Падшие

— Несите материалы в ту часть дома, пожалуйста, — указывает она рукой к нише в северной стороне. Гермиона контролирует процесс сама, чем вызывает праведный испуг у всех рабочих, которые привыкли слушаться исключительно хозяина дома. К тому же, она не только контролирует процесс, она еще и принимает в нем непосредственное участие. Девушка она необычная, и это видно сразу. В то время, как каждая леди носит платье с пышным подолом и с симпатичной маленькой шляпкой в высокой прическе, Гермиона предпочитает отглаженные брюки с высокой талией, подтяжки и свободную светлую рубашку, рукава которой можно закатать до самого локтя. Она становится первой девушкой, которая бросает вызов системе и решает стать архитектором в это неспокойное время. Пока другие плюются желчью, Грейнджер умудряется изучить всю необходимую литературу, отточить за двадцать два года жизни необходимые навыки и идти к своей цели. Потому что не просто так она стоит сейчас в этом доме, не просто так смотрит вверх и не просто так любуется процессом работы, ради которой все это и было задумано. В этой жизни Она архитектор. Гермиона чувствует Его рядом с собой. — Я оставлю напоминание о нас, — все еще глядя вверх, произносит она. — Сейчас каждый новый день я ощущаю так, словно он окажется последним, — Гермиона опускает взгляд. — Это убивает. Северус заводит ей за ухо прядь волос и мягко прикасается губами к ее лбу. Грейнджер закрывает глаза. — Как именно Оно обычно сбывается? Мужчина молчит пару мгновений, слушает Ее запах, касается пальцами ее волос. — Всегда по-разному, — наконец отвечает он. — Иногда настигает внезапно, иногда дает время. — Как сейчас? — спрашивает она. Северус кивает. — Я думаю, что Оно дает тебе время закончить начатое, — смотрит он вверх. Свод под высоким потолком находится в процессе работы, десятки будущих серых ангелов скоро займут свои законные места, чтобы остаться в этом доме точкой опоры. Напоминанием о том, что Они были здесь. Напоминанием о том, что их Любовь была здесь. Оно дает Гермионе время оставить след, и девушка этим драгоценным временем пользуется очень осторожно. Знает, что Проклятье — капризное, избалованное дитя, которое может настигнуть тебя в любую секунду. Именно поэтому картина прошлого века с так и не нарисованным лицом, выкупленная Северусом на аукционе, висит у них над камином в гостиной, как напоминание о том, что мгновение — это все, что у них есть. Гермиона целыми днями не выпускает инструмента из рук, дает себе передышку лишь на трапезу, но трудится с рассвета до заката. Стоит солнцу зайти, она благодарит Предназначение за еще один день, а затем тут же идет к Нему. Она просит Северуса любить ее, и он любит. Всецело, безбожно, открыто и немного слепо. Целует ее усталые плечи, тонкие пальцы, любимые губы. Держит ее в своих объятиях почти целую ночь, а затем утопает в Ее запахе, забываясь сном. Утром Гермиона первым делом благодарит Судьбу и Предназначение, принимает душ, наносит под оба уха по капле своих любимых духов в аккуратном пузырьке, переодевается и возвращается к работе. За бесконечной суетой будней и вечном страхе перед неизбежным Гермиона плохо спит, плохо ест и неважно чувствует себя в первой половине дня. Несколько недель ей удается с этим жить, но вскоре, чтобы лишний раз не волновать Северуса, она вызывает их лекаря на дом, чтобы понять, что с ней происходит. — Вы уверены? — шепчет она, округлив глаза. Молодой врач, который знаком ей не первый год, лишь кривовато улыбается, положительно кивая. — Да, мисс, это правда так, — кивает он. Гермиона чуть хмурится. — Я уже миссис, док, — замечает она. — Для меня вы всегда будете «мисс», — закрывает доктор свой чемодан. — Обрадуйте хозяина дома. Хорошего вам дня. Гермиона не замечает поведения доктора, только тревожно вздыхает, закрыв на мгновение рот ладонью. Она принимает решение не гневить судьбу и оставить эту новость при себе. Это