Пути и дороги

      Леголас открыл глаза и первое время просто пытался понять, где он и что с ним вообще произошло. Затем он суетливым движением ощупал своё лицо и коснулся своих век, кончиками пальцев слегка задел глазные яблоки и протяжно выдохнул, почти всхлипнул. Нет, ему не выкололи глаза. Просто в месте, где он очнулся, было так темно, что он ничего не видел. Случалось ли такое хоть раз раньше? Скорее всего. Во всяком случае, где бы он ни был сейчас, сюда не проникало ни капли света, иначе бы Леголас видел хоть что-то, а так вокруг был сплошной мрак. Руки, ноги на месте, правда, голова трещала нещадно. Он свалился с высоты прямо на камни, приложившись головой. Да как-то уж очень неудачно упал при этом: не сгруппировался, не оценил даже примерно расстояние, с которого свалился, о том, чтобы хотя бы примерно представлять, где он находится, тем более не могло быть и речи. Он просто лежал на дне какой-то ямы, куда не достигало ни единого, даже самого крохотного лучика света. Вот и всё, что было ему ясно. Здесь было и темно, и настолько тихо, что Леголас слышал, как кровь стучит в висках, а собственное дыхание казалось пугающе и неестественно громким. Долго же они копали, — подумал с усмешкой Леголас. Кто бы ни был эти «они», но постарались они на славу. Когда тошнота отпустила, эльф поднялся, осторожно выпрямился и принялся ощупывать стены вокруг себя, методично обшаривая пядь за пядью свою темницу.       Патруль с удивлением смотрел на то, как Древень, скрипя каждым своим деревянным суставом, медленно, но неуклонно движется прямо по равнине. Рохиррим грешным делом думали, что их сосед вообще не способен покидать сень столь любимых и лелеемых им лесов.       — Он вышел из Фангорна! — воскликнул наконец командир группы.       — Может, стряслось чего? — робко подал голос один из воинов.       — Вперёд! — командир свистнул и пустил своего коня галопом навстречу Древню.       Тем временем тот продолжал идти, взрывая землю мощными корнями. Энт буквально трясся от прилагаемых усилий. Он спешил как мог к людям, и это было воистину эпохальное событие, однако Древню некогда было обдумывать. Впервые за всю жизнь у него не было времени на раздумья. Потому что…       — С нашим эльфом беда.       Патруль замер в неверии.       «Вот ведь Великая река разгулялась», — раздражённо думал про себя Арагорн, сражаясь со стихией вместе с несколькими десятками своих людей и стараясь сберечь корабли.       — Король! — перекрикивая рёв воды, раздалось с пристани. К немалому удивлению Арагорна, к нему спешил воин Рохана.       Буквально через пару минут оказалось, что разгулялся сегодня не только Андуин.       Арагорн не вспомнил бы даже под пытками, что именно он говорил смертельно бледной Эовин. Наверное, обещал, что найдёт её мужа, что вернёт его домой. Убеждал, что в итоге окажется, что Леголас и Фарамир всё ещё гостят в Шире или благополучно движутся к Гондору. Говорил, что встретит их в пути, и они все ещё посмеются над этой суматохой. Арагорн не помнил ничего, потому что всё его существо рвалось в дорогу, на поиски.       Эомер чувствовал, как тяжело дышит под ним лошадь, и горячо, несдержанно вслух взмолился:       — Потерпи! Прошу! Потерпи! Ещё чуть-чуть!       Он велел своим людям разбить лагерь для ночлега, а сам отправился дальше, чтобы попробовать проехать ещё немного вперёд. Казалось, что Фарамир и Леголас вот-вот покажутся вдали. Он свистел и в шуме ветра и дождя в который раз обманывался, выдумывая себе ответный свист. Эомер давил в себе панику изо всех сил, но ничего не мог поделать с дрожью в пальцах, что вцепились в поводья до белых костяшек.

