горькая карамель

Октябрь острый и пряный. Лодж нравится подолгу гулять одной по городу. Она часто уходит с уроков. Это последний год. Ее уже приняли в художественную академию на основании присланного портфолио. Волноваться нет смысла. Равно, как и ходить на скучные лекции. Вероника методично пропускает почти все, кроме математики и истории. Сама не знает почему. На самом деле, она еще в конце прошлого года экстерном сдала программу и получила выпускной аттестат. Но захотела остаться в школе. Пусть это будет такой пустой, дурацкий год между ничем и нигде. Год отдыха. Год нерешительности. Будучи до конца откровенной, Вероника понимала, что еще просто не готова уехать. Не готова расстаться с мамой, друзьями, с городом. С Купер. С чертовой Бетти Купер, которая уже второй месяц ведет себя тотально необъяснимо и абсолютно потрясающе. Они встречаются после школы. Лодж как раз возвращается с очередной прогулки (в сумке покачивается полупустой блокнот, в окружении коротких, но остро заточенных карандашей), а Купер выходит из школы, кутаясь в один из своих любимых тонких шарфов. -Хочешь пойдем ко мне? — спрашивает Вероника, заранее зная ответ. Бетти легко кивает, продевая свою руку через локоть Лодж. Они мерно бредут по старому, спящему городу. Осень осыпается крошечными кленовыми листами, липнущими к одежде. Небо кажется особенно мягким. -Подожди, — говорит Бетти, — давай зайдем в магазин. Я хочу сделать нам суп. -Суп? — недоверчиво щурится Лодж. -Мгм, — трясет головой Купер, — от холода. -Да, конечно, давай. А ты сильно замерзла? -Нет, немного, как полагается по-осеннему. Это даже приятно. Немного замерзнуть, чтобы знать, как потом хорошо будет греться. Вероника понимающе кивает. -Тогда давай еще купим вафли. Они идут в магазин, и пока Лодж сосредоточенно толкает перед собой тележку, Бетти шинкует ее (тележку) необходимыми продуктами. На кассе, несмотря на яростные попытки Купер возразить, Вероника оплачивает все, добавляя привычное: -А потом за что-нибудь заплатишь ты. -Ты никогда мне не даешь заплатить, — смеется Бетти, — может быть пришло время признать почетный статус твоей содержанки? --Ох, Бетс, смотри, как бы не подпортить свою итак не блестящую от моих саботажей твоей учебы репутацию. -Да уж, с моим текущим количеством прогулов, я могу смело поставить крест на карьере хорошей ученицы. Надо было в прошлом году с тобой сдать это все экстерном и больше не мучиться. -Но тогда ты бы не смогла взять дополнительные предметы этого года. -Которые я все равно благополучно с тобой прогуливаю, — расхохоталась Купер. Вероника инстинктивно притянула ее к себе, оставляя аккуратный поцелуй в верхнем уголке рта. Она все еще целовала ее крайне редко и осторожно, будто бы боялась, что Бетти в любой момент может начать размахивать руками и скандалить, обвиняя Лодж в непристойном поведении и чуть ли не домагательствах, что было, конечно, совсем не характере Купер, однако не мешало Веронике остерегаться. К счастью, сама Бетти почти никогда не отказывала себе в удовольствии оставить в межгубье Лодж клубничное послевкусие. После, когда они сидели у Вероники в комнате и медленно ели холодные венские вафли, Купер вдруг попросила: -А ты можешь нарисовать меня? -Нарисовать тебя? — напряженно переспросила Лодж, с опаской предполагая к чему это может привести, — в плане, прямо сейчас? --Прямо сейчас, — подтвердила Купер, устраиваясь поудобнее между подушками, — если тебе не сложно, и вообще, если хочешь. Я не заставляю. Просто почему-то подумала, что сейчас было бы очень хорошо, если бы ты меня нарисовала. Вероника на минуту замерла в раздумье. С одной стороны, ей, конечно, ужасно хотелось прямо сейчас взяться за карандаш и начать вычерчивать на бумаге эту новую, смелую и бесшабашную Бетти, ту, которая еще ни разу не уснула в ее постели — а значит не была нарисована — с тех самых пор, когда она, когда они, в общем, приблизительно, с августа. С другой стороны, к глотке неминуемо подступал страх. Страх быть разоблаченной и разоблаченной как-то особенно изощренно. Как — Вероника до сих пор себе четко не представляла. Ну что, в самом деле, Купер похожа на человека, который схватится за безобидный рисунок и начнет изобличительным голосом осуждать и изыскивать истинные мотивы художника? Нет. Но, все-таки, что-то в этом было опасное. Почти критичное. Это Лодж позвоночником чувствовала. Но она согласилась. И, выудив из сумки полупустой блокнот, принялась осторожно водить карандашом по поверхности, мягко очерчивая знакомые черты. Бетти, дожевав вафлю, откинулась назад, принимая полу-спящую позу, а потом будто бы в действительности задремала. Вероника принялась работать усерднее. Она подошла ближе, сменила карандаш, начинала накладывать тени. Рисунок был почти закончен, когда Лодж вдруг заметила, каким неправдоподобным вышел рот. В общем смысле это, конечно же, был рот и даже вполне реалистичный — только вот рот другой. Что-то неуловимо Куперовское сквозило во всей картинке, и только рот уродливой непохожей помаркой зиял на листе. Отложив рисунок, Вероника подобралась к Бетти почти вплотную, стараясь умерить свое дыхание, внимательно осмотрела мягкие, розоватые губы Купер. Потом провела по ним пальцем — легко, едва ли касаясь. Но ресницы спящей дрогнули и распахнулись. Лодж чуть дернулась и убрала руку. Но не отошла. -Вероника, — медленно проговорила Бетти. Она редко называла ее полным именем. Если когда-либо вообще называла. Острый, леденящий ужас пронзил Лодж, но она, словно бы зачарованная, склонилась ближе. -Вероника, — еще раз уверенно повторила Купер. А потом голос ее чуть дрогнул и перешел в громкий шепот. -Скажи, что любишь меня. И Вероника, едва шевеля губами повторила — как мантру: -Я тебя люблю