оказывается трудным решением, но она принимает его. О своей беременности Северусу она не рассказывает. Время по-прежнему идет по течению, не вставляя им палки в колеса. Чем дольше она молчит, тем больше становится уверена, что так и надо. Тем усерднее Гермиона трудится, убивает за работой свои руки, сбивая их в мозоли, но не останавливается. Она знает, что это опасно. Что Оно только этого и ждет. Северус чувствует изменения в поведении возлюбленной лишь со временем. Предполагает, но не может быть до конца уверен в своих предположениях. Он решается на разговор первым. Боится до дрожи в коленях, но решается. — Гермиона, — останавливается он возле ниши, поднимая голову. Девушка прекращает работу, опуская взгляд. — Спустись ко мне, пожалуйста. Гермиона понимает моментально, что за разговор им предстоит. Скрывать это с каждым днем все сложнее. Девушка спускается вниз, поправляя свободную рубашку. Северус замечает этот незначительный жест. Он смотрит на Нее. Смотрит так, что внутри все сжимается. Нет, не может она с ним так поступить. Северус делает шаг вперед. — Почему ты не сказала? — ловит он ее дрожащие от усталости руки в свои и забирает из них инструмент, откладывая рядом. Он ведет ее в гостиную, усаживает на софу и садится возле ее ног, заглядывая в глаза. Грейнджер сжимает губы. — Боялась, — шепчет она, понимая, что в глазах сами закипают слезы, — боялась, что Оно услышит. Северус чувствует, как она дрожит, его самого прошибает мурашками от осознания того, что происходит. Мыслей слишком много, одна заглушает другую. Северус опускает ей голову на колени. Гермиона гладит его по волосам, слезы сами бегут по щекам. — Мы сможем побороть Проклятье, — уверенно, но тихо шепчет она, утирая слезы. Северус поднимает взгляд. Он столько раз слышал это от нее. Столько раз видел ее эмоции в то мгновение. Ее слепую веру, уверенность в лучшее. Первые несколько раз он и сам в это верил, а вскоре уже перестал, потому что устал. Северус смертельно устал терять Ее из раза в раз. — Мы оставим после себя след, — улыбается она. — Что бы со мной ни случилось, останется наше дитя. Мужчина чуть морщится от боли. — Ты же понимаешь, что Оно дает время в этот раз именно поэтому, — едва сдерживается он. — Оно хочет забрать тебя у меня таким изощренным образом. И ты думаешь, что я смогу на него смотреть? — шепчет он, бросив быстрый взгляд на ее живот. — Смотреть на убийцу? Гермиона задыхается словами. — Что ты, — смаргивает она слезы, сжимая его ладонь. — Это же наш ребенок, наследник этого поместья. — Он убьет тебя, — не может молчать Северус. Грейнджер сползает с софы вниз, обхватывает руками его лицо и заставляет посмотреть в глаза. Она всякий раз старается бороться. Всякий раз заставляет его поверить, что у них получится. — Не говори так, — шепчет она. Гермиона сжимает губы. Ее всегда, в каждой жизни, что-то уничтожает. Будь то погодное явление, несчастный случай или человек. Сейчас появляется шанс что-то исправить, изменить, разорвать цепь. — Мы должны попробовать, — решительно произносит Гермиона. — Я пойду на это. Ради нас. Ради нашего будущего. Она стирает подушечкой большого пальца слезу с его щеки. Он так устал терять Ее. Он так смертельно, бесконечно устал. В этот раз Проклятье хочет ударить больнее, Северус знает. Оно каждый раз придумывает что-то новое. И все это расплата за их неповиновение. Наказание за отречение. Бессмертная, бесконечная агония. — Этот ребенок станет наследником поместья, — уверенно произносит она. Северус смотрит на нее. Проклятье, я так бесконечно тебя люблю. — А если не выйдет? — слова срываются с языка сами. — Ты отыщешь его после перерождения, — сглатывает она. — Я отыщу его, мы оба. И мы встретимся. Снова. Гермиона знает, что нельзя быть ни в чем уверенной до конца. Ее бравады хватает на двоих почти в каждой из жизней, но она понимает, что удача никогда не бывает на их стороне. Северус восхищен