***

      Леголас с удивлением обнаружил, что весьма быстро потерял счёт времени. Сколько он уже здесь? Четыре дня? Неделю? Две? А может, и целый месяц? Или всю свою вечность? Может, он умер и ждёт Судью в этом каменном мешке, где нет времени, нет света, нет воды и еды, нет ничего?       Леголасу всегда казалось, эльфы всю свою бесконечную жизнь очень остро ощущают это течение, этот поток, что зовётся временем. Пусть он не накладывает на них самих видимых отпечатков, но это отнюдь не значило, что эльфы не знают цену каждому мгновению. Но на деле стоило пропасть из виду небесным светилам, и вот Леголас полностью дезориентирован. А может, это он слишком молод, и потому сомневается в собственных биологических часах? Или слишком много времени провёл бок о бок с людьми, и они чем-то его заразили? Например, смертностью и своим страхом перед смертью? Неужели всё это передаётся половым путём?! Впору бы смеяться, если бы не было так мучительно тревожно.       Сильное влияние оказывало также то, что в его темнице не было никакого внешнего источника шума, кроме него самого. Это оказалось настолько странно, что он поначалу даже растерялся. Тишина была полной. Такой, что биение сердца, ток крови в теле раздавался набатом в ушах, а дыхание казалось инородным раздражающим звуком. Он спохватился и целую мучительную минуту боролся со всеобъемлющим страхом, когда обнаружил, что старается пореже и неглубоко дышать, только потому что его раздражает звук собственного дыхания. Он словно бы слышал, как раздуваются его лёгкие, словно мехи с эдаким специфичным скрипом. Леголас заставил себя поскрести по камням ногтями, чтобы разбавить тишину хоть какими-нибудь иными звуками. Громко скребя по ним время от времени, он в итоге обломал себе ногти и поранил пальцы. Леголас остановился, только когда пальцы стали скользить по увлажнённым от крови камням, и смысла в его действиях не осталось. Тьма была полной. Такой, что в какой-то момент ему уже стало всё равно, открыты его глаза или закрыты. Он первое время держал глаза открытыми скорее по привычке и моргал, только когда глаза начинало жечь. Потом перестал за этим следить.       Поначалу Леголас был слишком занят переживаниями о судьбе Фарамира, чтобы тратить силы на что-то ещё. Ему нужно было выбираться отсюда, вот и всё. Иных задач перед ним не стояло. Он снова и снова обшаривал свою темницу, не отвлекаясь ни на что. Он издавал тогда достаточно шума, чтобы не переживать о тишине, и был достаточно поглощён мыслями о спасении, чтобы не переживать о темноте. Потом осознал, что выход только наверху. Тогда в ход пошли клинки: нужно было вырезать себе хоть какие-то ступени в абсолютно гладкой отвесной каменной стене, чтобы вскарабкаться наверх.       Жажда пришла быстрее, чем клинки эльфийской закалки пришли в негодность. Леголас был достаточно крепок здоровьем и силён, чтобы не отвлекаться на такую мелочь, как жажда. Но время шло. Оно шло и шло, шло и шло. Клинки треснули, чем изумили Леголаса и заставили испытать невероятную ярость: вот что значит кузнечная работа лесных эльфов! Были бы это клинки гномьей закалки, хрен бы они обломились! Скорее бы Леголас себе руки разбил, чем они пришли в негодность. Но ещё лучше, если бы ковали эльфы Эрегиона. О, они умели делать всякие невероятно износостойкие и прочные вещи! Кольцо Всевластия, например! Леголас разразился бранью на всех известных ему языках. Потом заплакал. Просто шмякнулся на пол темницы мешком и заплакал. Но никто не пришёл его утешить. И никто не пришёл ему помочь.       На тот момент пить хотелось невероятно. Он попытался вспомнить, когда мочился в последний раз, и не смог ответить точно. С одинаковой вероятностью это могло быть и час назад, и месяц.       Слишком далеко от поверхности. Он вырезал уступы, но они всё равно не давали добраться до хоть какой-то площадки или хоть до чего-то вообще. И даже на самом верху его импровизированных ступеней вокруг всё равно прощупывалась только отвесная гладкая стена. А наконечники стрел не могли впиться достаточно глубоко, чтобы удержать его вес. Так он лишился и клинков, и стрел.       