермиона поспешила наверх с улыбкой, но она стала натянутой, как только она прошла по следующему этажу. Она вспомнила это. Тогда почему бы и нет... Это был не тот способ поблагодарить за продуманный подарок, не так ли? Дверь за ней закрылась, и Гермиона бросила сумку и пальто на стул, а затем осторожно положила книгу на стол, кончиками пальцев касаясь эластичной кожи, в которую она была завернута. Неблагодарная, укоряла она себя. Жадная. Нельзя хоть раз порадоваться тому, что имеешь, не так ли? «Ты все еще напряжена. - Голос возлюбленной разорвал ее мрачные мысли на части. Беллатриса стояла где-то позади нее в дверном проеме, неся тарелку из тонкого фарфора, покрытую изысканными сладостями. - Что случилось?» Гермиона быстро натянула на лицо улыбку и обернулась. – «Ничего. Это выглядит великолепно, ты купила их для...». Но прежде чем она успела закончить предложение, Беллатриса отставила тарелку в сторону и шагнула вперед с поджатыми губами, обхватив рукой локоть Гермионы. «Это не пустяк. Каждый раз, когда я вхожу в комнату или когда ты отвлекаешься, ты выглядишь обеспокоенной. Сначала я винила в этом твою чертову бумажную работу, но дело не в этом, правда?». «Белла, правда... разве мы не можем просто поесть и провести приятный вечер?» «Это не приятно, - подчеркнула Беллатриса, оскалив зубы, - когда я знаю, что ты делаешь красивое лицо. Я играла эту роль дольше, чем ты жива, моя девочка, не верь, что я не могу распознать фарс, когда вижу его». Под всем этим громом промелькнула обида, которая ударила Гермиону прямо между ребер. – «Ты сказала, что я должна быть честной с тобой, тогда почему ты не можешь быть такой со мной?» У нее перехватило дыхание. Когда Гермиона опустила взгляд на пол, хватка Беллатрисы на ее руке на мгновение стала болезненной, но потом отпустила. Но она все еще чувствовала присутствие другой женщины, как приближающуюся бурю на горизонте, как запах дождя в воздухе. Оно переполняло чувства, успокаивало и будоражило одновременно. Гермиона всегда будет помнить о Беллатрисе, несмотря ни на что. Ей потребовалось время, чтобы подобрать слова и волю к действию. Достаточно времени, чтобы Беллатриса поняла, что да, что-то не так, и достаточно, чтобы понять, что это связано с ней. Когда она смогла произнести правду, слова Гермионы были тихими, но непоколебимыми. «Ты сказала... когда я вернулась от своих друзей... что мне не придется идти всю дорогу одной. Когда ты предложила показать Гарри свои воспоминания... ты больше никогда не поднимала эту тему. Я не осмелилась просить тебя дважды. Я не хотела… Я не хотела давить на тебя, Белла, когда я знаю, что это... больно». Гермиона слышала только шорох платья Беллатрисы, когда та поворачивалась, и ее взволнованные шаги, когда она молча ходила взад и вперед по комнате. Затем она вздрогнула, когда другая женщина схватила что-то, вазу, тарелку, и швырнула ее в стену, где она разбилась вдребезги, а вместе с ней и тишина в комнате. «Сколько еще раз я должна причинить тебе боль?» - прорычала Беллатриса, ее голос был близок к истерике. «Сколько? Глупая!» - закричала она, и еще один бьющийся предмет ударился о дальнюю стену. «Белла, пожалуйста, успокойся!» - Гермионе ничего не оставалось делать, как держаться за спинку стула, наблюдая за происходящим расширенными глазами. Это было не то, чего она ожидала, когда они говорили об этом. Что Белла будет сердиться на нее, даже обижаться, да, но принимать весь этот гнев и обвинять себя? – «Белла, пожалуйста!» Беллатриса запустила пальцы в свои темные волосы и дернула, повернулась и сделала еще один яростный круг по комнате, затем резко развернулась и торопливо направилась обратно к Гермионе, закрыв ее лицо холодными пальцами. Ее взгляд - буря льда и огня, мерцающая глубина черного зрачка, окруженного тонкой коричневой каймой. Беллатриса боролась с границами своего безумия. «Я думала, что если не думать об этом, то станет легче, а потом прошел еще один день, другой, а я все не думала. Но я бы никогда... Гермиона, я никогда не хотела причинить тебе боль. И это все, что я делаю, это все, что я когда-либо делала, даже не делая ничего вообще». «Прекрати, это же моя вина! Если бы я не была трусихой и не поговорила с тобой раньше...» - Она положила свои собственные пальцы на дрожащие. «Ты не виновата, как ты можешь быть виновата?» - пробормотала Беллатриса, казалось, больше для себя. Ее голова была опущена, широко раскрытые глаза смотрели на что-то, чего здесь не было. «Ну и кто теперь возводит кого-то на пьедестал? - резко выкрикнула Гермиона, радуясь, что это так напугало буйную женщину, что она подняла взгляд. Вздохнув, она снова смягчила голос. - Мне не больно - ну, это не то, что нельзя исправить, Белла, хорошо? Мы совершили ошибку, мы обе, и прошлого не изменить. Так что давай поговорим об этом сейчас, не ходя на цыпочках вокруг этой темы. Я не такая хрупкая, как ты думаешь». «Ты не хрупкая. Просто...» - Проведя большим пальцем по щеке Гермионы, другая женщина заметно сдулась. Однако резкие вдохи все еще волновали ее грудь. Беллатриса притянула ее к себе, на секунду испугавшись, и Гермиона почувствовала, что Белла дрожит. Не от холода или страха. Беллатриса боролась за то, чтобы ее внутренние демоны не разорвали ее на части, и Гермиона делала все возможное, чтобы удержать ее в крепких объятиях, погладить ее по волосам, придать ей сил. Через несколько минут Беллатриса ослабила объятия и прижалась лбом ко лбу Гермионы. «Как я могу загладить всю ту боль, которую причинила тебе?» - тихо спросила она. В этом вопросе прозвучал намек на то, что было колодцем отчаяния. «Если ты останешься со мной». - Гермиона надеялась, что Беллатриса поймет, что она имеет в виду. «Я пытаюсь. Я так стараюсь». «Я знаю. Поверь мне, я знаю». Гермиона поцеловала лоб своей возлюбленной, с удовольствием ощущая, как расслабляются сжатые мышцы на плече Беллы, когда та зарывается лицом в ее шею и глубоко вдыхает. Между ними воцарилось комфортное молчание, пока Беллатриса не начала тихо говорить. «Разговор с Поттером и, кто знает, с кем еще, не будет детской забавой. Я не знаю, смогу ли я держать себя под контролем. Видеть все эти проклятые воспоминания, снова переживать все это... чтобы они наблюдали за мной, осуждали меня и мою слабость... меня тошнит. И я так зла, что уже почти не слышу своих мыслей». «Ты не будешь одна», - пообещала Гермиона, и она знала, что это правда каждой фиброй своего существа. Она уже давно сделала свой выбор - это была женщина, которую она держала в своих объятиях. – «Я знаю, что ты справишься. Ты сильнее, чем то существо внутри тебя, я видела это снова и снова». Беллатриса откинулась назад, нахмурив брови. Редко можно было