Охота на хищника

Когда Изуку вошёл, в доме было душно настолько, что он дал себе вольность открыть больше окон, чтобы проветрить помещения. Теперь же, повинуясь воле господина, он стоит в своей комнате и меняет наряд. Ему вспоминаются слова Шинсо о том, что сегодня к хозяину нанесут визит гости, так что он боязливо перебирает свои варианты одежд в попытках понять, существует ли у них разделение на повседневные и парадные, потому что уверен — если господин останется недоволен хоть чем-то, касающимся омеги, не сносить ему головы… Которая отчего-то начинает болезненно гудеть. Вернувшись в реальность из своих тяжких размышлений по поводу облачения, Изуку почти сразу понимает, что никакое количество распахнутых окон не исправляет ситуацию в доме, воздуха становится как будто меньше и меньше с каждой минутой. Кривя лицом от странного кисловатого привкуса на языке, он наспех останавливает свой выбор на более-менее нарядном, на его скромный взгляд, комплекте, как можно скорее переодевается в уже привычное белое и чуть ли не выпрыгивает из спальни. Он бы не задержался в доме ни на одну лишнюю секунду дольше, если бы его не застал врасплох вид подпирающего собой стену напротив безмолвного охранника. Едва не потеряв самообладание и не вскрикнув от испуга, юноша подпрыгивает на месте, не успев пройти и шага дальше порога. Сердце больно ударяется о грудную клетку, и омеге приходится на несколько секунд задержаться в попытке отдышаться, прильнув к дверному косяку, на что охранник, кажется, лишь подёргивает правой бровью. Никогда прежде он не появлялся на втором этаже, и всё же это не кажется Изуку чем-то странным, скорее просто… чересчур неожиданным. Он до сих пор не знает установленных в поместье правил, тем более правил работы охраны, да и вряд ли когда-нибудь узнает, не его это ума дело… Так что придя в себя после короткой заминки и успокоив ритм сердца, он быстро проносится мимо, зачем-то не глядя промямлив господину: — Извините… Удаляясь, он всё же вслушивается в звуки позади себя, но охранник так ничего и не говорит в ответ, и путь на свежий воздух оказывается свободен. Изуку и не подумал бы, что можно ощущать воздух… вкусным. В нём, кажется, проснулся невиданный голод до свежести, который теперь можно с блаженством утолить, укромно расположившись на полюбившейся ему беседке у дома. Раскачивающиеся от лёгкого ветра ветви оглаживают его лицо своими тенями, будто прикосновения прохладных ладоней. По довольно быстро сформировавшейся привычке юноша оставляет реальность на втором плане, погружаясь в свои мысли и тем самым немного, но абстрагируясь, и вновь его манят к себе воспоминания прошедшей этим утром встречи с хозяином. Кажется, ему было велено только удалиться, если выражаться мягко, и сменить одежду… Значит ли это, что ему следует только ожидать появления Шинсо, который по обыкновению проводит его куда бы то ни было? Или, может, удача улыбнулась ему, и его больше не желают видеть на приёме гостей господина? К сожалению, больше у Изуку не было никаких средств связи, даже время он может определять только по интуиции и часам в доме, так что ответ ему способно дать в такой ситуации только это самое время. Иногда ему становится отчётливо понятно, что он здесь не более чем в роли диковинного зверька, на которого приходят взглянуть только ради чувства самоутверждения собственного статуса и авторитета. Для него было бы непозволительной роскошью почувствовать хоть чью-то озабоченность его одиночеством и скукой… Хотя, пожалуй, в его положении задумываться о своём одиночестве и уж тем более скуке — уже само по себе непозволительная роскошь. У игрушек не может быть чувств. Игрушки должны быть использованы… И это навевает ворох ненужных вопросов. Взять то же самое крыло, в котором его поселили. Шинсо обмолвился, что в нём никто не жил и его отреставрировали… Но когда-то давно кто-то точно жил. Пользовался его удобствами, рассматривал картины, читал книги в библиотеке — всё это не могло взяться из воздуха, уж тем более ради никчёмной игрушки. Иметь личную библиотеку во времена, когда книги со строго ограниченными тиражами по сути схожи со слитками золота, — настоящий показатель состоятельности её владельца. И проводя свободное время за чтением, Изуку, бывало, ловил себя на отголоске воспоминания, как когда-то в своей прошлой жизни читал так же в окружении множества стеллажей. Даже самый захудалый городок имел при себе хотя бы одну городскую библиотеку общего пользования. Господа, казалось, не стремились ограждать людей от знаний и культурного просвещения — напротив, выдвигая законы, шли на уступки альтернативами. И всё же невооружённым взглядом было видно высокомерие в способах контролировать. Его внимание привлекает шорох со стороны тропинок, и нехотя Изуку разлепляет глаза, тут же щурясь от яркого солнца, что не мешает ему сразу признать в подошедшем человеке Шинсо. Тот неспешно идёт на сближение, выглядит при этом он вполне… обычно, если так уже можно охарактеризовать его извечное уставшее раздражение на лице. — Не подходит тебе такой умиротворённый вид, но за старания ставлю пять баллов, — беззлобно подшучивает над ним мужчина, приблизившись к столику, за которым расположился омега, — Думается мне, ты ожидал меня. Изуку в несколько коротких кивков соглашается, побоявшись выдать своим голосом резко подскочившее в нём беспокойство. Стоит только мысленно задаться вопросом, что его может ждать на приёме, как в памяти тут же вспыхивают слова Шинсо о том, что на его помощь рассчитывать никак не выйдет. Шинсо наверняка такой же заложник системы, как и сам Изуку, только с немного увеличенным набором прав. Когда они постепенно отходят от беседки, юноша по случайности бросает взгляд на входную дверь своего крыла и в одно мгновение принимает импульсивное решение хотя бы попытаться попросить Шинсо о помощи, чтобы разобраться с происходящим в стенах этого дома. В два широких шага быстро поравнявшись с мужчиной, Изуку привлекает его внимание. — Шинсо, прошу прощения! — чуть громче, чем хотелось бы, произносит он, на что бета тут же оборачивается, сбавив шаг, и смотрит на него вопросительно, — Я не стал бы тратить твоё время зря, но прошу, если возможно и ты не спешишь, удели лишь одну минуту… Мужчина окончательно останавливается и незамедлительно закатывает глаза так сильно, чтобы не оставалось сомнений, что омега увидел эту реакцию. По-деловому скрестив руки на груди, с нахмуренными бровями он ворчит: — Ты можешь, ради всего святого, прекратить эти ужимки? Ты на это введение уже потратил минуту, и я её благородно уделил, на этом просьба окончена? — не успевает юноша даже