Часть VIII. Надежда и свет Средиземья. Глава 1
30 декабря 2022 г., 16:20
Ярость уступила место целому вихрю эмоций, и Арагорн не знал, куда деваться от всего этого. Как только он привёл себя в порядок и осознал в полной мере, что, даже если бы каким-то неведомым чудом Аджит воскрес и Арагорн смог бы убить его ещё раз, это не принесло бы ему облегчения, Король окунулся в хлопоты, связанные с исцелением супруга и раненых воинов. Арагорну казалось, он принимает во врачевании Леголаса живейшее участие, но большую часть времени он проводил в общем лагере, отговариваясь срочными делами, связанными с подготовкой воинов Альянса в обратный путь. Они развернули временный лагерь прямо у стен дворца и теперь готовились сняться. Оставаться здесь дольше необходимого не желал никто. Орки ушли первыми, заполучив от Короля слово, что однажды они придут в Гондор и Гондор примет их. Рохиррим и гномы намеревались отправиться в обратный путь вместе с гондорцами. В лагере царил организованный хаос, и Королю было необходимо находиться там.
И в конце-то концов, Леголасу уже оказали всю необходимую и возможную первую помощь. Арагорн сделал всё, что мог, в том числе завалил лекаря рекомендациями по лечению, велел Эовин не отходить от эльфа. Но сам надолго у постели супруга не задерживался.
Почему?
Может, потому что сердце Арагорна рвалось в лоскуты каждый раз, когда Леголас от него отворачивался, стоило мужчине подойти к нему?
Может, потому что Леголас не желал с ним говорить и хранил угрюмое молчание, даже не утруждаясь ответами на прямо заданные вопросы? При этом со всеми остальными он поддерживал беседы! Описывал свои боли лекарю, принимал утешения от Эовин, успокаивал Гимли, Эомера и Фарамира. Но с Арагорном говорить он не желал.
Как и видеть.
Как и слышать.
Арагорн знал, что он виноват. Но даже в страшном сне не мог себе представить, что ему не дадут ни единого шанса на оправдание, на чистосердечное покаяние, хотя бы шанс загладить вину, исправить хоть что-то.
Леголас вздрагивал от прикосновений Арагорна и будто даже весь сжимался, старался отодвинуться, пару раз даже демонстративно отнимал руки. Видеть эльфа таким было невыносимо.
И Арагорн решил за благо не мучить любимого и не мучиться самому, дать им обоим время и передышку. Они приедут домой, и тогда он сделает всё, чтобы объясниться с Леголасом, плотнее примется за его врачевание и утешение. Пока же не стоило давить на того, кто и так на пороге безумия и цепляется за жизнь, что едва теплится в нём.
Леголас страшился возвращения в Гондор. Если уж собственный супруг не желает лишний раз смотреть на его искалеченное и изуродованное тело, то что говорить об остальных?! Он сейчас, скорее всего, мало отличается от орков, что спасли его. Иногда Леголас думал, что лучше бы умер. А порой злился на Арагорна за то, что тот убил Аджита и тем самым отнял у Леголаса право на личную месть. А ещё ему было стыдно. Так невыносимо стыдно, что попался, что позволил всё это с собой сотворить, что не умер как подобает воину, а… ждал спасения. И пока ждал, позволил изгадить всё тело и душу. Аджит всё-таки смог это сделать. Смог пробраться в самую его суть и всё там запятнать, испачкать, вывалять в грязи. И Леголасу казалось, Арагорн это видит. И от увиденного его воротит.