Мысль, что можно было бы распороть каким-то обломком стрелы или клинка себе руку и попить, пришла внезапно и напугала своей циничной яркостью. Леголас вдруг подумал: какое счастье, что Фарамира нет рядом. Неизвестно, когда желание выжить затмило бы для Леголаса дружбу, привязанность, уважение и стремление защитить. Способен ли он убить, чтобы сожрать? Ведь убивать, чтобы выжить, ему приходилось, и не раз. На войне вопрос всегда стоит только так: убьёшь и выживешь, или прозеваешь, и убьют тебя. Но способен ли он убить, чтобы сохранить свою жизнь за счёт другой? Убить, чтобы съесть и восполнить то, в чём так отчаянно нуждалось его тело? От этого стало тошно, но организм не мог позволить себе бессмысленных трат своих ресурсов, так что тошнота была сухой и сопровождалась только мучительным спазмом.       Голод. Голод пришёл много позже, но он набросился гораздо жёстче, чем жажда. Вероятно, потому что на тот момент Леголас уже был измучен тишиной, мраком, страхом за жизнь Фарамира, а также жаждой. Голод терзал его. Не отвлекала ходьба, разговоры с самим собой, контроль над дыханием, не помогало ничего. Хотелось есть и пить. Хотелось уйти уже отсюда.       Леголас давно понял, что приток воздуха есть, должен быть, он не замурован полностью, иначе бы даже не успел проголодаться, как уже был бы мёртв. Нет, воздух откуда-то идёт. Скорее всего, где-то высоко сверху, потому что он не ощущал никакого ветра и хоть малейших колебаний. И первое время эта мысль его грела и помогала бороться, пока не пришло осознание: отверстия для поступления воздуха значили лишь то, что его хотели измотать, заморить, а не убить быстро и в какой-то степени милосердно.       Тело было измучено, но оно продолжало бороться, цепляться за жизнь. Оно заставило Леголаса угомониться и сесть, чтобы не тратить силы и энергию, которые не откуда брать, кроме как из внутренних резервов. Кожа обсохла по всему телу и шелушилась. Даже в паху и гениталиях. Губы потрескались и воспалились в уголках. Во рту было мучительно сухо. Тело будто горело изнутри. Леголасу было жарко, как никогда в жизни. Сидеть вскоре стало больно, больно было даже дышать, но и лёжа оказалось не легче. Суставы словно крошились прямо в теле, всё ныло и выкручивало.       Человек бы умер много раньше. Но Леголас не был человеком. И ему предстояло ещё долго промучиться, прежде чем хроа сдастся.       Леголас прикрыл глаза, выдохнул и не стал вдыхать. Сердце заполошно забилось, горло сжалось, но, пусть даже лишившийся бессмертия, эльф всё равно оставался эльфом. Он мог заставить своё фэа уйти, он мог убить это тело.       Однако он вдохнул и резко сел, снова опёрся о стену спиной и сосредоточился. Арагорн. Арагорн этого не переживёт. Так странно: за столько времени Леголас впервые подумал о нём. Кажется, до этого эльф не верил в полной мере, что может умереть, что нынешние обстоятельства действительно способны его доконать. Теперь он это осознавал. На краткое мгновение он даже возжелал смерти, как освобождения. Но любовь… Были ли это происки хитрого хроа, не желавшего расставаться с жизнью, или ещё что-то, но Леголас отогнал от себя смерть силой воли. Он любил, и это накладывало определённые обязательства, например, не расстраивать любимого. Арагорн будет страшно горевать, если Леголас умрёт. Арагорн его ищет. И он обязательно его найдёт.       Ведь от следопыта с Севера ему ни за что не сбежать.       Арагорн добрался до Шира, но тотчас развернул коня, как только донельзя удивлённый Фродо сообщил, что Фарамир и Леголас уехали вот уже как без малого месяц назад.       — Арагорн! Арагорн! Стой! — вскричал Эомер, разворачивая своего скакуна за Королём.       