Охота на хищника

Изуку не помнит, были ли у него хоть какие-то представления о судьбах людей, становящихся игрушками, но вряд ли среди них было хоть что-то похожее на его участь… Если его новую жизнь можно так назвать. Прошло несколько дней с тех пор, как он оказался в этом будто бы оторванном от всего остального мира месте, и за это время ещё никто не побеспокоил его, даже Шинсо было не видать, только молчаливая служанка приносила подносы с едой и иногда прибиралась, а охранник всюду провожал его своим недобрым взглядом, но Изуку упорно старался игнорировать его и не смотреть в ответ. Если бы не они, то легко можно было бы поверить в то, что о нём всего-навсего забыли, как о закатившейся под мебель безделушке. Свободного времени в его распоряжении оказалось слишком много, и юноша решил посвятить его изучению небольшой библиотеки в гостиной. И это оказался настолько успокаивающий способ побега из реальности, что он в итоге днями безвылазно обитал на расположенном там диване, утопая в придуманных мирах, поместившихся в книжные строки. Одним таким вечером он настолько зачитался, сидя под тёплым светом торшера, что совсем упустил момент, когда его начало клонить в сон, а проснуться пришлось от того, что ему тяжело дышать. За окном была лишь непроглядная мрачная бездна, и лишь эта комната казалась последним оплотом жизни, но весь царящий в ней уют сдуло, как карточный домик, когда воздух в ней загустел, потяжелел и приобрёл грубый запах, заставляющий сознание утекать. Не на шутку встревоженный Изуку, едва разлепив глаза, выскочил в холл, но по спокойному охраннику у входа, уже привычно провожающему его взглядом, довольно быстро понял, что что-то не так. Он бы не решился спросить об этом у стоявшего перед ним господина, но стоило ему вдохнуть полной грудью, как наваждение пропало.

***

Наваждение то было или нет, но с той ночи атмосфера в доме действительно изменилась. Это довольно сложно заметить — или же Изуку мало-помалу сходит с ума, — но что-то как будто сдавливает его грудную клетку временами, не позволяя дышать ровно, а мысли то и дело улетучиваются, и чаще всего это происходит вне стен его спальни. Поэтому сегодня Изуку решает переместиться на террасу во время завтрака, заодно прихватив с собой недочитанную книгу. Он не уверен, позволено ли ему быть здесь, но находиться в доме становится всё невыносимее с каждым днём, так что он уже согласен на любое наказание, лишь бы подышать свежим воздухом, да и солнечное утро заметно поднимает ему настроение. Довольно быстро покончив с завтраком, юноша принимается за ароматный чай в небольшом, аккуратном чайничке, и с почти детским предвкушением погружается с головой в книгу. Высокие деревья чуть покачиваются от прохладного ветерка, развлекаются игрой света и тени на веснушчатом лице, где-то на их ветках даже поют редкие птички, и на какое-то время, если не смотреть на сковывающие запястья кандалы, можно представить, что он где-то не здесь, что он свободен, наслаждается утром в саду, а потом пойдёт обратно в дом, где его ждёт… кто?.. Шинсо выплывает из-за угла дома слишком внезапно, так что юный омега, слишком увлечённый своими мыслями и фантазиями, испуганно подскакивает на стуле. — Как отдыхается, малой? — не заметив, что напугал мальчишку, почти бодро приветствует его Хитоши, что резко контрастирует с его вечно уставшим лицом. — Здравствуйте! — Изуку подрывается с места и не забывает глубоко поклониться, — Всё хорошо, благодарю за заботу! Некоторые слова слетают с его языка сами собой, словно он заучивал дежурные фразы. Хотя, скорее всего, всё же заучивал, просто едва ли может это вспомнить… — Вот и отлично, — его лицо вновь украшает снисходительная ухмылка, — А теперь пойдём, за тобой госпожа Чиё послала. Не изменяя своей