увидеть ее такой серьезной. – «А что, если нет? Позволь мне быть честной еще раз: Мне плевать на большинство твоих друзей, меня не волнует их боль или даже смерть. Но когда я - это я, я знаю, что ты любишь их, и я никогда не трону то, что ты любишь, и, может быть, даже вмешаюсь, чтобы уберечь их, чтобы избавить тебя от боли. Но если я не контролирую себя...». Гермиона криво улыбнулась этому признанию и поцеловала костяшки пальцев руки своей возлюбленной. – «Мы обе не можем жить в страхе перед тем, что может случиться, иначе мы никогда не выйдем из этого дома, не испытывая дискомфорта. Это еще один большой шаг, но мы можем сделать его вместе. И в конце концов ты увидишь, что оно того стоило, даже если будет больно». «Это довольно рискованно». - Прежде чем Гермиона успела ответить, Беллатриса снова притянула ее к себе и стала целовать все глубже и глубже, пока молодая женщина не почувствовала оцепенение и тепло. «Иди со мной в постель, - Беллатриса дышала ей в ухо, теплый и легкий, глубокий голос обволакивал ее позвоночник. - Заставь меня забыть эту ночь. А завтра пошли сову. Больше никаких задержек». Забытье, окутывающее друг друга, помогало им обоим до тех пор, пока луна стояла высоко. Когда Гермиона и Беллатриса вошли в комнату директрисы, наступил неловкий момент дезориентации и ностальгии, не имеющий ничего общего с действием сети каминов. После прихода МакГонагалл всё было гораздо менее захламлено и разбросано, чем под руководством Дамблдора, но Гермиона могла видеть призрак того, как всё выглядело раньше, почти как наложенное изображение на то, на что она смотрела сейчас. Но изображение исчезло, и комната, в которой она принимала одни из самых важных решений в своей жизни, вернулась. Ее рука метнулась за спину, на мгновение обхватив запястье Беллатрисы, чтобы напомнить себе... о чем-то. Может быть, чтобы успокоиться. «Ах, Гермиона, мисс Блэк. Как я рада вас видеть». - Голос МакГонагалл доносился с маленькой лестницы, она торопливо спускалась по ступенькам к ним с большой осторожностью и грацией. На ее лице играла дружелюбная улыбка. Удивительно, учитывая присутствие Беллатрисы. «Профессор МакГонагалл, здравствуйте», - ответила Гермиона с ответной улыбкой. Ей было очень приятно увидеть женщину, на которую она никогда не перестанет равняться, и она подалась вперед, чтобы сердечно обнять ее. «Сколько раз я должна напоминать тебе, чтобы ты называла меня Минервой, девочка?» - мягко напутствовала МакГонагалл. – «Мы вместе пережили достаточно тяжелых времен, и я действительно ценю тебя и как друга, и как бывшую студентку». «Наверное, столько же раз, сколько вы будете называть меня девочкой». - Она смягчила колкость легкой усмешкой. Это было странно, эта идея рассматривать их как равных. МакГонагалл так много видела, так много пережила... как 19-летняя девушка может быть на том же уровне? Они всегда обменивались короткими разговорами, когда директриса приезжала на осмотр в Малфой-мэнор, даже иногда пили чай, но Гермиону всегда передергивало, когда она вспоминала об изменении их отношений. Вероятно, так будет еще долгое время. В ней было слишком много уважения к старшей женщине, но если МакГонагалл - Минерва, мысленно напомнила она себе, - настаивает на общении по имени-отчеству, кто она такая, чтобы отказываться? За спиной раздалось раздраженное щелканье языком, и Гермиона не удержалась и закатила глаза, отступая от своей наставницы. Пять минут без внимания, а потом такая реакция, правда? «Я вижу, ваша семья хорошо позаботилась о вас, мадам Блэк», - прокомментировала МакГонагалл, оглядывая Беллатрису с ног до головы расчетливым взглядом. «Какая жалость, я действительно не могу сказать того же о вас». «Вам не повредит сделать комплимент время от времени, знаете ли?» - Гермиона шипела в сторону Беллатрисы, наблюдая, как та лениво скрещивает руки перед животом. «Может быть, но это сильно заденет мою гордость. Ты же не хочешь, чтобы я плакала?». «О, тогда просто помолчи, - пробормотала Гермиона в ответ и снова повернулась к МакГонагалл. Взяв себя в руки, она вытерла пересохшие губы, пытаясь замять вопрос. - Они...?» «Уже здесь? Нет, но мистер Поттер и мистер Уизли должны прибыть с минуты на минуту». Очевидно, заметив облегчение в расслабленных плечах Гермионы, директриса подвинулась и положила руку на ее левое плечо. – «Я полагаю, что вы знаете, как работать с Омутом, так что если вы предпочитаете несколько минут, чтобы собраться, я буду верить, что мой кабинет в безопасности в ваших руках, и оставлю вас одних». «Буду признательна, МакГо... Минерва. Спасибо». Улыбнувшись Гермионе, МакГонагалл похлопала ее по плечу, как бы подбадривая ее, и прошла мимо нее в направлении лестницы. Она остановилась рядом с лежащей Беллатрисой. Гермиона увидела, что ее девушкой скрывает свое волнение с помощью хорошо продуманной смеси незаинтересованности и резкости - роль хорошо отработанная, но не подходящая для Гермионы после того, как она увидела другую, более правдивую часть Беллатрисы. «Что?» - огрызнулась Беллатриса на директрису, когда та просто задумчиво смотрела на нее в течение минуты. «Ты изменилась к лучшему, Беллатриса, как бы хорошо ты ни пыталась это скрыть. Я ценю то, что ты делаешь здесь сегодня. Отрадно видеть, что доверие Гермионы к тебе, каким бы сомнительным оно ни казалось вначале, было не напрасным». «Да, замечательно, поднимите чертовы флаги о моем искуплении и дайте мне всех младенцев для поцелуев. А теперь убирайтесь отсюда, меня тошнит от запаха стариков», - огрызнулась Беллатриса, наклоняясь вперед, как будто хотела выплюнуть свои слова прямо в лицо другой женщине. МакГонагалл, однако, казалось, не впечатлило это грубое заявление, и она лишь поджала губы, с отвращением глядя на грубый язык. – «Думаю, я должна радоваться, что вы не слишком изменились, иначе я бы забеспокоилась, если бы все это было на самом деле. Вы все еще счастливая женщина, мадам Блэк». Обращение к фамилиям казалось странной смесью проницательности и отдаленности, как будто к их использованию прилагался груз памяти. Покачав головой в недоумении, МакГонагалл оглянулась в последний раз и двинулась вниз по лестнице. Когда она скрылась из виду, Гермиона досчитала до пяти и бросилась к своей любовнице. – «Ты просто угроза, знаешь ли», - не удержалась она, чтобы не сказать с нескрываемым раздражением. «Ну, она мне просто не нравится, ясно?». «Да, и я не могу не заметить, что ты не называешь ее никакими унизительными именами и вместо этого переругиваешься, как пятилетний ребенок. Я знаю, что ты можешь спорить умнее». «Но с умными комментариями мне не так легко попасть ей под кожу», - ответила Беллатриса с неприятной ухмылкой, в которой чувствовалась