протестующе вскинуть руки, не говоря уже о каких-то словах, как Шинсо тут же заставляет его перейти к сути вопросом, — Что случилось? — Я…! Ох, — Изуку даже не заметил, как у него подскочил пульс, — Прошу, просто загляни в дом… Мне кажется, с ним что-то не так. Тот не прекращает хмурить брови, точно не понимает смысла просьбы омеги, как будто в ней может скрываться подвох, и всё же разворачивается на пятках и следует ко входу, несмотря на читаемые на лице сомнения. Изуку же несмело семенит прямо за ним и даже чуть заглядывает ему за плечо, когда двери открываются и они проходят в дом на пару шагов. От мужчины веет лёгкой озадаченностью, когда он бездумно смотрит то в одну, то в другую сторону коридора, и сердце Изуку замирает от нарастающего беспокойства — стоит ему всего на несколько секунд снова оказаться в холле, как на плечи начинает потихоньку наваливаться тяжесть, такая же медленно, но уверенно сдавливает лёгкие, сбивая дыхание, но по реакции Шинсо совершенно ясно, что ничего и отдалённо похожего тот не испытывает… Или же делает вид, что не испытывает?.. Борясь с противоречивыми мыслями, омега не решается нарушать затягивающееся молчание, и вскоре мужчина делает это сам: — Ну и… Что же с ним не так? — его озадаченный взгляд перестаёт блуждать по помещению, через плечо он косится на юношу, что застыл статуей в очевидной растерянности. — Я… не совсем понимаю… Ты правда ничего не чувствуешь? — неловкость и чувство неправильности от открытого диалога с Шинсо не могут составить конкуренцию его замешательству ситуацией, да и тот, кажется, нисколько не разделяет с ним эти негативные чувства. — Разве что сквозняк от того, что ты все окна пооткрывал, — он говорит с усмешкой, не несущей в себе ни намёка на веселье, как вдруг вздрагивает, словно опомнившись, и бросает быстрый взгляд на наручные часы, — Боюсь, малой, нам следует торопиться, если не хотим навлечь на себя беду. Что бы здесь ни было не так, я разберусь с этим вечером, идёт? Изуку без лишних раздумий кивает, хотя Шинсо и не ждёт его ответа — тут же обходит его замершую фигуру и устремляется на выход, по обыкновению придерживая дверь для омеги, и тот не медля выныривает из дома, готовый следовать за мужчиной хоть на собственную казнь. Ему сложно не заметить задумчивый взгляд, которым бета одаривает его, когда он проходит мимо на выходе, и взгляд этот, стоит им выйти на тропинку и поравняться, формируется в сухую констатацию: — Ты переоделся. Отчего-то Изуку не был готов к тому, что Шинсо станет обращать внимание на его внешний вид. Возможно, дело в том, что он сам не хотел бы обращать на это внимание, никогда не задумываться о том, сколь унизительно, должно быть, выглядит, поэтому от слов мужчины веснушчатые щёки окрашиваются в пристыженный румянец, а сам юноша неловко кивает. — Хозяин велел. Бета ничего на это не отвечает, ещё пару мгновений бродит пустым взглядом по своему подопечному и ставит точку в этом исчерпывающем разговоре, когда отворачивается от него и принимается вышагивать дальше по тропе, мыслями будучи явно где-то не здесь. Изуку не смеет его больше тревожить, ему остаётся только через силу плестись рядом и с каждым пройденным шагом всё более нервно сминать ткани своих одежд. Как бы он ни пытался запретить себе думать о том, для чего он понадобился этим вечером в доме господина, ему никак не удаётся победить ту часть себя, что так отчаянно жаждет избавиться от мук неизвестности и начать заранее подготавливать варианты действий, способных… сохранить ему жизнь. Скоро ли наступит тот день, когда Изуку умрёт в последний раз? Лишь один чёткий вопрос юноша позволяет себе прокручивать в голове снова и снова, когда поднимает глаза к поместью, до которого остаются считаные метры. Прямо над его крышей зловеще тянется серое полотно туч, перетекающее в густое, наполненное мраком грозовое облако, и от одного вида надвигающейся непогоды возникает даже не желание — потребность спрятаться где-то глубоко в доме, в сухом, окутывающем покоем тепле. Когда Шинсо с усердием толкает входную дверь и позволяет им войти, Изуку не может поверить своим глазам. Утром здесь царил полумрак, холл скрывал своё истинное величие в тенях, лишь приоткрывая завесу, теперь же благодаря пасмурной погоде тёплое освещение богатой люстры позволяет дому купаться в золоте, блистать ослепительными переливами на рамах картин, на отполированном полу, вазах и зеркалах. Если бы он не был собой… если бы он был самым обычным гостем, его бы наверняка настигло ощущение, что он чудесным образом нашёл дверь, ведущую в сказку о принцах и принцессах, пышных балах и проклятьях злых ведьм. Безукоризненная красота — его золотая клетка. Он может смотреть на этот чужой и всё же столь завораживающий мир, но не способен с ним полноценно соприкоснуться, быть внутри этой грандиозности, в то время как иные принимают это за должное… Может, то и есть проклятье старой колдуньи? — Ты знаешь правила и этикет? — мужчина привлекает к себе его внимание, заставляя обернуться. Изуку не уверен, что ему следует ответить, в его голове нет чёткого разделения на то, что в каких случаях дóлжно делать или, напротив, не делать, но там совершенно точно есть словно из ниоткуда появившийся набор знаний, дающий о себе знать тогда, когда уже пора действовать. Его тело каким-то образом отпечатало в своей памяти то, как правильно опускаться на колени перед хозяином, в какой интонации отвечать на вопросы господ, как далеко или близко к ним находиться, но это нельзя назвать организованным списком, а скорее выструганными рефлексами, о которых и не задумываешься, пока они не проявят себя. — Кажется, освежить в памяти не повредит, — честно признаётся омега совсем тихо. — Кхм… — Шинсо едва заметно вздыхает вдобавок, приобретая раздражённый вид, — Ты не делаешь ничего, пока тебе не будет велено, ничего не говоришь и никуда не уходишь. Перед гостями господина делаешь глубокий поклон и ни в коем случае не смотришь в глаза, даже голову не поднимаешь. И что бы ни предстояло терпеть, морально или физически… терпи. После заключительной фразы выдох у Изуку выходит рваным. До этого момента все беспокойные мысли существовали лишь в границах сознания юноши и могли легко раствориться, как капля краски в воде, а теперь благодаря словам Шинсо они обрели физическую оболочку и смогли забраться ему под кожу, червями и жуками щекоча изнутри. Ему остаётся только надеяться, что нарастающая тревога не отражается на нём внешне, когда он лишь послушно кивает на наставления Шинсо. Он не собирался ничего говорить, но ему бы и не позволило этого отдающее эхом звонкое стучание ботинок на втором этаже. Господин