***
Но даже с приездом в Минас Тирит легче не стало. Леголас слышал, как народ ликует. Рёв толпы и радостные песнопения долетали даже сквозь плотно задвинутые ставни и задёрнутый тяжёлый балдахин над кроватью. Он вслушивался в эту радость, ощущал её даже в воздухе, в суете, что царила в крепости, в которую вернулись все правители Гондора и все его защитники. Но вот сам Леголас к этой радости и воодушевлению был глух. Он достаточно окреп, чтобы больше не проваливаться в забытье, теперь он львиную долю времени был в сознании. И это было чудовищно несправедливо. В пути он хотя бы мог отвлечься, теперь и это у него отняли, так что оставалось только без конца крутить мысли, что были одна другой мрачнее. Эовин заходила пару раз, но Леголас сам не знал отчего, но предпочёл притвориться спящим, чем поговорить с подругой. Минас Тирит праздновал, весь Альянс пировал. А он тут лежал в темноте и в полном одиночестве. Арагорн пришёл поздней ночью, тихо притворил за собой дверь и отошёл к стойке. Леголас слышал, как Король снял с себя пояс и ножны, с покоящимся в них Андурилом, немного повозился с лампой, прежде чем свет озарил спальню. Леголас приоткрыл глаза и смотрел на пляску теней, что отбрасывал раздевающийся для сна Арагорн. Когда тот пошёл к кровати, Леголас крепко зажмурился. Его замутило с такой силой, словно он попал в шторм и яростную болтанку на воде, хотя это всего лишь слегка двинулась перина на кровати, от того что Арагорн сел на неё с противоположной от Леголаса стороны. Как только Король лёг на свою половину кровати, у Леголаса началась паническая атака. Он сцепил зубы, потому что ему казалось, все в крепости услышали, как они у него стучат, кровь загрохотала в ушах, дышать стало неимоверно трудно, ладони вспотели, а виски сдавило словно стальным обручем. Он мучительно застонал, и Арагорн тут же сел обратно, обеспокоенно глядя на супруга. — Что случилось? Тебе больно? Что болит? — Арагорн потянулся к лампе, чтобы сделать притушенный свет ярче, но Леголас протестующе вскрикнул. Арагорн был совершенно уверен, что Леголас спит вот уже который час. Долгий день наконец-то закончился, и он наделся выспаться в собственной постели, ощущая под боком любимого супруга, однако его планам не суждено было сбыться. Леголас метался на своей половине кровати и пугал Короля тем, что бессвязно мычал и загнанно дышал. — Леголас! Пожалуйста! Если ты мне не скажешь, я не смогу тебе помочь! — Уйди, — выдавил из себя эльф с превеликим трудом, но тут же его грудная клетка раскрылась, позволив сделать вдох, и он разразился криками. — Уходи! Немедленно! Сейчас! Проваливай! Арагорн застыл на мгновение, глядя на перекошенное от криков лицо Леголаса, затем как был в исподнем, так и выскочил из спальни, сопровождаемый воплями с требованием убираться сейчас же. От того, что они наконец дома, легче не стало нисколько. Леголас его ненавидел. Арагорн считал, что поделом, что так ему и надо, но даже представить себе не мог истинной боли от этой ненависти. На следующий день к Леголасу зашёл лекарь, затем заглянула Эовин с завтраком. — Идриль и Эльборон хотят тебя видеть, — между делом сообщила женщина. — Не хотят, — едва слышно прошептал эльф. — Прекрати, — строго сказала Эовин, помогая эльфу сесть и взбивая подушки, на которые тот опирался. — Мы все безгранично рады, что ты жив и снова с нами. Лекари говорят, твои раны заживают своим чередом, и… — А что говорят лекари про мой глаз? М? Он вытек, Эовин, и как оказалось, эльфы себе новые глаза нарастить не могут. Как и пальцы, — и с каким-то чудовищным, инородным для своей натуры наслаждением пошевелил обрубками, всем, что осталось от некоторых его пальцев. — Это не ты. Не твои мысли. Это твои боль и страдание, — твёрдо произнесла его собеседница, и Леголас стыдливо потупился. — И они пройдут. Это всё пройдёт. Ты справишься. А мы будем ждать столько, сколько тебе потребуется. И будем рядом. Поешь. А потом