пустота. Ее сердце не было полностью занято этим. По напряженным мышцам под ее руками Гермиона поняла, что другая женщина думает о том, что скоро произойдет. «Как я и сказала: угроза». - Гермиона самозабвенно улыбнулась, чтобы умерить пыл собеседницы. По позвоночнику у нее пробежал зуд желания двинуться вперед и поцеловать напряжение, страх, но она слишком хорошо понимала, что вокруг нее движутся картины. Даже если бы почти все они казались спящими, она бы поставила свою палочку на то, что по крайней мере дюжина притворяется, чтобы получить хорошую сплетню. А что еще можно было делать, будучи последней выжившей частью мертвого человека, когда ты застрял между кадрами? Как бы удерживая себя от тех же действий, что и Гермиона, Беллатриса отошла к стене старых книг, неторопливо прогуливаясь мимо и касаясь пальцами старых томов и деревянных подставок, на которых они сидели. Это действие успокаивало ее, знала Гермиона, и она тоже отвернулась, чтобы подготовиться к тому, что вскоре превратится в нервное путешествие по переулкам памяти. Гермиона остановилась перед шкафом, в котором хранился Омут, и целую минуту не могла заставить себя сдвинуться с места. Всем, кто вскоре окажется в этой комнате, придётся нелегко. Она сама была в ужасе от того, что ей предстоит пережить в воспоминаниях, да и только что прошедшее полнолуние тоже сыграло свою роль в том, чтобы держать её в напряжении, нарушая её эмоциональное равновесие. Выйдя из оцепенения, Гермиона заставила себя вернуться в движение и взяла странную легкую чашу, которая поплыла перед ней к столу. Не успели они смириться с долгим ожиданием, как камин вспыхнул ярким зеленым цветом и через несколько секунд выплюнул две движущиеся формы. Гермиона как раз укладывала Омут, а Беллатриса держала руку над несколькими книгами в конце книжного шкафа, отвлеченная внезапным появлением. «Гарри, - поприветствовала Гермиона, удивленная тем, что ее голос прозвучал сильнее, чем она ожидала, но затем ее взгляд упал на второго человека. - Рон?» У обоих мужчин, одетых в мантии авроров, были мрачные, покорные лица, хотя у Рона оно было гораздо мрачнее, чем у Гарри. Он выглядел... сердитым. Отстраненным. Конечно, это был первый раз, когда они общались после признания Гермионы в Норе, и теперь казалось очевидным, что отсутствие сообщений от Рона не было случайностью. Как она могла заставить его понять, что Беллатриса изменилась, если он даже не мог перестать злиться на неё? «Я... не думала, что ты придешь», - призналась она. Глаза Рона пронзили ее. Весь прогресс, которого они добились после разрыва, оказался напрасным. «Ты помнишь наш разговор, - сказал Гарри, не отвечая на приветствие. До сих пор он упорно отказывался смотреть в сторону Беллатрисы. - Рон - часть сделки, поэтому сегодня он пошел со мной. Но я посмотрю, что ты мне покажешь, и составлю собственное мнение». «Так-так, - прокомментировала Беллатриса со своего места, медленно прохаживаясь мимо новичков на расстоянии, достаточном для того, чтобы считать, что она не хочет находиться рядом с ними, но достаточно близко, чтобы дразнить. Если в словаре и было изображение отвращения, то это должно было быть ее лицо в этот момент. - Угадайте, что сегодня притащил кот. Я слышала, вы действительно соизволили стать моим новым смотрителем... какие пожелания, ваше могущество? Или мне называть вас хозяином или милордом?» Прежде чем она успела отвесить насмешливый поклон, Гермиона шипением произнесла ее имя и добавила более мягкое "Пожалуйста", отчего Беллатриса поджала губы и откинула голову назад в надменном жесте. По крайней мере, теперь она сдерживала себя. Гарри, увидевший эту пару новыми глазами после признания Гермионы, долго смотрел между ними, и его брови сложились в явную форму от потребности, но вместо этого от отсутствия понимания. Ни одна из женщин не отвела взгляда от его пристального внимания. «Я до сих пор не могу поверить, как», - наконец тихо сказал он, и в этих словах прозвучала боль. Рон хранил упорное молчание, хотя в его взгляде были огонь и сера. Гермиона никогда раньше не понимала, насколько уродливым делает его ненависть, делает любого человека. Это был не тот друг, о котором она так заботилась. «Даже если бы я тебе сказала, ты бы не поверил», - ответила Гермиона, обойдя стол и мягко обхватив локоть Беллатрисы. Хотя старшая женщина держалась непринужденно, под ее кожей была сталь. – «Ну что, начнем?» «Вы сказали, что это воспоминания о моем... о Сириусе? В Азкабане?» - В голосе Гарри появилась пауза, и он прочистил горло. Однако на его лице не было никаких признаков этого. Беллатрисе, похоже, пришлось выдавливать слова силой воли. – «Если раньше мы терпеть друг друга не могли и были не против видеть, как другому больно, то двенадцать лет Азкабана сделали нас кровными врагами. После этого не осталось ничего, кроме ненависти, но - до тех пор - наша ненависть поддерживала в нас жизнь. Мы поклялись убить друг друга, поклялись самой крупицей души... а когда ублюдку удалось бежать, он решил избить меня, вместо того чтобы выполнить свое обещание». Она оскалила зубы, позволяя невысказанному остаться между ними: «С другой стороны, я выполнила свое обещание». Гарри бросил на нее взгляд. – «Он оказал тебе милость, сохранив тебе жизнь. Сириус не был убийцей». Она фыркнула. «Если это поможет тебе спать по ночам». - Беллатриса отмахнулась от его слов взмахом руки и направилась к Омуту, но Гермиона не была так уверена в невиновности Сириуса, как Гарри. Да, ей нравился этот человек, и она чувствовала его потерю, но... Азкабан изменил его. Если бы не Гарри, Петтигрю стал бы мертвецом намного, намного раньше. «Мы были слишком похожи, - добавила Беллатриса тише, так, что мужчины не услышали ничего, кроме ропота, шокировав Гермиону этим признанием. - Это делало все намного хуже»". Высокомерие, беспечная жестокость. Гнев. Необходимость защищать тех, кого они любили, всем, что у них было. Прикосновение безумия, которым наделил их Азкабан, семя которого было заложено элитарностью чистокровных. Да, Гермиона могла видеть сходство. Захватывающая, но тревожная правда. Как два похожих человека могут оказаться на столь разных концах спектра? Было легко представить возможный ответ. Джеймс Поттер был тем, кто протянул руку помощи потерявшемуся Сириусу, но для Беллатрисы... ее единственным "помощником" был харизматичный, талантливый человек, называвший себя Волдемортом. Если бы только кто-то другой вмешался первым... «Давайте начнем всю эту драму, я не собираюсь тратить весь свой день в этой чертовой школе». Беллатриса встала рядом с Омутом и достала из рукава свою палочку. Хотя она не обратила никакого внимания на мужчин, оба молодых аврора