любви к лаконичности, Шинсо ничего более не говорит и, развернувшись на пятках, исчезает за углом дома, откуда и появился, и Изуку, едва успев осторожно убрать книгу, быстрым шагом догоняет его. Юноша даже не думает о том, чтобы интересоваться, зачем он понадобился госпоже, занимавшейся его лечением. С каждым днём в нём становится всё больше покорности, готовности исполнить любой приказ в надежде сохранить то умиротворение, которое успел вкусить. И даже приходит понимание тому, почему господа так любят вешать на людей ярлык скота — схожести определённо прослеживаются. Хотя даже если бы дело было не в покорности, то его в любом случае это бы мало интересовало, потому что сейчас он может только внутренне ликовать от того, что пусть и на короткое время, но он будет подальше от странного дома, нахождение в котором всё больше становится для него мучением. Будучи ведомым, Изуку не заботится о маршруте, ведь ему нужно только вторить шагам Шинсо, так что он позволяет себе активно осматриваться по сторонам, заново изучая это место, ловить лицом согревающие лучи солнца и радовать глаз всеми прекрасными растениями. Хитоши же совсем не замечает очевидно приподнятого настроения омеги, вышагивает себе и только раз отвлекается на свой планшет с какими-то бумагами, что-то вычитывая в них. Внутри лазарета оказывается заметно прохладнее, в воздухе витает больничная стерильность, которую обычно боишься нарушить лишним чихом. Изуку ступает так тихо, как только может, как будто от громкости его шагов больничное крыло оскорбится и перестанет быть таковым, а вот Шинсо подобные глупости и заморочки, кажется, совсем не беспокоят, потому что топает он с читаемым намерением заявить о своём присутствии. В помещении, куда его приводят, оказывается небольшой процедурный кабинет, и там их уже дожидается та же женщина, которая первой поприветствовала Изуку, очнувшегося после… — Ну здравствуй, малыш, — бодро и даже в какой-то степени дружелюбно здоровается она и принимается перебирать что-то на металлическом столе, — Как самочувствие? Создания господской крови, как правило, крупнее и выше любого человека, едва ли возможно в толпе людей не определить господина. Но госпожа Чиё явно отличается от своих сородичей, потому как Изуку, будучи среднего для омеги роста, смотрит на её лицо чуть выше собственного уровня глаз. И это невольно навевает подозрения, что господа могут иметь совершенно различные особенности, подобно хищникам в дикой природе — те бывают размеров незначительных, что редко делает их менее опасными, ведь каждый из них приспособился убивать. Хоть её пепельные волосы и смахивают на седину, ей невозможно дать больше сорока лет, да и не самый молодой возраст в ней выдают только совсем скромные морщинки, более всего заметные в отсутствии эмоций. Не привыкший к виду господ омега может оценивать внешность разве что по человеческим меркам, так что кто бы знал, как обстоят дела на самом деле и каков её реальный возраст. — Госпожа, — Изуку низко кланяется, проявляя должное уважение к женщине и попутно размышляя о том, как в действительности мог бы оценить своё самочувствие, — Всё в порядке, госпожа… — Чудненько, тогда располагайся, — взмахом руки она указывает на медицинское кресло, и от внимания Изуку чуть не ускользает то, каким изучающим взглядом его быстро сканируют, — Мне нужно совсем немного твоей крови. Не доверять ей кажется чем-то абсурдным после того, как она буквально вытащила его с того света, хотя вряд ли у него вообще есть выбор, поэтому ему остаётся только послушно исполнять её команды. Омега усаживается в кресло и вытягивает руку на подлокотнике, подставляя предплечье для иглы. Шинсо почему-то только сейчас решает уйти, тихо прикрыв за собой дверь. Её уверенные действия столь механические, что