к тебе пожалуют Мерри, Пиппин и Фродо с Сэмом. — Нет, — резко вскинулся Леголас. От этого движения ещё не окрепший организм взбунтовался, и перед взором заплясали мелкие мушки, а на висках выступил пот. — Хорошо. Если ты не хочешь их видеть, я им так и скажу. — Я… дело не в том, что я не хочу их видеть… а в том… Вместо слов Эовин обняла его и прижала к себе, погладила по криво обстриженной плешивой голове и успокаивающе шепнула: — Они будут счастливы тебя видеть. Они уже безмерно рады, что ты вернулся к нам живым. Ведь жизнь есть величайшее благо. — Я б с тобой поспорил, — пробормотал Леголас. — Ты прекрасно знаешь, что спорить со мной бесполезно. А теперь давай-ка ешь. К прикосновениям Эовин Леголас не испытывал отторжения, они наоборот его успокаивали. Он не стеснялся её и не боялся встречаться с ней взглядом. Фарамир и Эомер не приставали с расспросами и не навязывали свою заботу. Они просто были рядом. Незримо, но ощутимо. Гимли покидал Леголаса, только когда приходило время врачебных процедур, или когда Эовин выпроваживала его прочь со словами, что их другу всё ещё крайне необходим покой и лечебный сон. И только Арагорна Леголас боялся, сам не понимая почему. Он стыдился его и потому не мог выносить ни взглядов, ни разговоров. Не желал видеть и в то же время испытывал такую мучительную тоску, что тот не рвётся к нему, несмотря ни на что. Страшился, но жаждал утешений, объятий, признаний и заверений в любви. Леголасу было больно даже дышать, но он, как многоопытный воин, знал, что боль — неизменный спутник исцеления. Так что он терпел. Однако постоянная боль, дискомфорт, стыд за свою слабость и внешний вид и страх быть отвергнутым друзьями и любимым подтачивали его волю и самообладание. Он не позволял себе даже думать о смерти как об избавлении, но совершенно не представлял, как будет теперь жить. И всё же встречу с хоббитами он пережил достойно. Гимли зорко следил, чтобы излишне эмоциональные хоббиты не тормошили Леголаса, дабы не растревожить заживающие раны и переломы. Леголас же потратил весь свой оставшийся запас выдержки, чтобы встреча прошла спокойно и радостно. Хотя ему было трудно не отворачиваться, не прятаться, говорить внятно и размеренно. Леголас всё время напоминал себе, что должен постараться ради друзей. Они не виноваты в случившемся. Никто не виноват. Только он сам. Он единственный, кто виноват во всём том кошмаре, что с ним случился.***
Арагорн малодушно позволил себе несколько дней передышки. Он больше не спал в своей постели и не показывался в их общей с Леголасом спальне. Но его долг как супруга и Короля, как друга и соратника призывал его не самоустраняться от эльфа, а стараться по мере своих сил и умений помогать ему в исцелении. Как человек, весь свет которого сошёлся на этом эльфе, он был обязан дни и ночи проводить рядом. Но как Арагорн вспоминал этот загнанный взгляд и задыхающийся крик сорванным голосом, так сразу мужество покидало его. Но вечно бегать и прятаться — это не выход, а любовь не даёт ответов на все вопросы. Так что однажды он снова пришёл. — Лекари говорят, что твои раны зажили, а переломы срослись. Они уповают на то, что тело твоё восстановилось настолько полно, насколько это возможно, — начал Арагорн, стоя в дверях. Он вошёл без стука, но дальше порога не проходил, правда, дверь за собой притворил и даже запер для верности. Сам не очень понимая зачем: может, потому что таким образом отрезал себе пути к отступлению, а может, он так демонстрировал эльфу, что иных путей нет, кроме диалога. Леголас молча кивнул, его уцелевшие пальцы нервно перебирали и сжимали края одеяла, а единственный зрячий глаз блуждал взглядом по всей комнате, не в силах зацепиться за что-то одно. — Почему ты не позволяешь открыть ставни? — спросил Арагорн и сделал пару шагов к окну, но был остановлен протестующим мычанием эльфа. Эти ужасные звуки злили и пугали человека. Он никому и никогда не скажет об