Арагорн не приветствовал и не практиковал жестокость по отношению к своим лошадям, но сейчас он нещадно сдавливал бока и понукал своего и так измученного донельзя коня. У бедного животного уже выступила пена на уголках губ, розоватая от крови, и она же слетала клочками с крупа, конь был весь в мыле и грозился с минуту на минуту свалиться, чтобы больше не подняться. Но Арагорн не ощущал и не замечал ничего вокруг. В его мыслях было только «глупец!», направленное на самого себя. Он столько времени потерял в надежде, что вот-вот они встретят Леголаса и Фарамира или обнаружат, что те задержались у друзей в Эреборе или Кхазад-Дум, а то и вовсе ещё не покинули Шира. Они обшаривали Ривенделл и Лотлориэн, плутали в Лихолесье. Арагорн потерял столько времени. Столько времени…       И теперь нёсся назад в Минас Тирит в новой ослепляющей надежде, что палантиры заговорят. Что-то случилось со светом всей его жизни, с тем, кого он так легко называл собственной душой, а он даже не понял, когда и что именно случилось! Он бросался громкими словами и заверениями, а когда беда пришла, это оказались всего лишь слова. Он не понял, не почувствовал неладного. Сердце не замерло, а душа не затрепетала в тревоге. Любовь… Что стоит такая любовь?! Ничего! Пустозвонство. Сладкий морок мнимого всемогущества. Он забрал у Леголаса бессмертие, любовь, отнял у него его народ и семью, привязал к себе и вынудил остаться рядом с собой. А взамен даже не смог позаботиться о нём и защитить!       Конь упал, захрипел и вытянул ноги в судорогах. Арагорн отсёк Андурилом голову животного и пошёл дальше на своих двоих.       — Стой! — Эомер преградил ему путь и едва не отшатнулся от взгляда, которым его прошил Король. — Стой! Куда теперь?       — Палантиры, — прохрипел Арагорн и снова попытался пройти дальше, но один из воинов подвёл ему коня. — Я возвращаюсь в Минас Тирит. А вы снова обшарьте все земли отсюда до Гондора.       Но отравленные и мёртвые палантиры не заговорили. Они отказывались говорить после того, как их осквернил Саурон, и после того, как эльфы покинули Средиземье. Однако пока Арагорн носился по землям Альянса, Радагаст и Гэндальф нашли Фарамира, бредящего от ран и измученного от тягот пути по безлюдным землям. Командующего привезли в Минас Тирит, и теперь два мага сражались с болезнью за его жизнь.       На Арагорна было страшно смотреть. Он не мог спать. Не мог есть. Не мог заставить себя думать хоть о чём-то, кроме Леголаса. Уже и снег выпал, но ему было плевать, кто там и что будет есть долгой и суровой зимой, готовы ли корабли к зимовке, что со скотом и урожаем. Все патрули без конца носились по землям Альянса. Волнение Гондора и Короля передалось во все концы и края. Мерри и Пиппин рыскали по окрестностям Шира, Сэм и Фродо с ног сбились в поисках и спали, только когда падали без сил. Гномы побросали кузни и носились по всем своим территориям и по поверхности, и под землёй. Гимли не мог есть и даже смотреть не мог на столь любимый им эль, тревога и страх сжирали его живьём. Древень и остальные энты без конца слушали послания деревьев и встревоженно переговаривались на своём. Рохиррим загоняли лошадей, и Эомер уже не помнил, когда спал в постели, а не в седле. А Леголаса всё никак не могли найти.       Когда Фарамир пришёл в себя, Эовин заплакала. Она держалась и не проронила ни слезинки, пока её мужа искали все патрули Гондора и Рохана, не позволила своим глазам даже увлажниться, когда его едва живого доставили Гэндальф и Радагаст. Но когда он пришёл в себя, она разрыдалась прямо у него на груди, но не от облегчения. О нет, отнюдь нет. Ей было страшно до трясучки при мысли о том, что же сделает с Фарамиром Арагорн.       И, когда прямой как палка Фарамир, стараясь игнорировать боль в только заживших ранах, шёл к трону своего Короля, Эовин пришлось призвать всю свою силу духа, чтобы не отвернуться и не зажмуриться. Она стояла с гордо вскинутой головой, сжав руки, чтобы они не тряслись от ужаса, и смотрела на своего мужа, что неуклонно приближался к Арагорну. Она могла бы броситься наперерез, упасть в ноги Королю, закрыть собой мужа, но… Не смогла бы сдвинуться с места даже под угрозой смерти. Это было право преданного Короля. Это было право убитого горем супруга. Это было право измученного тревогой и страхом человека.       Право мести.       