в ней можно было бы заподозрить хорошо обученного робота, она делает всё быстро, чисто и почти безболезненно, только вот с «совсем немного» она явно прибегла к уловке, потому как в итоге набирает две небольшие колбочки, а на Изуку после процедуры медленно, но верно начинает накатывать вялость и лёгкое головокружение, что не остаётся незамеченным. — Шинсо проводит тебя в сад, посидишь там, подышишь свежим воздухом, — сухо выдаёт она свои рекомендации, не проявляя ни намёка на заботу, как вдруг цепляет его лицо за подбородок и внимательно, словно под микроскопом, рассматривает, то и дело поворачивая его в разные стороны, — …Что ж, выглядишь сносно. Ступай. Госпожа отпускает его, заклеивает ему пластырем изгиб локтя и отворачивается к столу, позабыв о существовании омеги, и слегка ошарашенный её меняющимся вниманием Изуку спешно покидает кабинет, опасаясь, что задержись он тут на секунду дольше, и она как бы невзначай вспомнит о каких-нибудь ещё манипуляциях. Дверь за ним бесшумно закрывается, и Шинсо, подпиравший собой стенку напротив, выпрямляется и кидает в его сторону быстрый взгляд, в котором промелькнула едва заметная грусть. — Ты от страха так побледнел? — почти без издёвки хмыкает он, — Иди за мной. Вдвоём они покидают лазарет и неспешно доходят до беседки в центре поместья. Изуку остаётся молчаливым, мысли в его голове медленно ворочаются, не формируясь во что-то конкретное, но Хитоши это, кажется, нисколько не напрягает, наверняка ему только в радость побыть в тишине и спокойствии, вот только его привычка быть постоянно занятым каким-то делом даёт о себе знать, заставляя его прохаживаться из стороны в сторону вдоль бортиков приятно шуршащего фонтана, пока омега расслабленно сидит на лавочке, с восхищением разглядывая крышу беседки. Где-то наверху имитации сплетённых лоз, выкованные в каркас крыши, позволяют настоящей живой растительности частично прикрывать себя от солнца, отчего внутри царит прохлада тени. Память всё ещё подводит его, он почти смирился с тем, что попытки воссоздать воспоминания его прошлой жизни уже не увенчаются успехом, но он готов поспорить, что никогда не бывал в местах, подобных этому, из-за чего ему сложно понять, считается ли такое поместье большим или, напротив, скромным. В нём он чувствует себя совсем крошечным, незначительным, что, скорее всего, очень близко к правде, раз даже просто впечатление от этого места намекает ему на это. Вдруг умиротворённую тишину прерывает звонок телефона Шинсо, и тот со вспыхнувшим на секунду удивлением отвечает. А у Изуку ведь тоже был когда-то телефон?.. — Господин, — быстро подобравшись, мужчина переходит на деловой низкий тембр, в то время как у омеги по спине пробегает волна холодных мурашек от осознания, заставляющего прислушаться, — Вы правы, господин… — протяжное, полное напряжения молчание, — Слушаюсь, господин. Признаться честно, Изуку почти удалось забыть пережитый в тот страшный день ужас, а его хозяина за все последние дни было не видать из окон его крыла, поэтому его окутала прекрасная иллюзия того, что он никому не принадлежит, защищавшая от постоянного стресса. Так что сейчас, получив напоминание о том, что хозяин никуда на самом деле не пропал, юноша уже не может остановить своё быстро ускоряющее ритм сердце и тревожную дрожь в ладонях. Шинсо, уже сбросивший звонок, оборачивается на него и уже было собирается что-то сказать, но осекается на секунду-другую, озадаченно уставившись на мальчика и довольно быстро сообразив, что именно стало причиной испуга на его лице. — Кхм, что ж… — кажется, впервые он ведёт себя так неуверенно перед Изуку, не зная, как подступиться, — Ты как, нормально себя чувствуешь? На самом деле омега не уверен, чувствовал ли он себя нормально в последнее время