вздрогнули от беспокойства, и их руки потянулись к своим инструментам. Однако только Рон закончил этот жест. «Как я могу доверять правдивости твоих воспоминаний?» - потребовал Гарри, прищурив глаза за очками. С сокрушительным лязгом, который эхом разнесся по большой комнате и заставил всех подпрыгнуть, Беллатриса шлепнула палочку обратно на стол. Яростные черные глаза остановили Гарри, прежде чем он успел сделать еще один шаг. – «Если ты даже не можешь доверить мне нетронутыми некоторые из моих самых ярких воспоминаний, - шипела она, с ног до головы похожая на призрак Пожирателя смерти, - то можешь сразу же разворачиваться и бежать в ту дыру, из которой ты сегодня выполз!» Между ними повисла напряженная пауза, недоверие и обида потрескивали в воздухе и поднимали дыбом волосы обитателей комнаты. Существовала явная опасность, что дело дойдет до драки, прежде чем воспоминания будут просмотрены. По тому, как Беллатриса сжала губы, как побледнело лицо, как потемнели большие глаза, Гермиона поняла, что другая женщина отдала бы руку или ногу, чтобы разорвать этих двоих перед ней на куски. Но последствия... Я никогда не прикоснусь к тому, что ты любишь, - пообещала Белла, но с тем количеством стресса, которое она испытывала, была ли это все та же женщина, которая произнесла эти слова? Гермиона шагнула вперед и положила руку на кулак, который Беллатриса сделала над своей палочкой. Это было похоже на прикосновение к камню. Несколько секунд не было ничего, кроме неподвижного взгляда, но потом... тихое вздрагивание, разжатие крепко сжатой руки, и внезапно Беллатриса снова стала... ну... человеком. Человеком. «Выбирай, Поттер», - пробормотала Беллатриса, выпрямляясь и выпрямляя позвоночник. Плечи Гарри опустились, и он глубоко вздохнул. Казалось, опасность миновала. Единственным, кто оставался напряженным и готовым к борьбе, был Рон, но он не сдвинулся ни на дюйм, не проявляя враждебности, с тех пор как коснулся камня у камина, и даже не встречался ни с кем взглядом, кроме как для того, чтобы держать Беллатрису в поле своего зрения. «Ладно. Делай то, что должна, и давай покончим с этим». Взглянув на Гермиону, Гарри кивнул ей в знак благодарности за то, что она не дала ситуации обостриться. Беллатриса хмыкнула, затем отвернулась, коротко сжала руку Гермионы, а затем убрала палочку между пальцами, чтобы начать приготовления. Неудивительно, что больше не было никаких колебаний, когда она постучала кончиком кривого древка по своему лбу, а затем легко провела серебристую прядь, льющуюся из воздуха, к мерцающему Омуту. Ее гордость никогда бы не позволила ей показать нервозность своим врагам. Легким движением руки все было готово. «Вот. Все, что нужно для веселого путешествия». - Произнеся эти слова, Беллатриса отвернулась и подошла к окну, выходящему на территорию Хогвартса, как бы отстраняя всех присутствующих. Лишь жесткая спина, масса кудрей и части ее скрещенных рук вырисовывались на фоне неба, как далекая черная тень. Бросив взгляд на своих друзей, Гермиона последовала за ней и тихо спросила, - «Ты не пойдешь с нами?». «Я хорошо знаю свои воспоминания, и у меня нет особого желания переживать их в деталях. Кроме того, вчетвером здесь будет тесновато. Иди, дорогая. Убедись, что они не повернут хвост, когда дело дойдет до страшных мест». - Хотя ее голос был беспечным, Беллатриса не повернулась, ее пальцы были спрятаны в подмышках. Гермионе не нужно было видеть их, чтобы понять, что они сжаты. «Если я тебе понадоблюсь, я здесь. Ты знаешь это», - ответила она и положила руку на плечо любимой, нежно погладив большим пальцем темный материал платья. Кожа под ним была холодной. Прошло несколько мгновений, но затем Беллатриса повернула голову на дюйм в ее сторону, одна рука потянулась вверх, чтобы на мгновение накрыть ее собственную в знак тихой благодарности. «Продолжай», - повторила она и замолчала. «Покончи с этим». Сжав плоть под пальцами в последний раз, Гермиона собралась с силами и вернулась к своим друзьям, которые ждали прямо возле Омута Памяти; их лица были бледно-голубовато-белыми от свечения Омута Памяти, более зловещими, чем мягкое тепло, излучаемое Патронусом. – «Отлично, тогда давайте сделаем это». Без команды все трое положили руки на чашу на столе, затем медленно опустили головы к ней с нервным колебанием. Гермиона почувствовала, как ее лицо коснулось клубящейся, туманной субстанции - и тут ее сознание потянулось вперед, падая, падая, падая в прохладную темноту. Мимо Гермионы пронеслись нагромождения воспоминаний - лишь фрагменты сцен, лишь тени размытых чернил, в которых мелькали самые разные воспоминания, запечатлённые в этом волшебном устройстве. Но по мере того, как они проносились мимо, вдали возникал образ, становившийся все более осязаемым и большим, чем ближе она падала без тела. Это было тревожное чувство, которое она испытала, впервые оказавшись в Омуте. Наконец, она упала на землю без боли, но прилив адреналина наполнил ее легкие. Не успела она сориентироваться, как рядом с ней приземлились еще две задыхающиеся фигуры. Они прибыли в беспамятстве. Азкабан. Грубые стены, вытесанные из серого камня, окружали их, теснили, вызывая клаустрофобию с каждым шагом по тесным коридорам, скользким от дождя и морской воды. Через каждые дюжину футов были арки, но вместо того, чтобы придать этому месту порядок, они лишь усугубляли ощущение сдавленности тоннами камня. Хотя память давала только визуальные и слуховые ощущения, реалистичное изображение заставило Гермиону задрожать в своих мантиях. Это место должно было быть ледяным. Все трое вздрогнули, когда по коридору разнесся крик, а затем невнятное бормотание из нескольких альковов, оказавшихся тяжелыми дверными проемами, почти неотличимыми от стен. Света было мало. Неудивительно, если твоим тюремщикам не требовалось больше, чем живой человеческий разум, чтобы ползти и находить дорогу. Гермиона поблагодарила того, кто ее слушал, что сейчас здесь нет Дементора. Даже отстраненная от происходящего, одна мысль о встрече с таким существом вызывала мурашки по коже. «Она должна быть недалек»", - без нужды прошептал Гарри, его глаза расширились, когда он оглядел пол. «Поскольку это ее память, она должна быть где-то здесь, в этих комнатах». Не говоря ни слова, они начали поиски. С каждой комнатой они все больше проникались ужасами Азкабана. Гермиона представляла себе это мрачное место, но это было гораздо хуже, чем могло представить ее воображение. Грязный, холодный, сырой, безнадежный ад, даже без Дементоров, усугубляющих ваше пребывание. Время от времени крики и хныканье, смех и резкий шепот, даже беспомощные всхлипывания нарушали тишину, лишь отдаленный гул моря доносился до