Охота на хищника

Добро пожаловать в резиденцию Бакуго. После этих слов женщина покинула Изуку, оставив его наедине со всеми роящимися мыслями в голове. Смотря ей вслед, он не мог вымолвить ни слова, поражённый до глубины души фактом, что он умер, а теперь преспокойно сидит в этой палате, чувствуя себя совершенно обычно. В помещении нет ничего примечательного: это светлая, рассчитанная на одного человека палата с удобной койкой — почти кроватью, — шкафчиком с немногочисленными скляночками неизвестного содержимого у входа, пустым креслом у постели и самыми различными приборами и аппаратами, скорее всего, жизнеобеспечения, вокруг изголовья. Кинув взгляд в сторону приоткрытого окна, из которого лениво просачивается в комнату прохладный свежий ветерок, Изуку по пышным зелёным кустам и различимым поодаль зданиям понимает, что находится на первом этаже. Солнце щедро заливает местность снаружи, играясь золотом на сочно-зелёной листве, из-за чего кажется, будто там находится самый настоящий рай. Изуку к этой мысли относится скептически, с горькой грустью припоминая, как подобная доверчивость сыграла с ним злую шутку в последний раз. Удивительно, насколько обманчиво всё в этом странном, чуждом ему мире. Поддавшись внезапному порыву, он осторожно прикасается к своему боку. Сквозь ткань больничной рубашки сложно прощупать место, но от этого прикосновения по некогда раненой области проходит глухая боль, такая слабая, что трудно разобрать, настоящая она или фантомная. Руки подрагивают, сопротивляются принятию реальности, что никакой кровоточащей раны там нет, он цел и невредим, а волноваться совершенно не о чем. Ну разве что за исключением того факта, что знакомство с его хозяином, не успев начаться, закончилось его… смертью. Пускай и временной, к чему тоже начинают возникать смазанные отголоски вопросов. В порядке ли мама сейчас?.. Изуку испуганно подпрыгивает на месте, когда в помещение бесцеремонно, без единого предупреждающего стука заходят. На пороге появляется, как ни странно, человек с читаемой усталостью на лице и стопкой белых тканей в руках. Его тёмные с фиолетовым отливом волосы небрежно зачёсаны назад, а одет он в слегка мятый костюм с чёрной жилеткой. — Ну неужели, — бубнит он скорее себе под нос и опускает ношу в кресло, — Переодевайся и стучи, как будешь готов. И поторапливайся, ненавижу ждать. Реплика заканчивается ровно за мгновение до того, как человек захлопывает дверь с той стороны, ставя бескомпромиссную точку. Изуку даже подумать страшно о том, что может с ним сделаться, если он не будет повиноваться здешним приказам, поэтому не позволяя себе медлить он выбирается из-под тонкого одеяла, но тут же не без удивления замирает. Ноги совсем ватные, еле удерживают его в стоячем положении, из-за чего первые пару минут приходится задержаться на месте и дать себе привыкнуть. Когда же частичное онемение начинает отпускать затёкшие части тела, Изуку осторожно потягивается, похрустывая суставами, и принимается перебирать одежды в попытках понять, как это вообще надевается. Создавалось впечатление, что у игрушек существует свой особый «дресс-код», как бы говорящий, что они недостойны носить полноценную одежду, принятую в обществе. Есть подобие нижнего белья в виде облегающих атласных шорт белого цвета длиной почти по колено, за что уже хочется упасть ниц в благодарностях, потому что остальная накидка едва выполняет функцию одежды, лишь в некоторой степени замыливая вид тела под собой. Из-за отсутствия зеркала Изуку едва может понять, как наряд выглядит на нём со стороны, но даже при взгляде от первого лица его возможно назвать… приятным глазу, пожалуй? Полы его струятся примерно до щиколоток, на талии ткань облегает, образовывая визуальный корсет, плечи имеют длинные вырезы, а свободные рукава белым водопадом ниспадают вслед за основной длиной. При взгляде вниз на глаза попадается и обувь, похожая на сплетённые из множества белых ремешков сандалии, и, обуваясь, Изуку ловит себя на мысли, что