хотя бы раз. Может ли вообще игрушка чувствовать себя нормально, даже в его, пожалуй, неплохих условиях? За один только этот вопрос, заданный по большей части приличия ради, ему следует быть благодарным, хотя вряд ли Шинсо интересуется его благосостоянием в более глобальном плане, нежели из-за проведённой врачом манипуляции. — Всё в порядке, благодарю Вас, — почти с улыбкой, скромной, но искренней, отвечает ему Изуку, но тот почему-то слишком резко, даже театрально кривится. — Слушай, давай-ка лучше на «ты», — внезапно огорошивает он юношу своей просьбой, заставляя его глаза в ярком удивлении расшириться, и продолжает чуть тише, — Меня, признаться честно, от всего этого принятого у них официоза уже наизнанку выворачивает, давай хотя бы ты будешь… обычным. — А-э… — от потрясшего его удивления с губ слетает скомканный звук, вместивший в себе всю потерянность после такого предложения. — Люди. — Ошибка. — Подчинение. — Благо. — Господин. — Хозяин. — Игрушка. — Жертва. Удар. — Игрушка. — Человек. Удар. Ещё один. — Игрушка. — Я… Плечи крупно вздрагивают, стоит блёклому отголоску воспоминания пройтись ударом тока по телу. Было так больно… и отчаянно одиноко, но это так легко забылось, рассыпалось в ничто легче кошмарного сна, и всё же сомнений в том, что это было, быть не может — фантомная боль в руке напомнила о себе вместе с, казалось, утраченным в памяти травмирующим событием. Но почему же в руке?.. — Эй, малой… — оказывается, Шинсо уже какое-то время машет перед его лицом рукой в попытке вернуть в настоящий момент из глубоких недр его разума, и Изуку наконец откликается на его зов, обретя ясность во взгляде, — Слушай, забудь, давай лучше поторопимся. Не хочу проверять, что будет, если выведем из себя господина опозданием. Что будет?.. Изуку наверняка куда отчаяннее мужчины перед ним не хочет это проверять, уже зная, на что способен его хозяин. Он убивал его без тени сомнений в своих действиях, лишь с истинными упоением и наслаждением, какие не увидишь даже на морде поедающего самолично пойманную добычу хищного зверя, но самым чётким воспоминанием остались его гипнотизирующие глаза цвета бурлящей крови, приковывающие к себе и обнажающие до хрупкой души. Нет, по своей воле гневать такого господина может только кто-то за гранью безумия… Пожалуй, юноша поднимается с места слишком резко, даже скорее дёргано подпрыгивает, всем своим видом демонстрируя Шинсо, что готов идти куда только будет велено, на что тот с поражённо взметнувшимися бровями удовлетворённо кивает и двигается с места без сомнений в том, что за ним беспрекословно последуют. Не проходит и секунды, как Изуку понимает, что мужчина ведёт его в самое что ни на есть логово зверя, на которое было страшно даже натыкаться взглядом и осознавать существующую совсем поблизости опасность, скрывающуюся за изысканным фасадом здания нежного песочного цвета. Каждый шаг навстречу главному дому усиливает пульсацию разгоняющейся крови в теле, а в низу живота всё туже затягиваются в клубок шипящие змеи, щекочущие его изнутри. Почти добровольно идти навстречу своему первобытному страху сродни неторопливому введению яда под кожу и наблюдению за тем, как губительная смесь чёрными нитями расползается дальше по телу. В корне всего, чего может опасаться человек, всегда лежит страх неизвестности, и сейчас Изуку ощущает его особенно чётко, страшась даже строить догадки о цели его визита в обитель хозяина. Пройдя почти половину пути по выложенной серыми плитами тропе, он наконец решается обратиться к провожающему его мужчине с просьбой хотя бы частично унять его клокочущий в груди страх: — Прошу прощения, Шинсо, а Вы… — скучающий и в то же время раздражённый взгляд заставляет его запнуться и вдруг вспомнить о недавно озвученном предложении