ее слуха. Как кому-то удалось выжить здесь? «Это... ужасно». - Гермиона не смела повышать голос. Она пробыла здесь пять минут и уже хотела уйти. Четырнадцать лет, кричал ей разум, и ей хотелось плакать. Четырнадцать лет! Как она до сих пор жива? Как? «Вот. Я нашел ее». Повернувшись к Гарри, Гермиона обнаружила, что ее ноги прикованы к полу. Она не хотела, чтобы я видела ее такой. Я не хочу видеть это. Прикусив дрожащую губу, она пробиралась вперед. Пожалуйста, Белла, дай мне сил. Рядом с дверью висела бирка с номером, который был вытатуирован на шее ее возлюбленной. В двери было маленькое окошко, зарешеченное толстыми металлическими прутьями, через которое они могли разглядеть фигуру, ютившуюся в тени. Это была камера длиной всего два-три фута, заканчивающаяся резким уступом, пропускавшим жуткий свет через крошечное окошко, вырубленное в камне. Только характерные волосы Беллатрисы дали им возможность опознать человека, лежащего на земле, все остальное представляло собой тощую фигуру в лохмотьях, поджимающую к себе ноги и мечущуюся взад-вперед, где она сидела, бормоча тарабарщину. Мягкий звон кандалов раздавался всякий раз, когда ее тело двигалось вперед. Сколько времени прошло с момента ее заключения? Год, десятилетие? «Она выглядит ужасно», - прохрипел Гарри. Пересохшее горло Гермионы не издало бы ни звука, даже если бы она этого захотела. Внезапно беспорядочные, яростные крики далеко внизу превратились в слова, которые они могли понять, и через несколько секунд причина этого воспоминания стала осязаемой. «Беллатриса! Беллатриса! Ты, проклятая шлюха чистокровная, я заставлю тебя пожалеть о каждом часе, проведенном на этой земле! Беллатриса!» - Крик сопровождался почти бездумной яростью и скрежетом двери на петлях. Учитывая, насколько тяжелыми казались двери, Сириус, а это мог быть только он, должно быть, снова и снова врезался в них всем телом. «Беллатриса, я заставлю тебя страдать! Ты слышишь меня? Я заставлю тебя страдать!». Слова оборвались, но грохот продолжался. Уголком глаза Гермиона заметила, как лицо ее лучшего друга стало пепельным. Внутри комнаты раздался гогот, сначала медленный, потом все громче и громче, пока Беллатриса не рванула вперед, двигаясь гораздо быстрее, чем предполагала ее исхудавшая фигура. Она врезалась в дверь, как это сделал Сириус, а затем прижалась к ней. Все трое наблюдателей памяти отпрыгнули назад в шоке и рефлекторно, хотя ничто здесь не могло причинить им вреда. Во всяком случае, не физически. А вот ментально... Гермиона подумала, что ее сердце может попытаться вырваться через грудную клетку. «Что, что, маленький сопляк?! - прокричала Беллатриса в ответ, издавая высокопарный гогот, от которого страх пробежал по их позвоночнику. Все, что они могли сейчас видеть, - это фрагмент ее лица, на котором была изображена ухмылка. - К чему все эти обещания? Ты, болтун, ничего, кроме горячего воздуха из твоего гнилого грязного рта!» «Заткни свой рот, чертова сука! Меня от тебя так тошнит, что хочется блевать!» «Сам заткнись, мразь! Или малыш Сириус опять будет плакать? Плакать о своей мамочке, о своем папочке и о своем дерьмовом брате-предателе, гниющем вместе с червями?» - пропела Беллатриса, став грубой и язвительной в конце своего предложения. Последовал гневный рев. – «Не говори о Регулусе, ты, дрянь! Даже не произноси его имя, иначе я разорву тебя на части и брошу твои куски на съедение рыбам, чтобы они их изгадили!». «Регулус слабый, Регулус предательский ублюдок, Регулус, Регулус, Регулус!» - Ее слова закончились визгливым смехом, а попытки Сириуса говорить превратились в бессмысленные вопли ярости. Золотое трио могло только с ужасом наблюдать и слушать за этим обменом, прижавшись к противоположной стене и держась друг за друга. Даже Рон на мгновение преодолел свой гнев на Гермиону и смотрел на происходящее так же, как и все остальные. Последовал еще один обмен оскорблениями, причем оба давали столько же, сколько получали, одно перетекало в другое, пока не стало казаться, что проходят часы, дни, недели. Они становились все более мрачными и обидными, слова искали кровь, плоть, кости, пока Гермионе не захотелось закрыть глаза и заткнуть уши руками, чтобы не видеть, как Беллатриса все больше и больше погружается в бездумное безумие. Это была женщина в ее худшем состоянии, и, судя по тому, что они пережили, Сириус был таким же безумным, а иногда даже хуже, чем его кузина. В более светлые моменты, которых было немного, они видели, что Беллатриса, а скорее всего, и Сириус, испытывают ужасную боль, как физическую, так и душевную. Часто из камеры доносились стоны и хныканье, особенно когда призрак Дементора проносился мимо, задерживался, уносился дальше. В непреодолимом потоке уходящих воспоминаний друзья пережили ад в замедленном темпе. Они слышали все это, особенно то, как кузены клялись друг другу в смерти. Сначала из ненависти. Затем, потому что они чувствовали, что их рассудок все больше и больше ослабевает. И наконец, от отчаяния. "Я убью тебя!" - кричали они друг другу в тысяче вариаций, но спустя, казалось, годы слова потеряли смысл, и убейтеменяубейтеменяпожалуйста прорывалось наружу с каждым их криком. Появились намеки на "Я знаю, кто ты, я знаю, что ты можешь сделать". В глубине их отчаяния между ними была заключена сделка. Еще одна клятва, глубокая, как кровь. Обещание смерти. Гермиона беспомощно рыдала после того, как ей показалось, что она всю жизнь испытывала Азкабан на собственном опыте. Она вцепилась в мантию Гарри, прижалась виском к его плечу, но не могла удержаться от того, чтобы не запомнить каждый взгляд, который она получала на ухудшающуюся Беллатрису через маленькое окошко своей камеры. Её друг прижимал её к себе так же крепко, и по тому, как дрожало тело Гарри, она поняла, что он беззвучно плачет вместе с ней. Даже Рон, лицо которого от пота приобрело восковой оттенок, схватил её за руку, чтобы утешить. Он был сжат, как пружина, и наблюдал за происходящим такими широкими глазами, что белая склера была полностью видна вокруг его зрачков. От секунды к секунде все менялось. Если раньше казалось, что время уже давно промчалось мимо них, то теперь оно мучительно замедляло свой ход. Было так темно, что они едва могли разглядеть очертания окружающей обстановки. Была ли уже полночь? Или еще дальше? Густая тишина казалась неуместной в аду, и только тихие хрипы говорили о том, что секунды все еще тикают. Из тени без единого звука вынырнула темная фигура. Сначала лапы, потом стройные ноги и плечи, лохматая голова. От ужаса, сковавшего горло Гермионы, она не могла отделаться от ощущения, что Грим движется прямо к ним, чтобы унести их беспомощные души в вечную тьму. Все это