в таких было крайне неудобно бежать. Хотя вернее было бы использовать слово «убегать»… По плечам проходит нервная щекотка дрожи. То и дело его накрывает вызывающая дискомфорт смесь тревоги и оторванности от реальности — слишком неправильно и даже глупо после пережитого ужаса стоять здесь и как ни в чём не бывало размышлять над одеждой. Игрушкам не следует много думать, от них ожидается, даже скорее требуется слепое повиновение, не более и не менее того. Но вот как долго он сможет запирать в себе рефлексию и сможет ли вообще, это вопрос каверзный. Больше не позволяя себе бестолково топтаться на месте, Изуку направляется к двери и скромно стучит. Дверь тут же резко распахивается, передавая невысказанную претензию, и мужчина заходит под собственное высокомерное молчание. Даже на миг он не кидает взгляд на омегу, будто намеренно избегая этого, и сразу направляется к креслу. Изуку оборачивается вслед ему и только сейчас замечает, что вместе с одеждой незнакомец принёс и небольшую чёрную коробку. Он открывает её и небрежным жестом подзывает юношу к себе, и тому не остаётся ничего кроме как молчаливо слушаться. Подойдя, омега видит там золотые цепи — возможно, те же самые — и дёргано отшатывается. — Ну-ну, — мужчина повторяет за ним шаг, сохраняя дистанцию вытянутой руки, явно готовый схватить его в случае чего, — Поверь, моя униформа меня тоже раздражает. До Изуку не сразу доходит смысл сказанного, а когда это происходит, он с недоумением переводит взгляд на уставшее лицо мужчины, словно тем самым задаёт ему вопрос. Вероятно, это в некоторой степени странно, но его попытка пошутить так нелепо выбивается из контекста и тем самым сильно сбавляет градус напряжения внутри омеги. В резком шумном выдохе он прячет намёк на грустную усмешку, надеясь таким образом передать благодарность за почти человеческое отношение к нему. Изуку прекрасно осознаёт, что теперь право выбора — непозволительная роскошь для него, поэтому скрепя сердце подходит и протягивает руки. Мужчина одобрительно хмыкает его покорности и под аккомпанемент металлического лязга цепей плотно застёгивает на его запястьях сначала один, а потом и второй «браслет». После них он принимается распутывать звенья, пока юноша с явной подавленностью осматривает свои закованные руки. Эти цепи не кажутся чем-то действительно ограничивающим, потому как не связаны между собой, а только с ошейником, до которого как раз и пытается добраться мужчина, так что несут в себе скорее декоративную, но чертовски унизительную функцию. Когда цепи наконец оказываются распутаны, мужчина без лишних слов чуть дёргает омегу вверх за подбородок и заточает его шею в такой же позолоченный металлический воротник. Символ его несвободы. — А теперь пошли, малой, провожу тебя, — не медля более, тот широкими шагами проходит мимо, к выходу, и Изуку спешит за ним. Им достаточно пройти пустующий узкий коридор и небольшой холл, чтобы выйти наружу, где омега почти умиротворённо вздыхает полной грудью. Воздух здесь невероятно свеж, прямо-таки сладок, а тепло солнца приятно ласкает лицо, контрастируя с прохладой гуляющего ветерка. На ходу обернувшись на здание, что они покинули, Изуку понимает, что это совсем небольшое двухэтажное больничное крыло, светлое, как и все здания на этой территории. Они выходят на вымощенную среди газона и кустарников дорожку, и юноша никак не может перестать осматриваться по сторонам, не в силах остановить любование бескрайней флорой. На секунду-другую можно было бы легко представить себя попавшим век так в восемнадцатый на место мальчика-аристократа, прогуливающего здесь свои занятия по фортепиано. Но иллюзия быстро рушится, когда его проводник решает заговорить. — Это поместье господина Бакуго, нашего начальства высшей инстанции, — подумав с пару секунд, он оборачивается на своего спутника, — А тебе он приходится хозяином. Без особого желания показывая кивком понимание и согласие, Изуку решается чуть ускориться, чтобы быть сбоку, и спросить. — Прошу