является им неожиданно, несмотря на громкие шаги. Изуку, обернувшись к лестницам, успевает заметить только его полное отсутствие интереса к нахождению своих подчинённых в холле и то, как лёгкими движениями господин застёгивает запонки на рукавах костюма. Стоит хозяину сделать первый шаг на ступеньки, омега, лишь отчего-то вздрогнув, бесшумно падает на колени. Разом все его возможные мысли улетучиваются, их безвозвратно вытесняет что-то похожее на инстинкт, заключающийся в преклонении перед могущественным существом. Неспешно его хозяин спускается на первый этаж, не произнося ни слова, натягивая молчание в тонкую струну, готовую в любой момент лопнуть, как только напряжение накалится хоть немногим больше, и в момент, когда саспенс тишины должен был достигнуть своего апогея, его обрывают возникшей как по велению безмолвного заклинания мелодией тихих, спокойных клавиш фортепиано. — Господин, — полным почтения голосом приветствует зверя Шинсо, не забыв добавить поклон, пока тот, уже спустившись на первый этаж, широкими шагами приближается к ним. — Знал ли ты, что композитор Ференц Лист был господином? — по холлу расплывается вибрациями бодрый и в то же время томный бас хозяина, заинтересованного наверняка не столько в ответе беты, сколько в его реакции на озвученный факт, вот только её мужчина едва ли выдаёт. — Прошу простить мою необразованность, господин, — даёт он короткий и вполне исчерпывающий ответ. Был ли то страх перед господином, желание держать как можно большую дистанцию или же нечто более скрытое от глаз? Зверь останавливается пред ними и скучающе, с намёком на презрение хмыкает — вероятно, Шинсо подпортил ему настроение своей сухой репликой. Оставаясь на коленях перед своим хозяином, Изуку может видеть только часть его брюк и начищенные до безупречного блеска ботинки, и даже так на мгновение в нём успевает зародиться тёплая радость от того, что хищник не обращает на него внимание и не собирается нападать. Но это мгновение проходит, и уже в следующую секунду его грубо, хоть и едва ли резко поднимают с пола за ворот белого облачения. Скорее рефлекторно, чем по собственному желанию Изуку, не на шутку перепугавшись, поднимает глаза и тут же устремляет их обратно в пол, стоило обжечься взглядом о вскипевшую кровь в глазах напротив. — Кажется, я велел сменить эти тряпки, — слышится так, будто это не человеческий голос, а раскаты грома звучат почти у самого уха омеги, не злобные и даже не громкие, но властные настолько, что хочется закрыть уши, чтобы хоть как-то спрятаться, — Такой простой приказ тебе не по уму, оленёнок? Шинсо нервно сглатывает. Что бы он ни говорил, наблюдать за подобным отношением к человеку ему тяжело так же, как и представить, что в этот момент испытывает Изуку от такого давления, а сам маленький человек тем временем даёт бой не на жизнь, а на смерть цепко сковавшему его страху. И, к своему же собственному счастью, справляется очень быстро. — Мой хозяин… — он произносит почти шёпотом и делает короткую паузу лишь чтобы убедиться, станут ли его вообще выслушивать, и ответом ему служит молчание, — Я выполнил Ваш приказ незамедлительно… Юноша даже не обращает внимания на то, как его ноги свободно висят в воздухе, не давая и малейшего чувства опоры, как и на то, что его воротник впивается в шею, мешая полноценно дышать. В данную секунду ему только жизненно важно унять гнев хозяина, уверить его в том, что он ни за что не пошёл бы против его воли. Уверить его в своей преданности… — Шинсо! — когда господин прикрикивает в сторону беты, его рука вздрагивает, заставляя подвешенного Изуку качнуться, словно он не более чем тряпичная кукла, — Почему от всей его одежды исходит эта вонь? Изуку не может удержаться — искоса переводит совершенно ошарашенный взгляд на Шинсо и успевает заметить на нём схожее крайнее удивление вопросу. Тот робко, даже опасливо делает шаг к омеге и глубоко втягивает носом воздух, но выражение его лица остаётся неизменным. Видно, как он колеблется, подбирая слова или вовсе решая, стоит ли вообще давать свой комментарий. — Господин, прошу меня простить, но… я не понимаю, о чём Вы. Я ничего не чувствую. Только он произносит эти слова, как в атмосфере вокруг резко что-то меняется, и возникшая тишина позволяет поймать слухом первое тихое ворчание грозовых туч снаружи. Изуку не посмел бы взглянуть на своего хозяина, но в нём крепко поселяется ощущение того, что на лице всё так же удерживающего его зверя в этот момент отражается нехорошее, злое осознание. Его ставят обратно на пол, и омега от неожиданности чуть не падает, словно ноги не держали его вечность. — Разбираться с этим сейчас нет времени, — твёрдо заключает господин и напоследок железным голосом добавляет, — Не приближайся к гостям. Не увидев, но чётко почувствовав, что это было адресовано ему, омега несколько раз кивает, хотя на него уже и не смотрят — стремительным шагом его хозяин покидает дом, и Шинсо без каких-либо подсказок следует за ним, перед этим бросив юноше учтивое: — Присядь вон на тот диван, нигде не броди. Изуку оборачивается в ту сторону, куда указал мужчина, и за спиной уже спустя секунду хлопает дверь, давая понять, что на непродолжительное время омега здесь остаётся один. Длинный диван располагается точно между двух лестниц, и ему становится даже удивительно от того, что он не заметил его прежде, хоть и времени на осмотр помещения у него было едва ли достаточно до этой минуты. Подойдя ближе, Изуку понимает, что ненавязчивая мелодия, похожая на медленное течение воды, воспроизводится наверняка современным виниловым проигрывателем, но внешне сделанным под старинный граммофон с большим поблескивающим рупором. Он стоит на специальной подставке-тумбочке совсем рядом с диваном, так что юноша, проходя мимо и присаживаясь на мягкую ткань, какое-то время может занять своё внимание разглядыванием диковинного украшения интерьера. Музыка успокаивает, в сочетании с местным убранством погружает в иллюзию другого мира… или скорее другой эпохи. Можно представить, как в следующую секунду из смежных комнат выплывут стройные ряды вальсирующих пар, и в поместье начнётся пышный бал с льющимися музыкой, смехом, шампанским. И за всем этим Изуку может только наблюдать со стороны с крепко зажмуренными глазами, чтобы хрупкое видение не разбилось о реальность. Ему не следовало бы об этом думать, но как же хочется узнать, хотя бы на мгновение и лишь в своём воображении примерить на себя такую жизнь, почувствовать себя её частью, а не сторонним невольным наблюдателем. Ему бы хотелось верить в перерождение души, потому что будь оно реально, ему оставалось бы перетерпеть