было предпочтительнее, чем пережить еще одну минуту в Азкабане. Но здравый смысл возобладал, и Гермиона разжала пальцы, распознав форму Анимага Сириуса, хотя взгляд существа был затуманен безумной решимостью. У Гарри перехватило дыхание при виде своего растрепанного крестного отца. Собака бесшумно, как смерть, прошла мимо них по коридору, а затем замерла. Морда медленно повернулась к дверному проему, скрывавшему от них форму Беллатрисы. Но из маленького окошка кто-то выглядывал, глаза были черны от безумия. Зыбучий пес бросился к двери, вцепился в щель и безжалостно дергал, пока из пасти не пошла белая пена. Разбудило ли это рычание кого-нибудь, выяснить не удалось, но в другой камере по коридору женщина начала тихо плакать. Именно удача, как ничто другое, заставила ржавый механизм уступить собачьему рвению. Распахнувшись на дюйм, когти едва не заскребли по мокрому полу, торопясь добраться до узницы. Трое замерших наблюдателей вздрогнули от тишины, затем, обменявшись испуганными взглядами, медленно двинулись к двери. Гарри был единственным, кому хватило смелости протянуть руку, чтобы толкнуть дверь дальше - магически сохраненная память позволила ему сделать это, чтобы лучше рассмотреть, что происходит - происходило - внутри. Сириус стоял, дрожа от ярости, над Беллатрисой, которая лежала на полу. Если при первом взгляде через окно она и показалась им плохой, то в сравнении с оболочкой женщины, лежащей здесь сейчас, это была картина бодрости. В этом обломке мышц и костей, затянутом в грязные лохмотья, почти не осталось человечности. Гермиона поднесла дрожащую руку ко рту. Ничто из того, что они видели, не могло заставить её заподозрить животную надежду, которая пробивалась сквозь безумие в выражении лица Беллатрисы, напоминающем череп. Покончи с этим, - кричала она. Пусть всё закончится. Щелкнув челюстями, Сириус впился в бок кузины. Почти с бешенством он сомкнул зубы вокруг плоти и с истошным рвущим звуком выпустил внутренности в ледяной ночной воздух. Рыча и пыхтя, пес довел себя до исступления, пока не раздался шокирующий звук трескающихся костей. Беллатриса не издала ни звука, только тяжело дышала от напряжения и хрипло хрюкала из-за сломанных ребер. Кровь забрызгала землю, стену, намочила шерсть собаки, Сириуса. Но потом, словно вынырнув из оцепенения, он тяжело встряхнулся и повернулся кругом, задыхаясь от крови, в сторону раненой кузины. «Почему ты остановился? - хрипло и высоко выкрикнула Беллатриса. Из-за почти полного отсутствия внешнего света, окрашивающего ее бледную кожу, ее лицо, заляпанное кровью, выглядело чудовищным, прямо из фильма ужасов. - Сириус... ты обещал. Ты обещал!» Пес стоял, задыхаясь, и, не мигая, смотрел на свою жертву. В его груди раздавалось урчание, как будто собачий смех напрягался против него. Нет, это не было милосердием, которое он даровал, оставив Беллатрису в живых - его глаза были полны жестокости и удовлетворения. Я победил, говорил им этот взгляд, отражая то немногое, что луна доносила до камеры. Один монстр побеждает другого. Я победил. Затем он откинул голову назад и завыл так, что этот вой отразился от стены к стене, точно маяк, притягивающий все живое, что существовало в этом месте. Беллатриса не умрет сегодня. Беллатриса останется в аду. «НЕТ! - закричала закованная в кандалы женщина, пытаясь подняться, но потеря крови и цепи не позволили ей продвинуться больше чем на несколько дюймов. - Нет, вернись сюда, ублюдок! ТЫ ОБЕЩАЛ!» Снова собачий смех, пес развернулся и бросился прочь, оставляя Беллатрису позади, пока она не завыла так же, как его звериная форма. Она кричала за ним, рыдала, рвала свои путы, пока к пролитой крови не прибавилось еще больше, пока ее движения не стали вялыми и слабыми. – «ТЫ ОБЕЩАЛ! Я УБЬЮ ТЕБЯ, СИРИУС, Я УБЬЮ ТЕБЯ, ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ! Я КЛЯНУСЬ! Я КЛЯНУСЬ!» Когда в комнату ворвались авроры (удача - или не удача? - ибо если бы сюда притащили дементоров, Беллатриса истекла бы кровью, была бы мертва, мертва, мертва), Беллатриса хрипло бормотала одно и то же снова и снова, её разум покинул её - на время. Единственное, что поддерживало её жизнь ещё два года, - это обещание мести и скорое возвращение псевдоспасителя. Гермиона могла только смотреть, смотреть и смотреть, слёзы текли по её лицу без всякой заботы, глядя на женщину, которую она должна была полюбить (нет, не это существо, она не любила это существо, не так ли?), пока её колени не подкосились. Она уже давно перестала замечать Гарри и Рона рядом с собой. Не успели её ноги коснуться земли, как их резко выбросило из Омута. Несколько секунд, пока она, спотыкаясь, отступала от чаши, Гермиона не могла дышать. Ее легкие болели, пока, задыхаясь, перед ее зрением не начали плясать черные пятна. Холодные руки схватили ее за плечи, заставили встать вертикально, а затем черно-белое заполнило ее взгляд, бормоча что-то, что достигло ее ушей, словно произнесенное сквозь густую шерсть. Гермиона ухватилась за этого кого-то, впилась ногтями в мягкую ткань и плоть, пытаясь удержаться. «Гермиона, - произнес голос с оттенком отчаяния и паники. - Гермиона!» Белла. Девушка наполнила легкие болезненным порывом воздуха, который вырвался наружу в сильном всхлипе. На мгновение она ничего не могла сделать, кроме как качать больные легкие и плакать, склонив голову и тело к полу. Беллатриса не отпускала ее, но давала ей свободу. «Белла, - наконец смогла вымолвить она. - Боже, Белла, это место... Я... Я...» - У нее не было подходящих слов. Было слишком много эмоций, слишком мало того, что могло бы правильно объяснить хаос в ее сознании. «Все хорошо, все в порядке. Просто дыши, дорогая, все закончилось». «Мне так жаль», - беспомощно выдохнула Гермиона, судорожно обводя взглядом каждый дюйм лица своей возлюбленной. Была ли в этих чертах тень того, что она видела в Азкабане? Было ли это любящее выражение лица той же самой женщины? Это казалось невозможным. И все же... все это было правдой. Даже Беллатриса, которую они видели в Министерстве магии, не была такой... неправильной, как та, которую они видели в памяти. Но это все она... все эти люди - она! Часть ее хотела вырвать, и она снова опустила голову, глубоко вдыхая и выдыхая, пока ее тело не стало казаться таким, как будто его мог обдуть легкий ветерок. Другая ее часть хотела бежать, завыть, разрыдаться. «Шшш, не позволяй этому овладеть тобой. Иди сюда», - тихо прошептала Беллатриса. Несмотря на прохладную кожу Беллатрисы, нежность, которую она изображала, потрясла Гермиону и заставила ее медленно осознать, что вот здесь - реальность, а не то отвратительное место, которое показала им память. Утонув в объятиях возлюбленной, она