прощения, а сколько прошло с того дня?.. — посчитав формулировку достаточно конкретной, он выжидающе смотрит на мужчину, но тот, кажется, не совсем его понимает, так что приходится переспросить, — С… Сколько я пробыл здесь? — О, — его лицо понимающе вытягивается, а затем сменяет выражение на задумчивое, — Порядка недели, вроде. Не думай, что все здесь так пристально следили за тобой, ты был заботой госпожи Чиё и не более. И кстати, постарайся не подходить с вопросами или просьбами к кому попало, большинству здесь предписано не приближаться к тебе и в целом игнорировать. Столь неожиданной оказывается полученная от этого мужчины новая информация, что брови Изуку чуть дёргаются вверх в удивлении. — А… Простите, почему? — растерянно интересуется он, на что собеседник загадочно хмыкает. — Так господин приказал, собственничество проявляет, да и наверняка не хочет своё чужими запахами портить. У господ это в порядке вещей, — в его вкрадчивом голосе сквозит что-то неприятное, похожее на презрение; сказанное вдруг заставляет Изуку наконец обратить внимание на очевидную вещь и слабо потянуть носом, что не остаётся незамеченным, — Бета я, так что роль няньки твоей выпала мне. Хорошо хоть, что доплачивают. После слова «нянька» чувствуя неловкость от мыслей о том, что кому-то придётся возиться с ним, омега пристыженно тупит взгляд. Всё это оказалось далеко не тем, что он ожидал от роли игрушки, не тем, к чему его готовили, пусть он и помнит тот эпизод своей жизни скорее как обрывки кошмарного сна, от которого просыпаешься в холодном поту. Он начинает чувствовать себя самозванцем, который против правил попал в самый центр роскоши господской жизни. Несмотря на то, что на него охотились и убили в первый же день… Они оказываются, по всей видимости, в сердце поместья, представляющем из себя непомерных размеров ротонду с кованой крышей-куполом, оплетённую плющом, такими же коваными скамейками по окружности, но самым важным здесь является, вне всяких сомнений, высокий журчащий фонтан. Неужели Изуку действительно будет жить в подобном месте?.. — Шинсо Хитоши, — вдруг говорит мужчина, остановившись перед фонтаном и развернувшись к Изуку, — Забыл представиться. — И-… Изуку, — бормочет тот в ответ, не совсем уверенный в необходимости своего представления. — Да я знаю, — безразлично отрезает Шинсо и поворачивается вправо, указывая рукой на здание в три этажа поодаль, вероятно, самое большое на территории, — Это дом господина, но настоятельно не рекомендую пытаться попасть туда без приглашения, это его приватная территория. Когда понадобишься, я тебя провожу. Есть в его пренебрежительном поведении что-то такое, что дёргает за ниточки подозрения, чтобы вскользь показать, как Хитоши не в восторге от нахождения здесь, но понять, является ли тому причиной Изуку или же в целом работа в подчинении у господина — что, на самом деле, редкого человека порадует, — затруднительно. Но кроется в этом и возможный желанный плюс: из-за своей принадлежности к виду человеческому Шинсо кажется чуть больше на стороне Изуку, чем на стороне хозяина. Продолжая краткий экскурс по резиденции, бета поворачивается и указывает в сторону чуть левее жилища господина. — Там сады и лабиринт, — он кидает быстрый взгляд на юношу, — Постарайся не заплутать в нём. У ворот, — показывает в сторону прямо напротив главного дома, — сторожевая будка, но тебе к выходу подходить запрещено, чуть дальше от неё дом прислуги… эм, персонала. Лазарет, откуда мы вышли, ну и, собственно, твоё крыло, куда я тебя сейчас проведу. Распоряжений по поводу твоих перемещений ещё не поступало, так что до тех пор ходить здесь будешь в моём сопровождении, а лучше всего вообще крыло своё не покидай, его отреставрировали, так что там есть всё для вполне себе комфортной жизни. Вопросы? Вопросов у Изуку скопилось предостаточно, но тратить время Шинсо на них кажется делом непозволительным, поэтому он выделяет один, тревожащий его пока что более остальных. — А где… сейчас