Бетти редко удавалось уснуть раньше полуночи. Возможно, виной тому был холод, гнавший ее из постели в объятья обогревателя, или плохой график сна, или, может быть, стресс. Да, конечно, ведь Бетти читала о том, как стресс тлетворно воздействует на засыпание. Возможно, у Бетти даже была бессонница - серьезный медицинский диагноз. И все-таки в глубине души Купер знала, почему не выключает настольную лампу до половины одиннадцатого, ворочаясь среди прохладных, шершавых простыней.

От нее пахнет мягкой неспелой черешней и свежей книгой, сладкими маленькими яблочками, слегка дождем и слегка грушевым джемом, в аквамариновом мареве тонут крупные, доверчивые зрачки, если зрачки вообще могут быть доверчивыми – но у нее такие, и, когда она, хохоча, стаскивает с себя влажное платье, израненное крошечными орхидеями у подола, Рейнбоу хочется тотчас бросить к двери и запереть ее черешневую девочку здесь навечно...

Нет, конечно, Вероника не была дурой, и она прекрасно понимала, что даже, если она поцелует Купер прилюдно, никто и пальцем не пошевелит, чтобы пустить хотя бы подобие сплетни – в головах всех так прочно засела идея об их не-разлей-вода дружбе, что никто бы и мысли не допустил о том, что здесь что-то нечисто. Никто, включая и саму Бетти, отправляющую эти невыносимые “я люблю тебя” без единой надежды на любой, кроме дружеского подтекст, смски...

Пасифика быстро закатывает глаза и, наклонившись ближе, стирает с щеки Мейбел светло-розовую отметину, смеется: -Заткнись и поцелуй меня, идиотка И Мейбел послушно склоняется ближе к чуть приоткрытому рту напротив: -Ты очаровательна, когда пытаешься скрыть, насколько ты от меня без ума -Ты тоже, - зачем-то шепчет Пасифика, накрывая малиновые губы соседки своими – мраморно-сливочными. Вечер пахнет клубничной жвачкой и теплым асфальтом.

Теплый июльский дождь стучит в окно маленькой спальне, где под мерное жужжание телевизора, дремлют в объятьях друг друга Шай и Дэш – Дэш и Шай.