Арагорн смотрел на то, как к нему идёт Фарамир. Живой. Идёт на своих двоих. Хотя должен был или умереть, защищая эльфа, или пропасть вместе с ним. Но Фарамир отпустил Леголаса. Более того, позволил защитить себя ценой… Командующий дошёл до трона Короля и рухнул на колени перед ним, ни слова не сказав и склонив голову. Арагорн смотрел на беззащитно подставленную шею и затылок. Возможно, Леголас уже давно мёртв. А может, его держат в плену? В страшном изнуряющем плену. Перворождённые не могут быстро сломаться и быстро сдаться. И от этого только им самим и хуже по большому счёту. Арагорн поднял руку. Он хотел бы вцепиться в волосы Фарамира и бить его лицом о ступени своего трона, пока его скулы и нос не войдут осколками костей прямо в мозг, пока кровь сына Дэнетора, чёрная и исходящая паром, не зальёт тут всё. Арагорн жаждал этого. И знал, что не встретит сопротивления ни со стороны самого Фарамира, ни со стороны Эовин, что застыла изваянием неподалёку.       Арагорн положил руку на плечо Фарамиру и потянул того на себя, встал с трона и помог командующему подняться следом, затем привлёк в свои объятия. Арагорн услышал, как всхлипнул гондорец, заключил его в кольцо рук и прижал к себе, чувствуя, как плачет Фарамир, уткнувшись ему в плечо.       — Мы его найдём, — твёрдо сказал Арагорн. — Вместе найдём. Я рад, что ты жив.       Леголас не сдержал усмешки. О да! Его темница — превосходное доказательство того, что, когда у людей есть цель, их воля несокрушима. Они смогли создать подобное место. Поразительно! Леголас теперь не сомневался: искали и ловили именно его. И это место готовили именно для него. Мрак и тишина, отвесные стены, невообразимая глубина. Это всё было сделано, чтобы заточить эльфа. Сломать его волю. Уморить до смерти. Его не пытали и не истязали. Его просто заперли под землёй, всё остальное сделает время и природа живого существа: пусть и условно бессмертное, оно всё же было живым и нуждалось в пище и воде, свете и тепле. А также в общении. Оказывается, одиночество подтачивает силы почти так же сильно, как голод и жажда.       Фарамир выжил и вызвал помощь. Да, так и случилось.       Но что если нет? Если его нашли и добили, а скорее всего, бедняга умер от ран, так и не найдя никого, кто бы мог помочь?       Даже если так, их всё равно хватятся. Арагорн поднимет на уши всех, и всё Средиземье обшарят сверху донизу, пока Леголаса не найдут. Но сколько же это займёт времени?       У Леголаса нет столько времени. Какая ирония!       Эльф с трудом сел и заставил себя собраться с силами, очистить свой разум и позвал. Арагорн. Имя представилось ему вязью родного языка. Встало перед мысленным взором так явно, словно было вырезано в камне. Арагорн. Любовь моя. Он не мог сказать, где он, но он продолжал отчаянно звать, просто чтобы показать, что жив и ждёт. И ни за что не сдастся, покуда Арагорн его ищет. Найди меня, мой Король.       Леголас с ужасом и болью в сердце осознал, что это не даёт никакого эффекта. Вот что имелось в виду, когда говорилось, что связи между людьми не являются полноценным родством душ. И связь эльфа с человеком тоже была всего лишь пародией на истинную любовь. Именно поэтому Арагорн его не слышит сейчас. Не чувствует, что он попал в беду. Не испытывает его боли и тревоги.       Арагорн глух к его зову.       Это никогда не было проблемой в их отношениях, потому что они были рядом практически каждое мгновение совместного жизненного пути, а если и расставались, то каждый мог позаботиться о себе сам, и они просто жили предвкушением скорой и радостной встречи. Они любили друг друга здесь и сейчас, и Арагорн заставил весь известный им мир принять эту любовь и считаться с ней, что сделало его в глазах Леголаса практически равным Единому Творцу (что страшное кощунство даже в тайных мыслях). Но нет. Различия между ними всё равно были, даже если они сами наплевали на них, закрыли на это всё глаза и просто пошли сначала навстречу друг другу, а потом рядом, рука об руку. Однако различия никуда не делись. Арагорн не стал эльфом, а Леголас — человеком. Они разные. Они не слышат друг друга, не чувствуют и совсем не понимают.       Леголас, осознав всё это только сейчас, ощутил себя таким маленьким и беспомощным. Он сжался в комок и попытался успокоить сам себя мыслями, что любовь остаётся любовью в любом своём проявлении. И пусть Арагорн его не слышит, это не значит, что он его не найдёт. Найдёт. Обязательно. И сколько бы на это ни ушло времени, Леголас дождётся. Потому что любит. Так отчаянно любит…