господин? Мужчина хмыкает так часто, что юноше начинает казаться, будто все его мысли покидают голову быстрее слов и шёпотом доносятся до собеседника. — Господин Бакуго пока что отсутствует, но в скором времени должен вернуться. Можешь не трястись почём зря, он будет слишком занят, чтобы отвлекаться на… игрушки, — с уже привычным презрением на лице заключает он, цепким взглядом смотря на Изуку дольше положенного, как вдруг чуть оживляется и выдвигается в сторону, где ранее обозначил сады, — Пойдём уже. Они вновь выходят на тропинку и продолжают свой путь в молчании. Шинсо шагает чуть впереди, спрятав своё внимание в собственных размышлениях, пока Изуку продолжает впитывать в себя окружающую его красоту. Он абсолютно уверен в том, что никогда в жизни не видел ничего и близко похожего на здешнюю величественную архитектуру, украшенную богатой растительностью, и даже грустно осознавать, что если бы он не отрёкся от своей человеческой жизни, то так и не увидел бы ничего хотя бы вполовину такого же прекрасного. Человечество слишком далеко от такой роскоши, очевидно более присущей господству. Красивая цветущая арка впереди, скорее всего, как раз и ведёт в сады, и юноша успевает поселить в себе надежду на то, что ему удастся хотя бы ненадолго взглянуть на них когда-нибудь — настолько его заинтриговали представления о том, как они выглядят, раз даже зелень на всей территории резиденции выглядит просто восхитительно. Но чуть не дойдя до этой самой арки, они сворачивают налево, и Изуку наконец обращает внимание на скрывающееся в тенях высоких деревьев здание, на первый взгляд почти идентичное лазарету. Навевает предположение, что все здания здесь, за исключением дома господина, строились по одному принципу, а уже после распределились по назначению. — В обеденной будут подавать еду по расписанию. А ещё тебе одного из охраны приставили… Наверное, думают, что тебе хватит яиц попытаться сбежать. Изуку рассеянно кивает, хотя Шинсо даже не смотрит на него, а лениво рассматривает фасад дома. — А кто жил здесь раньше? — сдержать любопытство не выходит, и наверняка тому виной расположенный к беседам проводник. Слышится тихое задумчивое мычание, после которого ему с долей неуверенности отвечают: — Да никто не жил, его и отреставрировали-то наверняка только чтобы тебе выделить, — он говорит это совершенно буднично, а вот у Изуку от этих слов перехватывает дыхание в неверии, — Крыло все годы, что я здесь работаю, заброшенным было. Даже байки про призраков есть, так что если нужна будет сказочка на ночь, смело обращайся. — Не нужно, благодарю… — бормочет он, пока сворачивает за мужчиной ко входу. — Ох, ну как знаешь, — Шинсо почти оскорблённо актёрски закатывает глаза и открывает массивную дверь, учтиво придерживая её для юноши, и тот спешно кланяется и прошмыгивает внутрь. С его губ невольно слетает удивлённый вздох, а голова задирается вверх, к высоким потолкам, когда внутри его встречает просторный холл с внушительных размеров симметричными лестницами на второй этаж прямо напротив входа. По обеим сторонам находятся арки, ведущие в соседние помещения, на стенах ждут своих зрителей большие картины с античными сюжетами. Может, он и правда умер окончательно и теперь наслаждается предсмертными иллюзиями засыпающего навсегда мозга?.. Хитоши проходит следом за ним и тоже оглядывает убранство, но с куда меньшим восторгом. Омега подозревает, что тот уже попросту привык к такой роскоши, ведь сам упоминал, что работает здесь многие годы. Кажется ироничным, что даже в таких условиях человек не может пойти против своей природы и смириться с тем, что на пьедестале не он. — Тут-то я тебя и покину, — почти бодро сообщает мужчина, — Так что осматривайся и наслаждайся, малой, это теперь твой дом. Он почти сразу же отходит и переступает порог, и перед тем как двери захлопываются, Изуку успевает только развернуться на пятках и, кланяясь, чуть громче положенного сказать: — Д-да, благодарю! По холодному мраморному полу проходит