каких-то лет тридцать в этой жизни перед следующей, если смерть не возжелает настигнуть его раньше рукой господина. С приходом господ к власти продолжительность жизни людей стала постепенно сокращаться, и теперь уже никто и не думает грезить о спокойной старости в окружении внуков — редкой удачей для желающих прожить как можно дольше людей оказывается добраться лет так до шестидесяти. В это же время создания господской крови только крепли, а их процессы старения поражали любое воображение — вековой возраст едва ли считается половиной их жизненного пути. Вскоре стало очевидно, что господа превосходят людей во всём, а потому их страшно боялись… боятся по сей день. Как показало время, страх этот был полностью оправдан. И в то же время этот самый страх сподвиг человечество на фатальную ошибку, обрекшую его на вымирание. Внезапный громкий скрип входной двери заставляет глубоко задумавшегося Изуку всего дёрнуться на месте от испуга, чудом и невероятным самоконтролем не издав ни звука. К счастью для него, прибывшие слишком увлечены своей беседой на повышенных тонах, чтобы заметить его совсем мелкую в сравнении с ними фигуру вдали. Юноша не может ничего поделать с тем, что теряется от вида двух незнакомых статных господ, почти столь же высоких, как и его хозяин, и столь же официально одетых. Трое зверей переговариваются у входа, пока снимают верхнюю одежду, и Изуку замечает в их интонациях веселье так же быстро, как и заполняющую дом терпкую, плотную и будто бы бархатную ауру. — Не задумывался ли ты на гору Фудзи перебраться, а, Бакуго? И виды красивые, и добираться едва ли сложнее было б до тебя! — последующий смех господина, обладателя роскошной медной гривы, похож на перекаты волн над глубоким озером. Богатый смех. — Ты бы не подавал ему идеи, Эйджи, иначе наступит день, когда он перестанет дорожить резиденцией и заберётся в такие потёмки, что даже тебе его будет не достать. Второй гость оказывается немногим ниже первого, и если бы не его узкие плечи и отсутствие широкой волевой груди, Изуку не признал бы в этом блондине омегу. Из-за большого расстояния между ними ему не разглядеть лица господина, но его звонкий голос рисует представление о мягких, даже добрых чертах. — Признаться честно, меня пугает ваша способность нисколько не измениться за два десятка лет. По интонации хозяина можно было бы подумать, что он не рад прибывшим гостям и даже испытывает раздражение от их присутствия, но сами гости хохочут с его слов так, что нет сомнений — для них это совершенно привычно. Наконец они заканчивают с верхней одеждой, и господин-омега приподнимает голову, заинтересованно вслушиваясь. — А это не господин Лист ли играет? Боги, я так люблю его ноктюрны… Ох. Скорее всего, он только искал источник музыки, но вместе с этим внезапно наступает момент, когда присутствие в комнате игрушки перестаёт быть незамеченным. Стоит только трём парам глаз зверей обратиться на него, как Изуку моментально вспоминает, что он не только смотрит за разворачивающейся сценой, но и сам находится в ней, вскакивает с места и склоняется в почтительном поклоне. И уже в следующую секунду раздаётся быстрое цоканье каблуков ботинок, направляющееся точно к нему. — Такой маленький… Его звонкий голос становится ещё тоньше, превращаясь в восторженное щебетание, из-за чего Изуку начинает ощущать себя не иначе как котёнком, преподнесённым в качестве подарка ребёнку. Господин останавливается в паре шагов, почему-то не пожелав подходить вплотную, и спрятавшему свой взгляд в собственных ногах человеку только краем глаза заметны его топтания на месте, точно он сдерживает свой порыв рассмотреть игрушку с разных сторон. Второй неизвестный господин, оставшись незаинтересованным слугой знакомого, так и стоит поодаль вместе с хозяином, и с его стороны доносится тихое посмеивание. Господин-омега быстрым шагом возвращается к тому, с кем прибыл, проговаривает тихо, но Изуку всё равно способен расслышать: — Эйджи… Ежели вдруг ты ещё не определился с подарком на мой день рождения… — незавершённая фраза отражает в себе намёк, отчего красногривый господин посмеивается чуть громче, — Хочу такого, кто ладен с игрой на скрипке! — Боюсь, душа моя, в этом году аукцион уже прошёл, — слыша нежность в тихом низком голосе, Изуку не может поверить, что то речь зверя. Незнакомцы приходятся друг другу супругами, не иначе. — Ох, и всё же я верю, что вы найдёте удовлетворительное решение, господин Киришима, — томно, с хитростью подытожив, радостный омега возвращается к незаметно внимающему их разговорам юноше, на этот раз подойдя совсем близко и смело протянув руку к его дрожащему плечу, — Господин Бакуго, позволите? Не имея ни малейшего представления о намерениях этого зверя, Изуку душит в зародыше стремление опасливо отскочить в сторону от него. Терпеть. Что бы ни было, его главная задача — не гневать сильнейших мира сего, и тогда, возможно, над ним сжалятся, проявят милосердие за покорность. Пусть одна только эта мысль укрепится в его голове, пусть чистый разум не бунтует от нежелания принимать подобные правила. Странная свежесть окутывает Изуку, точно обнимает со всех сторон, когда молодой господин оказывается совсем рядом. Люди способны определять вторичный пол на нюх, хотя что обоняние, что чёткость запахов у них неважные, но что же до господ… Едва ли Изуку может обозвать это запахом, потому что это самая настоящая звериная аура. Невероятно сильная, несмотря на то, что омежья, она склоняет такого же омегу, пусть и человека, к доверию. Чувствуют ли нечто похожее сбивающиеся в прайд львицы? — Разумеется, — низкий тон хозяина прокатывается по холлу, когда тот неспешным шагом следует куда-то со своим компаньоном, — Делай что хочешь. — А где же милая Нанами? — пока вмиг цепко ухваченный за плечо Изуку послушно плетётся следом за отчего-то заинтересованным в нём господином, к хозяину обращается второй его гость. — Ещё немного, и я начну всерьёз подозревать, что навещаешь ты на самом деле её, а не меня. Владелец поместья ведёт гостей куда-то прочь из холла, они же вокруг совсем не осматриваются, точно бывали здесь множество раз и знают каждую комнату и каждый поворот. Изуку же, не имевший шанса пройти куда-либо дальше входа, украдкой поглядывает на окружившее его величие. Небольшой коридор, через который они все стройно, неспешно проходят, тянется вдоль высоких окон первого этажа и при хорошей погоде наверняка ярко освещается светом солнца, но сейчас тучи так жадно спрятали за собой небосвод, что даже здесь используется искусственное освещение… Или не совсем искусственное — присмотревшись, Изуку замечает за стёклами настенных ламп живой