беты, — То есть, ты… знаешь, зачем ты… то есть я… понадобился хозяину?.. — Ох, — его взгляд приобретает уже привычное снисходительное выражение, словно он наперёд знает обо всём, о чём может думать юноша, — К господину сегодня прибывают гости, и я полагаю, что он желает твоего присутствия. По позвоночнику пробегает щекочущий холодок. Мало приятного в том, чтобы представлять себя окружённым пристальными взглядами и хищными оскалами господ, видящих в нём лишь пресмыкающееся жалкое создание. Против воли в голове вертится ассоциация с загоняемым стаей оголодавших волков оленем, где каждая из сторон борется за выживание, но борьба эта до очевидного неравная. Увязший в тревожных размышлениях, он едва успевает заметить, как они доходят до высоких, массивных дверей, и уже может слышать, как угрожающе они заскрипят над головой, стоит Шинсо их толкнуть. Вот только мужчина перед ним медлит, оставив руку покоиться на ручке двери, и вдруг поворачивается к Изуку с сосредоточенным, жёстким выражением лица. — Тебе страшно, понимаю, — он говорит тихо и непривычно вкрадчиво, будто хочет вывести каждое слово в подсознании юноши, — Я не враг тебе, малой, но там моё слово — пустой звук, так что будь осторожен. Даже если сильно захочу, помочь не смогу. В услышанное попросту не верится… Нет, не потому что Изуку собирался положиться на Шинсо в случае чего, а напротив, потому что у него мог бы быть такой выбор, не будь они заложниками столь жестоких обстоятельств. Может, хотя бы в этот раз омега не ошибся и разглядел за угрюмым лицом своего негласного союзника?.. Молчаливый ступор мужчина, видимо, воспринимает как свидетельство тому, что его предупреждение было услышано, и со вздохом, наполняющим его собранностью и решимостью, толкает вперёд тяжёлую дверь. Бледными тенями они просачиваются в просторный холл, оканчивающийся раздвоенной лестницей с богато украшенными узорами перилами, ведущей на второй этаж. Их скромные шаги проплывают эхом по начищенному до почти что зеркального состояния паркету, даже шуршание одежд не остаётся без внимания в этих величественных стенах. Смотря на всё убранство, можно смело отметить, что дом имеет ничтожно мало общего с нынешними временами, и напрашивается мысль, что на самом деле это поместье является родовым гнездом, пережившим долгие столетия и многие поколения. В здешней атмосфере шлейфом ощущается невысказанная история, впитавшаяся в стены, ступеньки лестниц, фундамент. Никого, кроме них с Шинсо, поблизости не видно и не слышно, поэтому Изуку украдкой позволяет себе осматриваться и молча восхищаться. Ему пока виден только холл и частичка лестничного пролёта на втором этаже, но уже с порога его обволакивает такая мощь, таящаяся в этом доме, что тот словно бы самый что ни на есть живой. Молчаливый наблюдатель, хранитель знатного рода, надёжно оберегающий память обо всём когда-либо произошедшем здесь. Скользя восторженным взглядом вокруг себя, Изуку описывает круг и невольно сталкивается с хорошо скрывающим напряжённость взором Хитоши, в котором по обыкновению невозможно уловить солидарность с восхищением юноши. Тот только слегка хмурится и быстрым движением проверяет время на своих наручных часах. — Что ж, уверен, господин вот-вот прибуд- Парадная дверь с уставшим скрипом отворяется. Слишком резко, слишком быстро, и одного только этого мгновения хватает, чтобы безошибочно определить личность вошедшего. Стоит Изуку рефлекторно повернуться на резкий шум, как тело мгновенно срастается с полом, а глаза широко распахиваются и застывают, неотрывно следя за внезапно ворвавшейся в поле зрения опасностью. И вновь он принимает облик замеревшего в ослепляющих лучах фар оленя, а на первый взгляд так легко отвернуться, убежать… — Господин. Шаги зверя столь широкие, что омега