глубоко вдохнула аромат знакомых духов и то, что было чисто Беллатрисой, прижавшись к фигуре, которую она знала досконально. Дом. Это был дом. Это было настоящим. «Я бы хотела... Хотела бы я облегчить эту боль. Хотела бы я убрать эти воспоминания. Я бы хотела сделать так, чтобы этого никогда не случилось». «Не надо, - мягко, но твердо сказала Беллатриса. - Не думай о том, что "если", это никому не поможет. Это случилось. Вот и все». Нежный поцелуй прижался к ее виску и прочно укоренил Гермиону в настоящем и здесь. «Теперь я в лучшем месте». Крепко прижимая к себе другую женщину, Гермиона сжала веки, пока маленькие искорки света не заплясали в темноте. Вдохнув еще раз с содроганием, она медленно отстранилась и осмотрела свое окружение. Гарри привалился к столу, над которым висел Омут Памяти, и, очевидно, так же, как и она, пытался сдержать слезы. Рон привалился к одной из стен и выглядел так, словно был на волосок от того, чтобы задохнуться. Его бледность была настолько тошнотворной, что Гермиона удивилась, как он еще стоит на ногах - пусть и с помощью стены. Дав им еще минуту, чтобы собраться, Гермиона наконец шагнула вперед и мягко позвала: «Ребята?». «Я не знал, что все так обернется, - проговорил Гарри, который сейчас выглядел не очень оживленным. Он снял очки и грубо вытирал щеки одним из рукавов. - Я думал... Я думал...», - он запнулся и просто уставился в пустоту. Он выглядел побежденным. «Он любил тебя, Гарри, - тихо попыталась успокоить его Гермиона. После увиденного у нее в горле словно камни застряли, но это была правда. - Он не был... возможно, Сириус не был сияющим маяком добра, но он любил тебя и выбрал правильную сторону. И он стал бы лучше». Ее взгляд, обращенный к Белле, выражал ровное лицо без всякого выражения. «Так же, как и ты стала лучше со временем». «Ах ты, сука, - раздался чей-то серьезный голос сбоку. Все головы повернулись в сторону, и Рон, оттолкнувшись от камня, бросил на Беллатрису убийственный взгляд. - Ты чертова лгунья. Вот кто ты на самом деле, не так ли?» «Рон...» - начала Гермиона, ее тон был предупреждающим. Но что-то сразу же сделало все еще хуже. «Закрой свой рот, Уизел, пока не навредил себе». - Это был случайный комментарий, рефлекторное замечание кого-то столь же едкого, как Беллатриса, но это было равносильно тому, что бросить огонь в бочку с порохом. С ревом Рон взмахнул своей палочкой, и свет, сорвавшись с ее конца, полетел прямо на Беллатрису. Поскольку между ними не было никакой мебели, заклинание беспрепятственно преодолело путь - но безвредно разбилось о поспешно поднятый щит. Даже несмотря на неожиданность атаки, рефлексы Беллатрисы были непревзойденными. «Рон, прекрати!» - закричала Гермиона, когда с бешеной скоростью полетели новые заклинания, которые Беллатриса блокировала. Ища помощи у Гарри, она увидела только молодого человека, стоящего в печальной отрешенности, шрам ярко выделялся на его белом лице. С этой стороны вмешательства не последовало. Рука Гермионы была липкой, когда она обхватила свою палочку, быстро доставая ее, но не в силах поднять. Могла ли она сделать это? Может ли она пойти против одного из своих лучших друзей? Рона нужно было остановить, но... Она причинила ему столько боли, это было неоспоримо. Бороться против него сейчас, здесь, в этой школе, хранившей столько воспоминаний о дружбе, доверии и верности, было как-то неправильно. С тех пор как Рон стал аврором, его техника значительно улучшилась, хотя он и не мог найти брешь в защите Беллатрисы. Огрызаясь друг на друга, они держали друг друга на мушке, заклинания летели налево и направо во всех цветах, только чтобы быть отклоненными или перенаправленными. Это был лишь вопрос времени, когда что-то (или кто-то?) будет непоправимо сломано. «Ты ранила родителей Невилла! Ты убила крестного отца Гарри! - кричал Рон на своего противника, оскалив зубы от злости и обиды. - Даже если все остальные это сделают, я не поддамся на твое представление, не поддамся! Ты сумасшедшая и садистка, а теперь... теперь ты даже украла мою девушку! Ты украла ее у меня!» От этого восклицания у Гермионы отвалилась челюсть. «Да заткнись ты, черт возьми! - прошипела Беллатриса в ответ, отбивая одно из его самых жестоких заклинаний. Стул в углу разлетелся на куски. Магия начинала становиться все более жестокой. - Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, дурак заячий! Она выбрала меня!» «Она НИКОГДА бы не полюбила такую ненормальную, как ты, Лестрейндж!» Это сделало свое дело. Через мгновение раздражение Беллатрисы переросло в ярость, которая была не менее, если не более сильной, чем у Рона, и с рычанием вся её поза изменилась. Плавно перейдя в режим атаки, она несколькими мощными заклинаниями заставила юношу обороняться, отталкивая его шаг за шагом, пока его гнев не превратился в отчаянное разочарование, а затем в страх. Гермиона все еще не могла пошевелиться. Я не могу выбрать. Я не могу выбрать. «Она выбрала меня! - закричала Беллатриса, и палочка Рона взлетела в воздух. – «Она. выбрала. МЕНЯ!» В мгновение ока они оказались друг на друге: Рон, спотыкаясь, рухнул на землю, а Беллатриса с легкостью эксперта уселась на его распростертую фигуру. Её палочка упиралась ему в шею, а в руке был кинжал. «Слезь с меня, сумасшедшая сука! Гермиона не...» - Его слова оборвались с бульканьем, когда кончик палочки злобно уперся ему в гортань, перекрыв доступ воздуха и голоса. Беллатриса была в ярости, она смотрела на свою жертву с убийственным взглядом. Мерзкая ухмылка растянула ее губы в две красные линии, показывая белые ровные зубы, достаточно острые, чтобы вырвать горло. «Ты достаточно долго изрыгал свое дерьмо, думаю, пришло время тетушке Белле научить тебя хорошим манерам». - Кинжал был поднят, острые линии сверкали в свете, падающем из окон. День был темный и ветреный, типичная погода для Британских островов. Как нельзя лучше подходило для пролития крови. Двигайся. Шевелись! Боже правый, ДВИГАЙСЯ! Гермиона застыла на месте, даже не дернувшись. Я не могу выбирать. Сердце билось в ушах как гром, а время замедлилось. Она собирается убить его, а я не могу и пальцем пошевелить. Ну и дела. МакГонагалл... Минерва никогда не простит ей того, что она нашла труп в своей комнате. Она предала своего лучшего друга. Она предала женщину, которую любила. А она все еще не могла пошевелиться. Как такое могло случиться? Она даже не могла закрыть глаза, вместо этого наблюдая за смертью друга с полным сознанием. Но все, что она могла делать, это смотреть на Беллатрису, не на нож, не на Рона, только на Беллатрису и почти чужую мерзость, растягивающую ее красивый рот в чудовищную форму, воспоминание, ставшее плотью, и она думала: нет, нет. Белла, нет. Гарри молчал. Рон хныкал. Кинжал упал на землю. «Молчи. - Голос Беллатрисы был единственным звуком в комнате. - Я не могу. Тихо, тихо, я не могу, не могу. Она не простит меня». Ее пустая рука легла на лоб, впиваясь пальцами в кожу головы. Борьба. – «Я не могу, я не могу, она никогда не простит этого!» «Белла», - выдохнула Гермиона, от облегчения у нее ослабли ноги. Она не... она остановилась. Другая женщина, пошатываясь, встала на ноги, а затем отошла от своей почти жертвы. Рон скорчился на боку, эмоции выплеснулись через край и оставили его рыдающим на полу. Почувствовав, что снова начинает двигаться, Гермиона осторожно приблизилась к Беллатрисе, словно дикий зверь, и так же легко испугалась, увидев, как женщина схватилась за голову, теперь уже обеими руками. Она разговаривала сама с собой, невидимо борясь с ужасами в своем сознании, которые угрожали утопить все здравомыслие. «Я здесь, все в порядке, мы можем идти домой». Белла покачала головой, явно не здесь и сейчас, и это разорвало сердце Гермионы на две части. «Она не простит меня, она не...» Прикусив губу, чтобы не расплакаться, Гермиона осторожно потянула возлюбленную за руку, ведя женщину к камину. Она проигнорировала кинжал, не желая прикасаться к нему. По крайней мере, это было доказательство того, чего не было. Мне так много нужно объяснить МакГонагалл, но не сейчас. Нам нужно убираться отсюда. Наконец, она бросила взгляд на Гарри, который наблюдал за ними с фиолетовыми кольцами под острыми зелеными глазами. Несмотря на печаль, все еще тяготеющую к его чертам, он вернулся в настоящее и стоял прямо, крепко. «Гарри... Мне жаль, что все так закончилось. И за... за воспоминания». «Я мог бы сказать "нет", - признал он, затем потряс головой. - Здесь нет твоей вины». Он взглянул на Беллатрису, затем на своего лучшего друга, лежащего на полу, и рыдания сотрясали плечи рыжего. Что-то невысказанное промелькнуло на лице Гарри, в основном жалость. – «Это было... это было слишком для Рона. Иди. Я позабочусь о нем». Повернувшись к камину, Беллатриса бросила горсть летучего пороха в пламя и смотрела, как оно зеленеет, повернувшись на полпути, когда услышала, что ее зовут. «Мне тоже жаль, - сказал Гарри и словно постарел на десяток лет. - За то... что не поверил тебе. Беллатриса действительно изменилась. Я никогда не смогу простить ей убийство Сириуса, но... теперь я понимаю гораздо больше. Оставайся в безопасности». Гермиона резко сглотнула. «И ты тоже», - пробормотала она в ответ, затем шагнула вперед, положив руку на плечи Беллатрисы, и прошептала название особняка Малфоя. Иногда Гермиона задавалась вопросом, насколько истощенным должен быть человек, чтобы потерять годы своей жизни. В данный момент она даже сомневалась, хватит ли у нее сил дожить до старости. Выйдя из пламени, Гермиона сделала несколько шагов, пока просто не смогла пройти еще дюйм. Долгое время они стояли, Гермиона обхватила Беллатрису, а та крепко держалась, словно разваливаясь по швам, и смотрели, как огонь снова обретает тёплый оранжевый оттенок. Это было облегчение - знать, что путь закрыт на данный момент. «Я предала своего лучшего друга, - призналась Гермиона без сил. - Я бы смотрела, как ты причиняешь ему боль, и все это не пошевелив и пальцем. Я стала ужасным человеком и еще худшим другом». Она облизала губы, наблюдая за танцем пламени. Раздался звук неровного вдоха. «Нет, это неправда, - резко прошептала Беллатриса и полуобернулась в объятиях, чтобы запустить пальцы одной руки в свитер Гермионы, прямо напротив ключицы, а другой обхватить ее бедро. - Ты никого не предавала». Это было недоумение? Или шок? Гермиона опустила голову, чтобы она легла на плечо Беллатрисы, под мягкие волосы. Запах, исходящий от нее, навевал сонливость. – «Тебе не нужно приукрашивать. Ты стала лучше меня - ты остановилась. Ты сделала то, что обещала мне, и остановилась. Но я даже не смогла ничего сказать...» «Ты милая идиотка, - пробормотала Беллатриса ей в волосы. - Разве ты не знаешь, что ты сделала? Ты доверяла мне. Ты верила, что я остановлюсь». Шепот превратился в несколько быстрых поцелуев, и она почувствовала тепло, касающееся ее кожи головы. Гермиона моргнула. Нет, это не могло быть правдой, она не вмешалась, потому что была трусихой, из-за скрытой обиды на поведение Рона, потому что всё было проще, потому что она устала вмешиваться... это было заражение от оборотня, должно быть, это было оно, иррациональная жажда крови.... Гермиона заставила себя вспомнить ситуацию, и все, что она могла видеть перед собой - это Белла и молитвы. «Это слишком просто, - с недоверием сказала она себе. - Как я могу оправдать себя только этим? Это слишком просто». «Это правда, моя любовь, вот и все. Ты, глупая девушка с золотым сердцем, так быстро обвиняешь себя. Ты доверяла мне, вот почему ты не двигалась. Поттер видел это, я знаю это... это там, каждый раз, когда ты смотришь на меня». Беллатриса ослабила свою хватку, затем положила два пальца под подбородок молодой женщины и повернула ее голову так, чтобы она могла полностью заглянуть ей в глаза. Гермиона увидела удивление, недоумение и столько любви, что она слилась с ее существом. Да, это была Беллатриса. Молодая из прошлого, ужасная до и в Азкабане, та, что терроризировала ее на острове, та, в которую она влюбилась в Хогвартсе, та, что держала ее так близко сейчас. Все это фрагменты одного человеческого существа. В этом ли заключалась любовь - принять все осколки, составляющие человека, несмотря на то, что некоторые из них оказались острее других, или потому, что они оказались острее? Или это была способность видеть, как из разбитых осколков образуются будущие? Может быть, и то, и другое? Гермиона не знала. Она слишком устала, чтобы думать об этом, и не ожидала ответа, даже если бы его не было. «Что я сделала, чтобы заслужить тебя? - спросила Беллатриса вслух, как будто во взгляде Гермионы содержались все ответы, которые только могла дать Вселенная. В этот день была выиграна еще одна битва с ее демонами. - Чтобы дать мне кого-то с таким доверием, что я не могу не поверить, что я больше, чем то, чем меня сделала моя жизнь». «Ты есть, - ответила Гермиона с убежденностью. - Ты больше. Ты всегда была такой. Кому-то просто нужно было дать тебе шанс доказать это». «Гермиона», - Беллатриса нежно выдохнула ей в губы, наполненные бесконечным удивлением. «Гермиона». Захватывая ее губы в нежнейшем поцелуе, Беллатриса произносила ее имя снова и снова, с величайшим благоговением. Поцелуи стали глубже, дыхание перехватило, и обе женщины стояли, окутанные друг другом, перед огнем, который горел все ниже, пока тлеющие угли не очертили любовь, с которой не расстанутся.