лёгкая дрожь от хлопка двери, говорящая об оставшемся здесь в одиночестве юноше. После недолгого топтания на одном месте в раздумиях ему всё же удаётся хотя бы отчасти смириться со своим новым положением, принять установленные правила и сделать шаг вглубь дома. От количества путей, с которых он может начать осматривать здание, разбегаются глаза, но целесообразнее кажется сначала посмотреть первый этаж. Дом действительно лишь кажется большим, это впечатление создаётся за счёт высоких потолков и почти полного отсутствия дверей. На первом этаже его сразу же встречает небольшая обеденная с продолговатым столом в центре, а вместо стены напротив входа стоят окна в пол, выходящие на небольшую террасу снаружи, где имеется свой столик. Следующей комнатой оказывается гостиная, с порога окутывающая уютом. Диван бурого оттенка кажется невероятно мягким, и всё же Изуку не решается ни к чему здесь прикасаться, опасаясь неясно чего. Напротив него у стены устроился камин с уже готовыми дровами внутри, а вдоль остальных стен растянулись забитые до отказа книжные шкафы, и это, пожалуй, радует здесь больше всего. То, что даже такое скромное занятие, как чтение книг, будет доступно ему, кажется просто поразительным. Ничего похожего на кухню здесь нет, а остальные помещения скорее подсобные, за одной дверью скрывается прачечная со всей нужной техникой, а где-то хранятся садовые инструменты, и настаёт очередь второго этажа. Поднимаясь по столь величественной лестнице, скользя ладонью, гремящей цепями, по широким каменным перилам, Изуку по-прежнему не может отделаться от ощущения, как он не вписывается в эту картину. Противоречивые мысли так и норовят разорвать его впечатления надвое. Можно ли считать, что ему несказанно повезло? Или ему придётся заплатить соответствующую цену за эти условия? Второй этаж занимает куда меньшую площадь и располагает всего двумя помещениями, одним из которых оказывается просторная ванная с мраморной отделкой. В самом центре красуется круглая купель, у входа стоят полки с полотенцами, а у стены справа стоит будуарный столик с самыми различными уходовыми средствами. Уже мысленно предвкушая первые водные процедуры здесь, Изуку нехотя выходит обратно в коридор и направляется к последней комнате, уже не оставив сомнений в том, что находится за её дверью. И если до этого он осматривался с приоткрытым от удивления ртом, то при входе в спальню он против воли застывает, поначалу даже не воспринимая то, что видят его глаза. Смотря на огромную кровать, украшенную струящимся с каркаса сверху балдахином, юноша частично успокаивается лишь благодаря внезапно всплывшему в голове воспоминанию о том, что господа, как правило, заметно крупнее людей, так что эта кровать, скорее всего, была изначально рассчитана на господские нужды, а не человеческие. Изуку, будучи далеко не самым высоким человеком, вероятно, просто потеряется в ней. Помимо кровати внушающих размеров, в комнате также есть вместительный шкаф, который, только заприметив, омега сразу же идёт проверять, но быстро разочаровывается, потому что внутри есть только такие же белые ткани, мало чем отличающиеся друг от друга. Тяжело вздохнув, он отходит ближе к центру и вновь осматривает комнату, на этот раз обращая внимание на стеклянную балконную дверь. Сам балкон за ней открытый, имеющий только чёрные кованые перила. На этом его изучение территории заканчивается, и не проходит и пяти минут вышагивания из стороны в сторону по пустующему дому, как на него накатывает потерянность вперемешку с тревожным чувством. Снова вернувшись в спальню, он аккуратно садится на самый край, делая медленный выдох и успокаивая мысли — слишком многое пришлось пережить и ещё предстоит осмыслить. В непривычной обстановке к нему приходит достаточная расслабленность, чтобы позволить себе упасть назад на мягкую перину, раскинуть руки в стороны и погрузиться в пучины собственного разума. Теперь он по-настоящему один. Вероятно, даже в опасности, но теперь никому, ни