даже не успевает толком сориентироваться, как высокая тень уже подходит к ним вплотную. Шинсо, наверняка за долгое время работы здесь отточивший принятый этикет до идеала, без промедления глубоко, медленно кланяется, и омеге мысленно хочется рассыпаться перед ним в благодарностях, потому что его действия заставляют его выйти из сковавшего туже кандалов забвения. Опускаться на колени и, спрятав глаза, касаться ладонями прохладного пола кажется чем-то естественным перед столь могущественным существом, в чьих руках отныне находится вся его жизнь. И пускай его благоговение перед хозяином не столь искреннее, сколь навязанное его собственным трепетным ужасом, стоять так и не сметь подниматься попросту… правильно. К тому же, в таком положении ему удаётся лучше скрыть тремор, колотящий его тело. — Изволь связаться с Аоямой и обсудить с ним его горящие сроки, пока я буду занят. Не постесняйся напомнить ему, что увольнение — меньшее из того, что ему грозит. Грозный и в то же время бархатистый бас страшной волной проходит по идеальной глади тишины зала, когтистыми лапами вцепляется точно в сердце, передавая через него вибрации по всему телу. Эта концентрация чистой силы и неоспоримой власти сжимает сознание до размеров атома, не даёт и шанса не почувствовать себя всего лишь жалкой букашкой. Впервые Изуку в ясном уме слышит голос хозяина, и это первое впечатление поражает его до глубины души. Становится тревожно за то, что он не в силах будет подняться с колен даже по приказу. Он лишь пыль под ногами… — Слушаюсь, господин, — Шинсо словно меняет личность в присутствии зверя, настолько непривычно, даже неестественно звучит его становящийся низким голос, — Могу быть Вам полезен чем-то ещё? — Нет, оставь нас. Мимолётная мысль о том, что слова Хитоши про их официоз становятся теперь куда более понятны, могла бы вызвать на лице Изуку улыбку, не будь он в самой патовой ситуации из всех возможных, когда любое неверное действие может стоить ему жизни. — Господин… — увидеть не представляется возможным, но по шороху ткани можно догадаться, что Шинсо снова кланяется, после чего короткие, постепенно удаляющиеся эхо каблуков говорят о незамедлительном исполнении приказа. Острая потребность исчезнуть, раствориться в пространстве занимает всё сознание Изуку, когда скрежет захлопывающейся за Шинсо двери быстро смолкает и погружает холл в накалённое безмолвие. Он не видит, но может чувствовать каждым сантиметром кожи свободно разгуливающий по его телу пристальный взгляд. Медленный, тяжёлый шаг в его сторону отдаётся в груди чувством, схожим с прыжком в бездонную пропасть, когда дыхание перехватывает. — Встань. Приказ хлыстом ударяет по спине, заставляет беспрекословно подчиниться и подняться на ноги, в покорном жесте сцепив руки в замок на животе. Изуку не хватило бы духу поднять голову хоть на сантиметр выше, но от него этого даже не требуют — хозяин оказывается достаточно близко, чтобы протянуть к нему руку и стальной хваткой пальцев подцепить подбородок, одним не терпящим возражений движением задирая его голову. Не успев подумать о возможных последствиях, Изуку волей случая сталкивается с глазами напротив и уже не может отвести взгляда, завороженный тем, как плавно чужие зрачки из обычных человеческих перетекают в вертикальные, звериные. Аура господина не душит, но плотным, угрожающим туманом обволакивает всё тело, подавляя любую волю. Его рост непомерно высок, наверняка переваливает за два метра — Изуку, кажется, едва дотягивает до его широких плеч, обтянутых деловой чёрной рубашкой, расстёгнутой на пару пуговиц, что не умаляет строгости его офисного костюма. Такая же строгость вперемешку с нехорошим любопытством отражается и на его лице, имеющем жёсткие, даже грубые черты, подчёркнутые глубокими