ею. Так сильно, бесконечно восхищен. В каждой из жизней она старается сделать хоть что-то. Надеется, что Оно оставит их в покое. Пусть надежда эта из раза в раз оказывается слепа. Северус берет себя в руки. Делает это снова ради нее. Собирается с мыслями, снова старается поверить, потому что верит Она. Он целует ее холодные пальцы. — Как мы назовем это поместье? Он старается улыбнуться. Знает, что Ей станет легче, если он тоже будет верить. Гермиона смеется. — Мэнор, — улыбаясь, жмет она плечами. — Просто Мэнор. И мы отыщем его, если что-то пойдет не так. Северус тянется к ней, запечатывает на губах своего Ангела горький, наполненный любовью и безысходностью поцелуй. Гермиона дарит ему свою любовь, гладит пальцами по его щеке, а после смотрит в глаза. Бегает лихорадочно взглядом по его лицу, запомнить старается это перевоплощение целиком и полностью, знает точно, что сможет отыскать его в следующей жизни только по глазам. В них спрятана Его душа. — Мы впервые держимся так долго, — шепчет она. — Все потому что Оно дает нам время. Оно заберет, в итоге, намного больше. Северус кивает. Решает, что надо попробовать. Они справятся. У них все получится. Но Северус боится, он в праведном, бесконечном ужасе. Он сам не верит в то, о чем думает, но старается это сделать. Ради нее. Гермиона тоже старается верить в лучшее. Блокирует любые дурные мысли, надеется на благоприятный исход. Она трудится сутки напролет, не выпускает инструмента из рук, задабривает предназначение, пусть и чувствует, что с каждым днем ей все тяжелее. Они выигрывают целых полгода. Под сводом красуются ангелы в разных позах. Гермиона потирает уставшую шею и заводит за ухо волосы. Сегодня ей удается закончить одиннадцатого ангела, остается всего два для полноты картины. Ее это и пугает, и радует одновременно. С одной стороны, ее желание оставить след почти исполнено, с другой стороны, это означает, что времени у Них почти не осталось. Гермиона снова берет в руки инструменты и поднимает руки. И резко морщится, хватаясь за живот. Спазм скручивает ее, заставляя приглушенно вскрикнуть. Девушка морщится сильнее, когда это происходит снова, и хватается за живот. Спустя несколько секунд боль стихает, но затем она чувствует, как штанины становятся влажными. — Малыш, что это ты? — шепчет она. — Слишком рано. Это всего восьмой месяц, так не должно быть. — Родненький, слишком рано, — шепчет она, а затем вскрикивает от вспышки боли. У нее начинаются схватки. — Северус! — истошно кричит она. Ее крик эхом разбивается под потолком, разносится по всему большому дому, утопая в каждом углу поместья. Слышатся громкие быстрые шаги. Гермиона слышит Его голос. Руки и ноги дрожат, резкая боль усиливается. Северус гонит дворецкого за врачом, сам помогает Гермионе спуститься вниз, несет ее на руках в спальню, шепча бесконечным потоком просьбы о прощении, пусть каждая из них не имеет никакого смысла. — Я справлюсь, слышишь? — произносит она, едва справляясь с тупой болью во всем теле. — Справлюсь, Северус. И ему бы сказать, что он верит в нее, сказать бы, что все будет хорошо. Что они справятся. Что они смогут обмануть Его, провести вокруг пальца, разорвать цепь, но… — Врач скоро прибудет, — он знает, что не сможет этого сказать. — Он скоро будет здесь. И не знает, что ему делать. Грейнджер кричит снова, хватаясь за простынь. Ощущения такие, словно чья-то невидимая рука сжимает все ее внутренности в кулак и резко дергает. Малыш еще не готов к появлению на свет. Оно хочет забрать это дитя у Них. Врач врывается в поместье с первой грозой в этом году. За окном бушует непогода, но Гермиона этого совсем не замечает. Белый халат мужчины весь мокрый, он ставит свой чемодан на стол и тут же раздает указания белым от страха горничным. — Мистер Снейп, вам придется выйти, — надевает врач на руки перчатки. Северус тяжело дышит, мечется в принятии решения. Он не хочет оставлять ее