единой душе не будет до этого никакого дела, потому что он находится в безусловной собственности своего хозяина. И если в один день он умрёт по-настоящему… будет ли ему что вспомнить? Всё прошлое превратилось в сплошную кашу в его голове, но он хотел бы помнить. Хотел бы помнить хоть один день рождения мамы, весёлый день в школе в кругу одноклассников, первую глупую влюблённость, бессонные ночи в подготовке к экзаменам. Было бы так хорошо помнить то, что было до его шестнадцатилетия… Но его лишили даже воспоминаний, не оставив никакого шанса на уверенность в том, что он всё ещё человек. Всё ещё человек?.. Руки сжимаются от бессилия перед этим обжигающим сердце вопросом, а глаза начинает пощипывать. Он бы ни за что не подумал, что терять себя, свою личность настолько больно, как будто его сердце в медленном наслаждении терзают с места на место, никак не дают ему покоя. Его взгляд блуждает по белому потолку с небольшой люстрой, в то время как Изуку заперт наедине с собой в глубинах своего разума, до тех пор, пока интерьер комнаты не становится едва различим в темноте. Вечер наступает неожиданно быстро, и в сумерках напряжение вдруг повышается в разы. Всё ещё стесняясь сторонних глаз, Изуку осторожно открывает дверь и ступает на балкон, осматривая поместье, не утонувшее во тьме только благодаря тёплому свету уличных фонарей. Где-то вдали слышится шум двигателя и хруст гальки под шинами, но плотные кроны деревьев не позволяют увидеть источник звуков, хотя омегу и посещают неуютные догадки о том, кто мог бы приехать в столь поздний час. Под фонарями мелькает пара силуэтов, направляющаяся в сторону ворот, вероятно, встречать прибывшего, а Изуку почему-то отходит ближе к стене в попытке слиться с тенями, как будто ему запрещено попадаться кому-либо на глаза. Вскоре фонари вновь освещают проходящих по главной дорожке, но на этот раз их больше; они вдруг останавливаются под одним из источников света, не переставая переговариваться о чём-то, рассматривают бумаги в руках одного из них, и по светлым волосам и широким плечам Изуку безошибочно узнаёт в нём своего хозяина. Под рёбрами фантомной тупой болью отзывается место ранения, а спину начинает колоть так, словно он снова должен сломя голову нестись прочь. Их голоса то и дело переходят на повышенный тон, присутствующие явно о чём-то спорят, а заканчивается всё тем, что двое подчинённых принимают из рук господина дипломат, несколько папок и пиджак и уходят в сторону главного дома, в то время как сам господин уже намеревается развернуться и пойти обратно к воротам, но на секунду замирает. И всю эту долгую, тягучую секунду, поглотившую всё, кроме его цепких хищных глаз, он смотрит точно на Изуку. Омега против воли задерживает дыхание, словно это может помочь ему скрыться, но тут же понимает всю бесполезность этой стратегии, как только к нему приходит осознание того, почему одежды игрушек белые. Наверняка даже в тени и на таком расстоянии его видно как на ладони. Вмиг сердце бешено разгоняется, громко стучится о рёбра, как запертая в клетке обезумевшая канарейка, песнь которой разносится по тихим просторам поместья на радость хозяину. Птица, лишённая крыльев, только и может что замереть на своей ветке в попытке спрятаться в окружающей среде и уйти от голодного взгляда, наметившего цель. Напряжение резко спадает, стоит господину отвернуться и пойти своей дорогой, но даже так Изуку не может отделаться от предчувствия, будто в любую секунду в него снова может прилететь пуля. Ему тошно даже думать о том, что случившееся способно повториться вновь, но, к сожалению, над своей жизнью и всем, что с ним происходит и будет происходить, он более не властен. Ему доступно лишь беспрекословное подчинение. Беспорядочно бегая от одной пугающей мысли к другой, он по-прежнему стоит на балконе, даже не думая о том, куда бы себя деть. Неясно, сколько времени так проходит, но в один момент, когда конечности уже начинают подрагивать от прохлады, на тропинке, ведущей