тенями от приглушённого естественного освещения. Изуку и не мог бы подумать, что возможно выглядеть вот так. Сильнейшие и привлекательнейшие альфы из мира людей не выстояли бы и минуты рядом с этим господином, представляющим из себя настоящую эволюцию во плоти. Вот только его тело никогда не забывало того, что испытало по воле этого самого господина, и поэтому безбожно выдаёт наружу всю вскипевшую в груди тревогу, дрожа и не контролируя затравленное выражение лица. Природа жестока, и в грациозном полёте пёстрой бабочки она скроет губительный яд, а за яркими бутонами цветов взрастит острые шипы. Природа милосердна, и каждому она дарует шанс на борьбу за выживание. — Боишься, — удовлетворённая констатация факта больше походит на угрозу из-за низкого, томного голоса, — Беззащитный. Пальцы сильнее сдавливают подбородок, и Изуку чувствует, что это лишь капля в море подвластной хозяину силы, но даже так ему становится больно. Он не смеет издать и писка, намеренно удерживаемый в таком положении, чтобы в его глазах можно было с лёгкостью погружаться в пучины страха за свою жизнь, но спустя вечность, сжавшуюся до пары мгновений, ладонь смещается ниже, едва касаясь взмокшей шеи и ошейника, оглаживает правую ключицу, над которой бешено бьётся артерия, и ложится на дрогнувшее от крепкого хвата плечо. Воздух вокруг них сгущается, тяжелеет, когда господин вслед своей руке медленно, с грацией самого настоящего хищника в охоте огибает полукруг по правую сторону от юноши, словно в первый раз изучающе оглядывает его с головы до пят и заходит ему за спину. Дышать становится тяжелее, вдохи и выдохи выходят рваными, хаотичными, а прикосновения сильной руки, вновь заскользившей по его телу, порождают колкий холод мурашек. Оголённое, не прикрытое подобием одежды плечо почти бережно оглаживают, прокладывают по нему путь выше, обратно к шее. Едва способный выдерживать столько натянутого до предела напряжения Изуку против воли приоткрывает рот в попытке вобрать в лёгкие хоть немного больше воздуха, но план рушится слишком внезапно. Стоит ему с тихим всхлипом вздохнуть, как огромная ладонь перекрывает доступ к кислороду, смыкается вокруг шеи прямо над ошейником и дёргает на себя, вжимая в горячее тело господина. Раскалённое дыхание опаляет ухо, когда хозяин склоняется над ним, и его столь близкий шёпот заставляет тело судорожно прогнуться в спине. — Слабый. Может ли человек переступить через собственный страх смерти? Даже если был там, за гранью, и смог невероятным образом вернуться к жизни? Меньше всего на свете Изуку хотелось бы на своём опыте узнать ответ на этот вопрос, но вот он здесь, жалобно хрипит, молит о глотке воздуха, но ему упрямо не дают получить и спасительной капли, удерживают непомерной силой и наслаждаются видом того, как всё отчаяннее трепыхается бабочка, ещё живой насаженная на булавку. Ему нельзя перечить, противостоять хозяину, это уже заложено в его голове нерушимой истиной, но инстинкт самосохранения знать не знает про все эти условности… Да только все его попытки вызволить своего обладателя из удушающей, смертельной хватки лишь забавляют и подстёгивают губителя. Разум уже не властен над извивающимся, тщетно пытающимся вырваться телом, руки панически хватаются за крепкое предплечье, но оттащить его от себя всё равно что пытаться сдвинуть с места мраморную статую. Потому что всё, что говорит господин, правда, хоть и покрытая ядом грубости. Грудь колотится от бесконтрольных спазмов лёгких, с каждой секундой всё настойчивее пытающихся вобрать в себя хоть сколько-то воздуха, а хозяин только тяжёлой тучей нависает сверху, почти соприкасается своей щекой с его, пока наблюдает за гаснущей на глазах жизнью своей игрушки. Он зарывается лицом в его плечо и почти насмешливо громко