огонь свеч. Пока двое альф, идущих на пару шагов впереди, тихо переговариваются о своём, с предельной осторожностью Изуку бросает прерывистые взгляды на тянущего его за собой господина-омегу, первым делом замечая, что короткие прядки его светлых волос заправлены за заострённые уши. Такое явное отличие от привычной человеческой анатомии могло бы напугать или, по крайней мере, вызвать дискомфорт, но в данном случае привносит каплю спокойствия. Изуку, ясное дело, и так знает, что они не люди, а подобные детали лишний раз чётко напоминают об этом. Не меньше интереса вызывает и наряд зверя — брючный костюм точно по фигуре, отличающийся некоторыми деталями от одежд альф. Самым заметным отличием в нём, пожалуй, является пиджак, который на первый взгляд кажется распахнутым сверху и приспущенным, но после второго взгляда становится видно, что это действительно такой фасон, открывающий верх плеч и ключицы, одетые в молочного цвета шёлковую рубашку. Плетясь чуть позади, не сразу юноша замечает шифоновые складки жабо на груди господина. Отголосок воспоминания нагоняет его, позволяет припомнить обрывки с уроков истории, освещавших положенное господами начало викторианской эпохи. Людям был дан запрет на быстротечную моду, и всё же раз в несколько десятилетий она у них видоизменялась, в то время как господское общество все эти столетия во многом было предано тенденциям девятнадцатого века. Хотя бы это они не навязывали людям, словно таким образом желали выделяться на их фоне. За одной из неприметных дверей дальше по коридору оказывается что-то похожее на небольшую гостиную, обставленную мебелью с мягкой на вид обивкой тёмных оттенков. Вдоль противоположной стены тянется панорамное окно с дверью, ведущей на задний двор, в углу укромно расставлены две оттоманки с кружевным торшером между ними, а по центру стоит круглый чайный столик с ожидающими гостей немногочисленными стульями. Как из ниоткуда помимо них в комнате возникает служанка, и только пройдя чуть дальше в комнату, Изуку понимает, что помещение является сквозным, с отдельной едва заметной дверью для прислуги. Такие наверняка присутствуют во многих комнатах особняка, что не позволяет рабочим поместья мешаться под ногами проводящих здесь свой досуг господ. — Подайте чай, — хозяин отмахивается от служанки, и та, кивнув, мигом скрывается с глаз. Он и его друг, господин Киришима, присаживаются за столик, продолжая обсуждать что-то, что едва возможно разобрать, пока второй с довольным интересом поглядывает на двух омег. — Присаживайся, ну же, — молодой господин без тени стеснения грациозным движением запрыгивает на оттоманку и затаскивает Изуку на соседнюю, — Расскажи мне что-нибудь, маленький человек. Изуку прямо-таки леденеет, растерянный такой… просьбой? Приказом? Что он вообще способен рассказать образованному, интеллигентному существу возрастом наверняка старше него? А если не сможет вымолвить и слова сейчас, как больно ему будет? Фальшь ли его добродушная задорная улыбка, которую юноша замечает краем глаза? Ему бы не хотелось этого, кажется, больше всего на свете — вокруг и так слишком много обманчивости, вынуждающей вечно держать ухо востро. — Господин, — выпрямив спину от напряжения, он дополняет вежливость поклоном головы и превозмогает себя, чтобы совсем не мямлить под нос заплетающимся языком, — Вы желаете услышать что-то конкретное? — Дай-ка подумать… Прежде мне не доводилось общаться ни с людьми, ни с игрушками, мне любопытно многое, — господин старается не говорить во весь голос, быстро проговаривая слова, и Изуку чувствует, что ему действительно хочется поговорить, причём именно что с ним, без привлечения альф, — Что ты умеешь? Может, танцуешь красиво? Лёд страха в теле омеги начинает причинять почти что физическую боль, покрывает инеем лёгкие, отчего перехватывает дыхание. Он же не умеет ничего. По крайней мере, совсем не помнит, умел ли что-то тогда, когда был обычным человеком, и в течение всего нахождения здесь его душа не тосковала ни по какому делу, дарующему успокоение и внутреннюю гармонию. Было чтение, но что с того? Не говорить же ему, что он умеет читать, сейчас уже далеко не те времена, когда таким навыком обычный человек способен удивить вельмож. Забывшись, Изуку в задумчивости тянется взглядом куда-то вверх и тут же проглатывает испуганный вздох, когда на одной из стен натыкается на гордый трофей в виде оленьей головы, увенчанной мощными рогами. Вот для чего он пригоден хозяину… Снова опуская глаза к своим коленям, юноша намеренно на краткое мгновение задерживается на владельце ключей к его цепям. Зверь, следящий за разливающей по фарфоровой посуде чай служанкой, кажется расслабленным и совсем не заинтересованным в своей игрушке, но слишком велика вероятность, что это лишь вопрос времени, когда ситуация изменится. Изуку успел заметить, что его господин уделяет почти всё время рабочим делам, оттого его чаще всего было не видать на территории поместья, и это зудящее ожидание чего-то пагубного для юноши изводило почти так же сильно, как пробирающий до костей страх от побега в самый первый день… Просто поразительно, как теперь они преспокойно делят одну укромную гостиную, предназначенную для неформальных встреч в кругу близких знакомых, и ничто не выдаёт в них роли, выходящие на первый план в иных обстоятельствах. Грозящееся вот-вот затянуться молчание вынуждает сказать хоть что-то, переступив через боязнь последствий: — Боюсь, мой ответ разочарует Вас, господин… — насколько возможно, Изуку опускает голову ещё ниже, создавая пристыженный вид. Омега озадаченно молчит поначалу, его пытливый цепкий взгляд открыто разгуливает по игрушке, как будто этим выискивает невербальные ответы на свой вопрос, и придирчиво хмыкает. — И что же, ни петь, ни танцевать, ни играть на инструментах ты не умеешь, так чем же ты способен услужить? — его замешательство, сплетённое с любопытством, звучит так искренне, что даже сбивает с толку — есть в этом какая-то аристократическая избалованность, чётко отделяющая тех, кто должен служить, — Должно же быть что-то особенное в тебе, раз на тебя сотню миллионов йен не пожалели. Он не видит, как в мигом возникшей тишине на него напряжённо оборачивается господин Бакуго, одёрнутый его словами, а вот у Изуку, заметившего эту картину, от вспыхнувшего на долю секунды ужаса заплясали мутные пятна перед глазами. Услышанное будто и вовсе пролетело мимо него, но всё-таки оставило на душе росчерк, так и говорящий, что вскоре напомнит о себе. Прямо здесь и сейчас куда важнее совсем иное — его хозяин смотрит разгневанно не на него, а на другого господина, и Изуку невдомёк, но причину