этом, но от себя ведь не убежишь и не скроешься, от себя и своих мыслей. Этих чудовищных мыслей о том, как же противны звуки, что нынче повадился издавать Леголас. — Солнце ведь снова пришло на наши земли, — и «моё солнце тоже теперь со мной» хотел было он сказать, но Леголас вскинул руку. — Мне оно не нужно более. — Не мели ерунды, — раздражённо бросил Арагорн, но тут же взял себя в руки. — Извини. Я лишь имел в виду, что солнце и свежий воздух подняли бы тебе настроение и благотворно повлияли на твой сон. — Я сплю хорошо. — Отрадно это слышать. Немного помолчав, Арагорн подошёл к кровати, на которой сидел Леголас, и спросил разрешения присесть рядом. Силой воли заставил себя проигнорировать то, как разом задеревенело тело эльфа и как он неловко отодвинулся подальше, но всё же согласно кивнул. — Ты совсем не покидаешь комнаты, это беспокоит народ, — как можно мягче произнёс Арагорн. Он заметил, как неприятны его прямые взгляды эльфу, так что сейчас говорил уставившись перед собой и будто обращаясь к стулу, а не к самому дорогому его сердцу существу. «Народ, значит, беспокоит», — зло подумал Леголас. Он нахмурился, отвернулся и ни слова не проронил. — Почему ты не хочешь со мной говорить? Почему не хочешь даже взглянуть на меня? Леголас, душа моя, что происходит? — наконец, тяжело вздохнув, прямо спросил Арагорн. — Почему ты меня не искал? — силясь не расплакаться, задал ответный вопрос эльф. — Что? — опешил Арагорн. — Я поднял весь Гондор на поиски. Весь Альянс поднялся на твои поиски! Тебя искали от Шира до Мордора! Тебя искали все Свободные народы Средиземья! — А ты? Ты меня искал? — Разумеется, я искал тебя! Искал с первого дня и искал бы до своего последнего вздоха! Я искал тебя, Леголас, но не я тебя нашёл, — покаянно опустил голову Арагорн. — Ты не пришёл, — обвиняюще бросил эльф. Он не хотел так говорить, вернее, он хотел сказать эти слова, но хотел сдержать свой тон, не бросаться так резко и зло. Леголас испуганно повернулся к Арагорну, у которого лицо стало землистого цвета и губы сжались в скорбную линию. — Я знаю. Я не пришёл. Но то не значит, что не хотел. Не рвался всей душой. Не искал. Или что я забыл. — Ты так говоришь, а теперь, когда я здесь, ты даже видеть меня не желаешь, — горько прошептал Леголас. — С чего ты взял? Это ты велел мне уйти. Ты меня прогнал. Тьма, скрывавшаяся в углах комнаты, запульсировала, будто живая масса. Тени оживились и принялись извиваться на стенах при неровном свете притушенных ламп. — Стало быть, я виноват? — Я не то имел в виду… — Арагорн, сын Араторна, ты поклялся перед Древом и Звёздами, что будешь защищать меня и заботиться обо мне. Но ты не пришёл. Я вернулся к тебе из самых мрачных подземелий чужого безумия! Меня вытащили орки, Арагорн! Орки! О чём вообще нам с тобой говорить после такого?! — Я поднял свой народ на битву, в которой был только один смысл: защита тебя! Я призвал армию и повёл её в бой, только чтобы вытащить тебя! Альянс чуть не пожрал голод и болезни из-за того, что я не желал прекращать поиски! Столько гондорцев, роханцев и гномов пали, чтобы вызволить тебя одного! И теперь ты смеешь говорить мне… — Я смею?! Да я и не то посмею! — Леголас осёкся и ледяным тоном произнёс: — Убирайся, человек. И вот в этом «человек», в том, как именно это слово произнёс Леголас, в беспощадной ясности обнажились все различия между ними. Арагорн даже отшатнулся от обжёгшего его холода, что повеял от эльфа. — Значит… человек… — пробормотал он, сжал зубы, стиснул пальцы в кулак и прямой, как палка, чеканя шаг пошёл к дверям. Его так и подмывало бросить через плечо что-нибудь вроде «ну раз я человек, то чего же ты торчишь в человеческой башне?» или «здесь кругом всё людское и населено людьми, раз так тошно, так и проваливай». Тьма, словно жидкость, растеклась по полу, подобралась к постели Леголаса, ухватила уходящего Арагорна за лодыжки. Ни эльф, ни человек этого не заметили.