вдыхает полной грудью совсем рядом с его ухом. Пожалуй, следующие секунды могли бы стать для Изуку последними, но его резко, порывисто отталкивают вперёд. Не настолько сильно, чтобы упасть, но омега всё равно больно приземляется на колени из-за слабости, охватившей всё тело. Дыхание возобновляется так рьяно и жадно до жизни, словно бы эта самая его жизнь чего-то стоит. Хриплые вдохи разбавляют загустевшую тишину в зале, но легче как будто не становится, а чувство угрозы кусает спину всё чётче с каждой секундой. Наверное, сейчас его и убьют… снова… Будет ли этот раз последним?.. Оборачиваться попросту страшно, но куда страшнее не знать, в какой момент костлявая рука смерти вновь уведёт его в небытие. Изуку, уже до состояния на грани обморока запуганный гнётом повисшей под потолком тёмной ауры, разворачивается и замирает в исступлении. По лицу хозяина едва ли можно понять, над чем вьются его мысли, но плотный туман неясно откуда возникшей ярости, распространяющийся по комнате щупальцами, становится почти видимым. Только сейчас омега в полной мере осознаёт, что ничего, похожего на гнев, этот господин не демонстрировал прежде — одной его природы хватает, чтобы воздействовать на окружающих существ и пробуждать в них страх и покорность. Когда после угнетающе долгого молчания хозяин вновь заговаривает с ним, его голос становится слишком далёк от человеческого, больше напоминая гортанное, клокочущее рычание льва, мистическим образом освоившего речь: — Пошёл прочь… — ртом он выдыхает так, словно вот-вот извергнет драконье пламя, — И смени чёртову одежду. Уже в следующую секунду Изуку словно перестаёт существовать для господина. Разъярённый, но по какой-то причине сдерживающий беснующуюся бурю ярости в груди хозяин огибает юношу на приличном расстоянии и решительно устремляется прочь из холла, к лестнице на второй этаж. Находящийся всё это время в вызванном действиями и словами господина ступоре Изуку дрожит, по-прежнему сидя на полу, и только после обретения уверенности в том, что зверь окончательно скрылся наверху, рассеянно озирается по сторонам, совершенно не зная, куда себя деть. Приказ был до невозможного лаконичен и доходчив, но непредсказуемое поведение хозяина порождает откровенное замешательство помимо очевидного страха. Когда к нему приходит осознание, что он может свободно двигаться, почему-то первым делом ему хочется утолить своё любопытство: он украдкой обнюхивает свою одежду в районе рук и плеч, но ничего, кроме запаха чистых тканей, не улавливает, из-за чего не сформировавшихся в полноценные вопросы мыслей становится только больше. Медленно и с опаской, но он всё же поднимается с колен и чуть отряхивает полы одежд от едва ли существующей в помещении пыли, попутно затуманенным сознанием возвращаясь к моменту, когда его оттолкнули от себя, проигрывая момент в голове снова и снова в попытках воссоздать детали, на которые не смог тогда обратить внимание. Изуку не может перестать думать об этом даже тогда, когда едва справляется своими силами с огромной дверью на входе и понуро бредёт в сторону своего крыла, не особо беспокоясь об отсутствии сопровождения — как-никак, ему отдал приказ сам господин. Может, от скуки однообразных дней в поместье, а может, от страха однажды допустить в своих действиях ошибку, которая будет стоить ему всего, но ему хочется понять ход мыслей хозяина, словно бы это загадка, головоломка, созданная с целью однажды раскрыть свои секреты. Но вот наконец разум успокаивается, стоит омеге остановиться перед фасадом выделенного ему дома и вздохнуть с оттенком, напоминающим… отчаяние. Всё чаще в своих раздумиях он наталкивается на простую, но болезненную мысль. Едва ли игрушка, бывшая когда-то совсем юным человеком, сможет взглянуть на мир глазами зверя.