тому отдалённо знает один лишь его друг, который уже чуть подаётся вперёд и заводит разговор громче прежнего. — А помнишь ли, Бакуго, как ты порывался поспорить со мной, что я и хромой утки не подстрелю? — его заводной тон привлекает внимание хозяина, наверняка осознающего попытку отвлечь и принимающего её. — Ещё бы… Сам себя подстрелишь скорее, — без особой радости хмыкнув, господин поднимается с места и машет служанке, — Принесите ружьё, какое начищено, на задний двор. Тут же ударившее точно в спину предчувствие опасности вызывает мелкую дрожь в теле Изуку. Теперь уже никто не обращает на него внимание, так что он, весь подобравшись, становится смелее в своём наблюдении, исподлобья следя за действиями зверей, о чём довольно быстро жалеет — когда очередь доходит до красноволосого господина, что-то в нём отчаянно кричит бежать куда подальше при виде якобы смешливого оскала с крупными животными клыками. Тот обращается к господину-омеге: — Душа моя, прогуляемся? Изуку не может ничего с собой поделать — вздрагивает всем телом, когда отвлечённый от него омега вскакивает с места, чтобы присоединиться к альфам. Те уже раскрывают двери наружу, готовые придержать их ему. — Вы что, совсем не слышали гром? В прогулках под дождём мало приятного, знаете ли, — звонко возникает он, пока проходит мимо них на задний двор. — Господин Денки, я от Вашего муженька всякого наслушался, но сомневаюсь, что Вы всё-таки сахарный, — незамедлительно парирует шуткой хозяин ему в спину, что вызывает у второго альфы раскатистый грудной смех. Задержавшись последним, владелец поместья оборачивается к своей оставшейся без дела игрушке, обводит юношу внимательным, чересчур серьёзным взглядом и, наконец, перестаёт испытывать его своим угрожающим молчанием, отдав короткий приказ перед уходом. — Свободен, пойди к себе. Когда зверь плотно захлопывает за собой двери, спасая интерьер от возможного дождя, ещё какое-то время Изуку не позволяет себе полностью расслабиться, будто вот-вот ему придётся вновь бороться за свою жизнь. И вновь проиграть. Только отдалённый вид того, как его хозяин методично заправляет магазин поданного прислугой ружья, сбрасывает с него тиски онемения и вселяет в него кусающее за пятки чувство, что лучше бы ему поторопиться. Кто бы знал, насколько переменчивы намерения этого зверя и что может произойти, переменись они тогда, когда Изуку будет где-то в поле его зрения. Подбирая полы белых тканей, чтобы не запнуться, опасливо оборачиваясь на быстром шаге, в таком темпе омега уже вскоре оказывается ровно пред дверьми злосчастного дома. По ощущениям сейчас примерно ранний вечер, а плотные тучи так и не соизволили разбежаться, что окрашивает округу в зловещий тёмно-серый. Взгляд вдаль, куда-то в сторону леса, пугает пуще прежнего — там и подавно не видно ни зги. Холодный ветер хищными порывами толкает с места, забирается под тонкую одежду и прошивает дрожью, и только теперь Изуку в полной мере осознаёт свой страх перед этим домом, когда не бежит сию же минуту внутрь, подальше от вероятности окоченеть на улице. Обняв себя за плечи, он топчется из стороны в сторону, охваченный разного рода мыслями, способными отвлечь от холода. Неужели такой же холод не способен побеспокоить созданий господской крови, раз те спокойно отправились в лес? Сто миллионов… И вправду, что такого особенного можно было купить в Изуку за такие деньги? Он же самый обычный… Клыки, уши, глаза: какие ещё отличительные черты могут быть у господ? Бывают ли ещё более пугающие, чем, без преувеличений, пасть этого господина… Киришимы, кажется? А ещё… он никогда не слышал ни о какой Нанами. Оглушительный выстрел где-то совсем близко к кромке леса посылает кучку птиц врассыпную в небо. — Ах! Знакомый звук, причинивший слишком много боли однажды, вырывает из груди слабый вскрик. Как травоядное, пасущееся на поляне, настороженно дёрнется головой в сторону нежданного шороха, так и Изуку с замиранием сердца неотрывно вглядывается в сплошное тёмное пятно вместо леса. Никакие убеждения в том, что на этот раз охота ведётся не на него, не способны побороть ту беззащитность, которой омегу пропитало с ног до головы всё подряд, начиная от тонкого облачения и заканчивая чёткой установкой в его голове о том, что он не может причинить вред своему хозяину. С самого начала у него отняли возможность обороняться. Здравомыслие покидает юношу, когда три высокие фигуры, направляющиеся обратно к жилой территории, становятся различимы на фоне леса, и он всё-таки забегает внутрь, не позаботившись даже о том, чтобы придержать массивную дверь, так что та, закрывшись, хлопком сотрясает весь дом. Свет нигде не горит. Изуку не бродил по дому по ночам, ему всегда была ближе мнимая безопасность спальни, оттого сейчас вид хозяйничающего внутри мрака не на шутку тревожит. Расположение всех выключателей первого этажа ему никогда не было знакомо, и искать их прямо сейчас кажется ему делом бессмысленным — лестница же прямо впереди, а дальше всего один поворот налево до заветной двери в ту же спальню. Это ведь всего лишь темнота, сама по себе она не несёт опасности… Шаг — гулкое эхо делает с десяток таких же, всё тише и тише. Второй. Ещё несколько, уже более смелых, и в середине пути до лестницы Изуку замирает — его дыхание беспричинно останавливается само собой. Тут же вцепившаяся в глотку паника заставляет сознание начать утекать, и продолжая стоять вот так на месте, омега теряется во всём, что чувствует. Сделать вдох прямо сейчас жизненно необходимо, Изуку насильно глотает воздух, чему отчаянно препятствует сковавший страх. Почему ему так страшно?.. Незаметно ноги сделались совсем ватными, и теперь добраться до спальни кажется задачей непосильной. По телу расползается ядовитая, выкручивающая суставы слабость, сходу вызывающая тошноту своей тягучестью. Он же уже в доме, так что какая разница, если он позволит себе лечь прямо на полу… Невыносимо сильно хочется опуститься на колени, припасть к земле — кажется, будто это поможет справиться с ломотой в теле. Нет, так нельзя, господин уж точно не потерпит такого безобразного поведения, если узнает. А если первым узнает Шинсо, то перед ним будет жуть как неловко… Шинсо… Он обещал разобраться с происходящим в доме вечером, вот только, кажется, и сам не понимал, с чем именно нужно разбираться, упустил что-то прямо как в доме хозяина немногим позже. Но хозяин тогда точно что-то понял, и всё же промолчал. Мысли спутались в клубок, сплелись друг с другом и начали выдавать это за ничем не подкреплённые взаимосвязи, пока Изуку через самую настоящую ноющую боль ступает дальше, вскоре уже достигая первых