к выделенному ему дому, появляется несколько фигур, и только под освещённым фонарём островком Изуку узнаёт в одном из них Шинсо, а другой слишком крупный, чтобы быть человеком. Хитоши поднимает голову, замечая омегу, и вяло помахивает ему, как бы говоря спускаться, пока продолжает идти ко входу. Изуку оживляется при виде него и прошмыгивает обратно внутрь, почти бегом спускаясь на первый этаж и встречая решившего навестить его куратора. На лице Шинсо проскальзывает подобие снисходительности, когда он наблюдает за чуть ли не спотыкающимся о подол своих одежд омегой. За мужчиной стоит большой, матёрый господин в строгом костюме и с таким же строгим, хмурым лицом, а третьей фигурой оказывается совсем тихая девушка с подносом в руках, которая почти сразу же скрывается в арке, ведущей в обеденную. — Ну как, осваиваешься? — с почти довольным выражением на лице интересуется он, а в ответ ему только послушно кивают, будто боясь нарушать устоявшуюся тишину в доме, — Вот и замечательно. А это господин из охраны, как я и говорил, будет присматривать за тобой, пока твой хозяин занят. По спине отчего-то пробегает дрожь, и Изуку стоит немалых усилий сдержать порыв передёрнуть плечами и только лишь покорно склонить голову. Представленный охранник, не издав ни звука, проходит мимо них и уходит вслед за служанкой, и только тогда брови Шинсо сдвигаются на переносице, выражая лёгкое беспокойство. — Малой, ты в порядке? — почему-то он спрашивает тихо, почти шёпотом, — Бледный как смерть. — Ах, нет, всё хорошо! — поддержав нежелание шуметь, вполголоса восклицает он, почти не испытывая отвращение к фразе «всё хорошо» в его положении, — Благодарю за заботу! Хитоши с очевидным подозрением бегло окидывает его взглядом и коротко вздыхает — наверняка тоже чувствует, как эти слова не вписываются в контекст. Но больше попыток справиться о его состоянии не предпринимает, отворачивается и идёт на выход, напоследок бросив через плечо: — Ступай, ужин стынет. И не бойся… всё будет хорошо. Снова мужчина уходит, не заботясь о том, как громко хлопает дверь, и на этот раз оставляет омегу в ещё большем замешательстве. Весь вечер проходит для Изуку как в тумане, он ужинает и даже не особо понимает, что за еду ему подали. Отчего-то ему кажется, что Шинсо хотел таким образом предупредить его о чём-то, и всё пытается разгадать загадку его слов, пускай и элементов для её решения категорически мало, чтобы понять хоть что-то. Даже Хитоши, обычный местный работник, видит картину всего происходящего здесь куда шире Изуку, которому никто ничего и не собирается рассказывать или объяснять. Возможно, со временем юноша смирится и привыкнет к такому положению вещей, но пока что оно заставляет внутренне сжаться до микроскопических размеров и разум вертеться вокруг мысли о том, как обезопасить себя. Бледной тенью покидая обеденную, он не замечает провожающего его сального взгляда охранника. В полной темноте, окутавшей дом вельветовым полотном, Изуку проскальзывает в спальню и отвлекается от своих мыслей только на то, чтобы по привычке запереть комнату, но никаких задвижек на двери нет, хотя её можно закрыть на ключ, которого у омеги, очевидно, нет. С обречённым вздохом отходя от двери, он снова осматривает комнату, чувствуя, почти наблюдая за тем, как она оборачивается его клеткой, красиво украшенной тюремной камерой. Это и правда был его выбор?.. Связи с реальностью хватает только на то, чтобы заползти на кровать и медленно растечься по ней, пока сердце набирает обороты, колотится, прося наконец выпустить его, не запирать в страшащей неопределённости. Артерия на шее больно бьётся об ошейник изнутри, из-за чего дышать становится тяжелее, голова идёт кругом, а панический приступ всё меньше поддаётся контролю. Изуку чувствует, будто сталкивался с подобным когда-то, и ему кажется привычным движением повернуться на спину и постараться долго, глубоко дышать. Грудь высоко вздымается, с трудом впуская и выпуская воздух, руки непроизвольно сжимают бывшее гладко заправленным одеяло. Это продолжается целую вечность, если столько может длиться ночь, и в какой-то момент Изуку оказывается настолько перегруженным всеми тревожными мыслями и произошедшими событиями, что скорее теряет сознание, нежели засыпает спокойным сном. Сквозь не занавешенные окна бледный лунный свет обволакивает замершую, лишь тихо вздыхающую от наполнившей сны тревоги фигуру. Первый день его второй жизни подходит к концу. И хотелось бы иметь хоть каплю уверенности в том, что следующий не обернётся последним.