одну, но знает, что на родах присутствовать запрещено. Он делает шаг к двери непроизвольно. — Северус, — ловит Гермиона его ладонь. — Останься. Надо, чтобы ты остался. Схватки настигают ее снова. Девушка истошно кричит, зажмуривая глаза. Тело пробивает жаркой волной, в глазах взрываются искры. Она чувствует, как буквально горит изнутри. Северус садится возле нее на колени, сжимая хрупкую ладонь. Сердце бьется в груди, как сумасшедшее. Грохочет небо. — Мистер Снейп, покиньте комнату! — рявкает врач. — Я не могу! — Вы обязаны! Гермиона слышит, как они громко разговаривают на повышенных тонах. Только слышит, зрение сфокусировать почти не удается, перед глазами вспышки, пульс долбит в глотке. Такое ощущение, словно ее кости плавятся с каждой последующей секундой. Грейнджер истошно вопит, когда с очередным раскатом грома снова начинаются схватки. Она не чувствует руки Северуса в своей ладони. Время словно замедляется. Пот струится по всему телу, попадает в глаза, мешая видеть. — Северус! — с болью кричит она. — Позовите Северуса! — Я не могу, мисс. В полутемной комнате почти ничего не видно, горит лишь пара свечей на тумбочке. Гермиона вертит головой, стараясь хоть что-то разглядеть, но у нее ничего не выходит. Только когда молния прорезает небо, и свет попадает в комнату, Грейнджер понимает, что видела уже лицо врача однажды. — Вам придется принять это, — кивает он. — Снова. Гермиона комкает в пальцах простынь и, не сдержавшись, вновь кричит, когда боль режет в животе снова. Она почти не слышит собственного голоса, не видит ничего из того, что ее окружает. Думает только о том, что ребенок должен выжить. И предпринимает для этого все, что только возможно. Очередные схватки оказываются такими резкими и болезненными, что Гермиона почти теряет сознание, не слыша собственный крик и не замечая, как в сгибе руки что-то колет. Северус долбит в закрытые двери. Надвигается шторм. — Еще немного, мисс, — голос врача холоден. Гермиона не чувствует собственного тела, под ладонями что-то горячее и теплое, из глотки вырываются хрипы. Девушка морщится от боли, когда врач вытаскивает ребенка. В глотке долбит пульс. Грохочет небо. Но Грейнджер не слышит главного. — Он не плачет, — едва слышно шепчет она, стараясь приподнять голову. Сил совсем нет. Она знает, что это мальчик. — Почему он не плачет?! — сорвавшимся голосом произносит она. Белый халат врача, почему-то, алый. Она едва видит, как он держит его на руках. Слезы режут щеки, она почти ничего не видит, только едва находит в себе силы протянуть вперед руку и набрать в легкие воздуха. — Дайте его мне, — просит она. — Мисс, мне жаль. Грейнджер не слушает. — Я хочу подержать своего сына. Доктор делает два небольших шага вперед и, склонившись, опускает на грудь девушки неподвижный кулек. Гермиона едва шевелит пальцами, но открывает крохотное круглое личико младенца. Я не справилась. Она целует его закрытые веки. Шторм за пределами Мэнора становится все сильнее. Порывы ветра ломают молодые деревья. Северус долбит в закрытые двери. На тумбочке догорает свеча. Гермиона не чувствует ног. Сверкает молния, освещая одиннадцать выбитых под сводом ангелов. Над камином висит картина с так и не законченным лицом. Он не дышит. Гермиона поднимает взгляд. Она знает, кто Этот врач такой. — Оно здесь, — шепчет она. И затихает, срывая глотку в агонии глубоко внутри, пока сжимает в своих объятиях младенца. Грейнджер понимает, что кричит в реальности в тот момент, когда ей удается проснуться. Кругом светлая комната, софа с подушками возле окна и пыльная книжная полка в углу. Гермиона рыдает в голос и совершенно не сдерживается, лишь зажимая рот ладонями, чтобы быть тише. Она не понимает, что означают эти слезы. Осознание или избавление. Знает только одно. Она не сумасшедшая, а глаза ангела с картины хозяина дома преследуют ее не просто так. И все ее прожитые жизни являются тому подтверждением.