ступеней лестницы. Каждый вкрадчивый, осторожный шаг выше и выше на секунду возвращает ему ясность ума, позволяет осмысливать происходящее дальше. Только сейчас юноша понимает, что изначально это был не страх — его придушила и пригвоздила к месту всё та же атмосфера дома, и это чувство смешалось с тут же нагнавшим страхом, маскировалось под него. Он мог бы вернуться на улицу в ожидании неясно чего, но холод наверняка остановит биение его сердца раньше здешнего загустевшего воздуха. Мог бы побежать на поиски Шинсо, который всегда казался готовым помочь по возможности, но где-то снаружи бродит хозяин с ружьём наперевес, отдавший чёткий приказ. Он видит в Изуку свою добычу, так что омега ни за что не подставил бы подобным образом сам себя, выскочив навстречу дулу заряженного оружия. На последней ступеньке его ноги всё-таки запинаются друг о друга, и Изуку падает на пол второго этажа. На секунду ему хочется усмехнуться с самого себя — убегая от зверя в лесу, он был куда более прытким на пороге смерти, достойно держался, пока не выжал из себя всю жизнь досуха. Почему же сейчас всё не так, и даже зная о том, что его укромный уголок безопасности совсем рядом, он не может собрать себя воедино ради одного-единственного рывка? Какая часть тела столь сильно подводит его? Омега оказывается грубо оторванным от пола сильными руками. Тело совсем не слушается, онемевшее и оторванное от спутанного разума, и только задушенный всхлип безотказно быстро слетает с губ. Размывшееся зрение не понимает, кто перед ним, кто так нагло хватает его, без зазрения совести касаясь всяких частей его тела. Спина больно ударяется плашмя о стену коридора, и наконец забитый густой болотной тиной вместо воздуха нос подсказывает — перед ним источник этой ужасной душной ауры. Всё это время Изуку был совершенно глуп и наивен. И как только он мог не заметить?.. Даже сквозь застлавшую глаза пелену он узнаёт этот пиджак, это суровое выражение лица и эти тёмные, совсем короткие волосы. Изуку никогда не был способен различать феромоны, как и превалирующее число людей — все они поголовно принимали подавители. Сейчас у омеги их нет, но остаточный эффект долгого применения сделал своё дело… В то время как этот альфа кружил рядом, наполнял дом своими феромонами и вожделенно ждал, когда Изуку на них откликнется… чтобы при столкновении с хозяином обставить всё так, словно затеял это сам омега. Ладони господина ужасающе большие, особенно для того, кто не испытывал на себе прежде такого рода касаний. Всё внутри него кипит, ищет выхода, но руки вялые настолько, что впору разреветься от собственного бессилия прямо здесь и сейчас. Он пытается поддаться слабости в ногах, съехать вниз по стене и поймать шанс отползти, но свободно разгуливающие по торсу руки жёстко удерживают его на месте, ищут складки, ведущие к обнажённой коже, и обжигают отвращением что к их обладателю, что к самому себе. Изуку не может позволить этому случиться. Во что бы то ни стало должен сопротивляться — он знает, кому принадлежит, и только выходки хозяина, честно купившего его за сто миллионов, он способен терпеть, унижаться как тому заблагорассудится. Только хозяин имеет на него права, никто больше. И если сейчас его так бесчестно, омерзительно используют, омега окажется выкинутым вон отсюда. Выкинутым мёртвым. — Твой хозяин совсем не понимает, как правильно пользоваться такими славными игрушками, верно? — издевательский тон звучит откуда-то сверху, когда высокий альфа мажет носом по его кудрям. Срастись со стеной не получается, отпрянуть в сторону от ломающей изнутри в медленной пытке ауры нет ни сил, ни возможности. Кое-как справляясь с непослушными руками, Изуку цепляется за рукава пиджака мужчины, но хватка его крепче камня. Он принимает опрометчивое решение: — Помо-! Мигом одной рукой альфа зажимает ему рот, не позволив проронить больше и звука, молящего хоть кого-то о помощи, а вторая его рука, дёргано двигаясь, бросает попытки справиться с верхней частью облачения и уверенно спускается к внутренней стороне бедра, явно намереваясь добраться до пояса шорт и спустить их. До неизбежного, самого худшего, что только может случиться, остаются считаные секунды, и подстёгнутый страхом Изуку совсем перестаёт думать над тем, что делает — пытается взбрыкнуться, отцепить от себя непреклонные лапищи, мычит изо всех сил в собственные губы, но толку ничтожно мало. Следующее импульсивное решение, вероятно, убьёт его рукой этого же мерзкого господина, но пусть так. Лучше сейчас, сразу, чем потом, после пережитого позора вдобавок… Ему повезло, что альфа не додумался заблокировать его руки, чем недооценил своего противника, маленького человечьего омегу. Действие задумывалось как пощёчина, в которую будет вложено достаточно сил, чтобы дезориентировать хоть на сколько-то этого альфу и выгрызть малейшее окно для побега. Но уже в ту секунду, когда Изуку замахивается и устремляет ладонь на столкновение с чужим лицом, к нему приходит неопознанный вторичный импульс, сменивший след от пощёчины на глубокие яркие полосы, оставленные проехавшимися по щеке ногтями. — Аргх! Щенок! Что-то толкает Изуку изнутри, воскрешает разом все увядшие силы, словно он наконец-таки вдохнул свежайшего воздуха, сделал глоток чистейшей воды. Он не может позволить себе сдаться, только не так — даже с очевидным неравенством сил он ещё поборется. От внезапного удара господин отшатывается, тянется рукой, освободившей рот омеги, к своему лицу, потёкшему кровью, и юноша мгновенно реагирует на возможность. Но, к сожалению, тоже недооценивает противника — альфа не даёт обвести себя вокруг пальца и, спохватившись, вцепляется в лицо Изуку почти что целиком, настолько велика его ладонь. Ощутив резкое напряжение чужих мышц, омега понимает, что без отпора уже в следующую секунду его голова окажется размозженной о стену. Он предпринимает первое, что вздумалось, — подтянувшись выше, раскрывает рот и вцепляется зубами в ладонь альфы аккурат между большим и указательным пальцами, вкладывает в это все вспыхнувшие горящим потоком силы. Прокусывает так, что почти отгрызает шмоток плоти. Взревевший мужчина тут же вновь замахивается рукой, удерживающей вцепившегося в него омегу, и всё резко замирает. — Это твой первый урок по тому, как правильно пользоваться игрушками? — ровный стальной голос внезапно возникшей поблизости третьей персоны мог бы перебить собой грохот молний, затихший за окном; в полумраке дома глаза хозяина горят огнём, бегло осматривают сначала охранника, а после и омегу, и на последнем он недобро ухмыляется, — Такой урок мы уже проходили. Изуку, наконец, отпускают, альфа незатейливыми