***

Утреннее солнце ещё даже не успевает как следует разогреть воздух, а господин, бодрый и свежий, уже возвращается в резиденцию из леса, где по обыкновению проходят его пробежки. Приняв душ и переодевшись в классические рубашку и брюки в своём доме, он спешно выходит наружу и направляется к лазарету, явно чем-то взбудораженный — если успеть присмотреться к несущемуся широкими быстрыми шагами альфе, то можно заметить встопорщенный загривок. Дверь на входе одиноко скрипит, когда Бакуго заходит в здание. Здесь обитают только главный врач и пара её подручных, но в столь ранний час ни единая душа не смеет попадаться ему на глаза. Господин решает пойти прямиком в кабинет главной и не прогадывает — там за столом сидит женщина и скучающе, почти сонно заполняет какие-то бумаги, оперевшись щекой о подставленную ладонь. На его появление она реагирует вяло, лишь слегка приподняв голову и посмотрев на утреннего гостя из-под очков. — Господин Бакуго, доброе утро, — по-прежнему не шевелясь, она неотрывно следит за мерно вышагивающим по кабинету альфой, делающим вид, будто его интересуют бесконечные ряды папок на стеллажах. — Госпожа Чиё. На этом обмен любезностями заканчивается, господин наконец описывает круг по кабинету и останавливается перед столом врача, доставая из-за пазухи нож и принимаясь демонстративно его разглядывать. Чиё слегка напрягается, но не подаёт виду, а только с тихим вздохом выпрямляется в своём кожаном кресле. — Ничего не заметила в том малыше? — с оттенком осторожности спрашивает Бакуго, пока в его руках продолжает посверкивать лезвие. Упомянутый малыш в это время уже который день находится в реабилитационном сне после вернувшей его к жизни операции. — А должна была? Она по-деловому сцепляет руки в замок и опирается о стол, склоняясь ближе к господину; её бровь слегка изгибается, выражая замешательство поставленным вопросом, и всё же госпожа чувствует серьёзность разговора, учитывая столь внезапный ранний визит. Бакуго неоднозначно хмыкает и медленно подходит ещё ближе, почти угрожающе нависая над своей подчинённой. — Могу ли я быть уверенным в твоей лояльности, госпожа Чиё? Она всё так же смотрит на него из-под очков, нисколько не пугаясь тяжёлой ауре, нагоняемой альфой. Госпожа достаточно профессиональна и довольно давно знает Бакуго, чтобы понять, что обеспокоенности сейчас больше в нём, нежели в ней. Поэтому она спешит уверить его: — Разумеется, господин Бакуго. Любая информация в этих стенах абсолютно конфиденциальна. Только после этих слов обжигающая подозрениями атмосфера в комнате начинает спадать, и господин присаживается за стул на стороне посетителей. Он не спешит объяснять, в чём, собственно, суть дела, задумчиво осматривает нож, уже чистый, но всё ещё хранящий слабый след от запаха бывшей на нём крови. Бакуго подносит лезвие на опасно близкое расстояние к своему лицу, делает медленный, внимательный вдох. — Я спишу эту невнимательность на твой почтенный возраст, госпожа, — тихий, вкрадчивый тон, на который женщина сердито поджимает губы, но ожидание чего-то более серьёзного не позволяет ей перебить и вставить своё крепкое слово, — Если возможен ряд анализов, я бы хотел полный отчёт. Лично мне. На её лице отражается немой вопрос, и не успевает Чиё хоть как-то связать его и озвучить, как ей вручают нож. Неуверенно и осторожно госпожа принюхивается короткими вдохами, задумывается. Господин с готовностью ловит её сбитый с толку взгляд.