быстрыми движениями пытается как можно скорее вернуть себе подобающий вид, а сам юноша, вновь ослабев, медленно съезжает по стенке вниз. Лицо его хозяина почти ничего не выражает, но нужно быть последним дураком, чтобы не осознавать, как он может быть разгневан. Но он делал всё что мог, мог бы постараться сделать и больше, не подоспей господин так вовремя, и если он будет наказан… то наказан несправедливо. Хоть его представления о справедливости и не учитываются. — Господин Бакуго, этот омега… будто с цепи сорвался, честное слово, — охранник, наспех усмирив дыхание и выпущенные феромоны, деловым голосом принимается прямо-таки докладывать, — Набросился ни с того ни с сего, можете себе представить? Оперевшись спиной о балконные перила, хозяин складывает руки на груди и всем видом демонстрирует, как настроен внимательно выслушивать. Изуку же, слушая очевидную клевету, морщится от покалывающего тревогой сердца и теряется в том, что ему следует предпринять. Станет ли вообще господин его выслушивать? И кому в таком случае он будет склонен верить больше: такому же господину, работнику его доверенной охраны или никчёмному омеге, пригодному разве что в качестве дичи на охоте?.. Слишком рано Изуку расслабился — ему за свою судьбу переживать ещё очень долго… или же, напротив, совсем недолго, если с ним решат покончить сию минуту. — Вот как? — презрение сквозит в голосе и во взгляде зверя, когда тот склоняет голову, чтобы бросить взгляд на свою растерянную игрушку, и вновь обращается к сородичу, — Подойди, расскажи мне больше. Жгучее напряжение принимается щекотать Изуку изнутри. Сам не знает причины, но притаившись следит за происходящим, готовый к чему бы то ни было. Пожалуй, кроме единственного. Охранник с готовностью подходит к своему начальнику, и тот кивает, как бы говоря углубиться в детали пересказа произошедшего. Неизвестно, было ли что-то вроде предыстории подготовлено им заранее, но узнать никто из них не успевает — только издав первые звуки и приподняв руки для жестикуляции, альфа оказывается схвачен за одну из них и следом за пиджак. Изуку не в силах за это мгновение осознать всё произошедшее, потрясённый вскрик вырывается из груди сам по себе. Только что господ было перед ним двое, теперь же — один хозяин, тяжко выдохнув, стоит и смотрит вниз, на первый этаж. Оглушенный шоком, поначалу юноша не слышит грузного хлопка и последующих булькающих хрипов. Господин Бакуго одним резким движением перекинул его через перила и сбросил вниз. Изуку не может и единожды моргнуть — в центре его внимания так и висит это пустое место, где только что было живое существо, а теперь его здесь просто нет. Оно где-то внизу, с поломанными костями, глотает собственную кровь… умирает. Когда умирал сам Изуку, это было иначе, он не наблюдал происходящее со стороны, не слышал тех звуков, что хрипят на последнем издыхании, не видел тело, лишённое дыхания. Распахнутые глаза, так и не моргая, начинают слезиться, веки — нервно дёргаться, как и весь омега. Он и подумать не мог, что всё обернётся вот так… — Жив ещё… — сухо констатирует зверь, заглядывая за перила, на которые облокотился, а затем вдруг оборачивается на Изуку с так и горящими кровью глазами, — Убивать следует быстро. После этих слов господин выпрямляется и до абсурдного резво направляется по лестнице вниз. В голове стреляет догадка — добивать. Изуку с вырвавшимся всхлипом понимает, как отчаянно не хочет быть здесь, не хочет даже краем уха слышать это, но тело уже давно перестало его слушаться, окаменев в сидящей на полу позе. И только когда протяжный болезненный вопль начинает завывать, руки сами бездумно закрывают уши, прячут голову вниз, чтобы в памяти не отпечатался происходящий кошмар. И даже так против воли в голову лезут мысли, пытающиеся перебить всё равно хорошо слышимые долгие крики, скрипы, заикания, хруст чего-то, а потом… абсолютно неестественное клокотание. Да что он там с ним только делает?.. Будь у господина нож, он бы наверняка просто… перерезал горло. Этого было бы достаточно, чтобы убить быстро… К горлу подкатывает ком тошноты от собственных раздумий. Не было ни выстрелов, ни звуков ударов, и разного рода омерзительные догадки о происходящем так и стучатся, просясь в голову. И пытаясь отогнать их от себя как можно скорее, юноша принимается за устный счёт, нашёптывая числа под нос и стараясь не сбиваться… — Эй, оленёнок, — не голос, а звериный рык сотрясает переполненный дрянными феромонами, железом и сыростью воздух, — Погляди, больше тебе бояться нечего. Он очень хотел бы верить, что способен ослушаться, но повисшая тишина, в которой едва уловимо слухом тяжёлое, загнанное дыхание с первого этажа, почти прямо говорит о том, что его ждут. Не в силах выпрямить ватные ноги, Изуку ползёт к перилам на четвереньках так медленно, как только может в надежде, что господину наскучит ожидание куда раньше, чем его глазам предстанет, вне всяких сомнений, ужасающая картина. Изуку не хочет этого… Не хочет смотреть на смерть, которая и без того неустанно дышит ему в затылок… Добравшись до перил, он с опаской заглядывает между ними и мигом отскакивает назад — одного только вида огромного тёмного пятна под телом хватает, чтобы горло вновь сдавил рвотный позыв. Помимо тела, секундный взгляд выцепил очертания чего-то куда меньшего поблизости. Нет, знать он не хочет, что это было… Не хочет, но разум сообразил всё ещё в первый момент. Оторванная голыми руками голова покоилась отдельно от тела. Всё внутри омеги просится наружу, точно вывернуться наизнанку, слёзы градом стекают по побледневшим щекам, оставаясь незамеченными, пока он с отчаянной силой зажимает себе рот то ли в попытке остановить скребущийся на выход желудок, то ли заглушая свои бесконтрольные рыдания. Глаза его уже ничего не видят, взгляд утонул в пелене влаги. Неизвестно, сколько он так и сидит у этих злосчастных перил, лишь повторяя мысленно то, как хочет быть где-нибудь не здесь, пока в один момент его не ставят плавным движением на потерявшие самоощущение ноги. Господин, понимая неустойчивое положение омеги, продолжает придерживать его, не особо заботясь тем, как его руки по локоть в крови пачкают белые одежды игрушки. Он уже видел эту картину, и в первый раз она пришлась ему весьма по нраву. — Соглашусь, ты выглядел куда приятнее этого, — говоря в прошедшем времени, хозяин несомненно имеет в виду вид мёртвого Изуку, — …Ах да, что же до тебя. Вторая его рука в мгновение ока хватает юношу за грудки, и лишённый сил Изуку не может ничего поделать с тем, как быстро перед глазами возникает потолок, а следом и то, как ещё быстрее он начинает удаляться. — Ах! Нет!