Охота на хищника

«Смотрящие дальше всех птицы своей тревогой побуждают наземных существ спасаться от лесного пожара — подобно им, всё в природе обременено своими обязательствами.»

— Верон Шанталь, «Вечные мысли нового мира», 2042г

***

В департаменте, ответственном за дела человеческого населения, уже привычно шумно. Аукцион — ежегодное мероприятие для богатейших господ и первое звено в цепочке падающих домино, запускающих такие же ежегодные, но куда менее приятные события. Впрочем, вот уже шесть десятилетий госслужащие регулируют и подавляют все очаги возмущений, после чего это домино выстраивается в линию заново. Всё в этом мире циклично, хотя воочию убедиться в этом способен разве что бессмертный. — Прошу Вас, дайте поговорить хоть с кем-то! Это всё большая ошибка, так не может быть! На слушание так просто не попасть, люди подают заявки и ждут неделями, месяцами, пока они не пройдут полную проверку и верификацию. Эта женщина была настойчива. Каждые несколько дней от неё приходили новые заявки, что не было способно ускорить процесс, но кричало об отчаянии. Не она первая, не она же и будет последней. За приёмной стойкой сидит женщина немногим моложе гостьи, наблюдает её эмоциональный всплеск с непроницаемым лицом. Когда-то ей было знакомо сострадание, но на всех приходящих его бы просто не хватило. — Уважаемая Мидория, повторюсь, все кандидаты досконально проверяются, — уловив момент, в который женщина притихла под гнётом подступающих слёз, работница повторяет ей уже сказанное ранее твёрдым заученным тоном, — Если чек у Вас на руках, то всё было совершено чётко по правилам. Большие тёмно-зелёные глаза, почти целиком спрятавшиеся за паутиной морщин, без устали вновь и вновь покрываются пеленой слёз, которые женщина сдерживает, смаргивает и глотает. Если она прямо сейчас без оглядки на приличия разрыдается, упадёт на колени и забудется в своём горе, её просто-напросто выставят вон, не позволив высказать и словом больше. Этого момента Мидория ждала без малого месяц, она не посмеет потерять лицо тогда, когда от её слов и действий что-то да зависит. По крайней мере, она цепляется мёртвой хваткой за веру в это, даже когда служительница департамента пытается доказывать ей обратное. — Как же Вы не понимаете, он совсем ребёнок, ему нет и двадцати! Мой… — порывистый всхлип; нет, Инко, ради всего святого, держись… — Мой мальчик… Она даже не трогала тот злосчастный чек. Вернувшись домой после долгой смены, Мидория собиралась поприветствовать сына, но вместо него её слова услышала загустевшая тишина их дома. Вмиг раздавившая её сердце догадка о случившемся подтвердилась уже спустя считаные секунды, стоило увидеть чек и записку на столе. Ей казалось, что она умрёт с горя прямо там, на холодном полу кухни. Раз за разом её паникующий взгляд бегал по аккуратно написанным строчкам записки, говорившим о том, что неизбежное можно только отсрочить, и о том, как сильно сын желает ей лучшей жизни, подальше от нескончаемых переживаний за него. Она искала в выведенных иероглифах хоть малейший намёк на хитрый обман, каждый раз не находила и заново скрючивалась в рыданиях. Это было самым настоящим глумлением жизни над ней, горькой иронией судьбы, оттого ещё больше её разум стремился уверовать в то, что Изуку сделал это не просто так… На переполох вдруг выходит ещё одна женщина, с изучающим интересом проскальзывает за креслом работницы. Вне всяких сомнений, это госпожа, высокая и одетая с иголочки: воздушная рубашка, украшенная рюшами, и длинная бурая юбка в клетку намекают на приверженность старой моде, что присуще её виду, и собранные в тугой пучок тёмные волосы добавляют молодому лицу строгости. И хоть лицо её сохраняет эту свежую молодость, сама госпожа наверняка старше двух присутствующих женщин — вполне вероятно, что даже вместе взятых. — Какие-то проблемы? — почти что крадучись подобравшись к прозрачной перегородке, она размеренным тоном обращается напрямую к Инко, лишь краем глаза мазнув по подчинённой. Образ держащей безупречную осанку статной госпожи отчего-то вызывает в Мидории порыв доверия, сердце её самую малость успокаивается, затихнув в отчаянном предвкушении помощи. Она знает, что они способны на многое… и на хорошее тоже, помимо всего плохого. — Госпожа… Моего сына забрали по ошибке… — одни и те же слова шепчутся подобно мантре, и тут же голос срывается на вскрик, — Он не мог стать добровольцем! Женщина молча, с проявленным уважением внимает её словам, пристально сощурив глаза. Гордое, манерное создание, один только образ которого намекает, что любому человеку, получившему его внимание, делается большое одолжение. Их чувство того, что они попросту лучше людей, всегда витает вокруг господ незримым туманом снисхождения, но разве может одно только превосходство в силе вознести один вид над другим? — Аукционный дом является государственным учреждением, ко всем проверкам уполномоченные лица относятся со всей серьёзностью, — безапелляционно заявляет госпожа спокойным голосом, намереваясь спокойствие это внушить и гостье на слушании, — Более того, все контракты и соглашения составляются в личном присутствии добровольца. Разговор с госпожой ощущается совсем иначе, её подход можно было бы даже назвать мягким, если бы от её слов на Инко пуще прежнего не накатывали отчаяние и безысходность. Разъясняя детали процесса, она не оставляет Мидории и шанса отрицать правомерность произошедшего. В глубине души Мидория и сама изначально понимала, что ей совершенно не за что зацепиться, чтобы отвоевать своё право вернуть родного сына себе под крыло. Но открыто признаться самой себе в этом в её глазах равносильно тому, чтобы по своей воле окончательно отпустить своего ребёнка в ужасный мир в не менее ужасной роли… — Он несовершеннолетний, госпожа! Это… неправильно! Как хочется кричать, лишь бы достучаться, лишь бы дать увидеть и понять, как это поистине жестоко, как это разбивает сердце, жизнь… Стоит только на мгновение вновь подпустить к себе леденящее осознание, как слёзы вновь безостановочными дорожками прокладывают путь по впалым щекам, в горле — застрявшая кость из криков, рыданий и робкой мольбы. Но чувство, будто она вот-вот задохнётся от сдавившего горла, уже стало для Инко привычным спутником. В это время госпожа, никак не изменившись в лице, краем глаза заглядывает в экран монитора своей подчинённой, где быстро пробегает взглядом по напечатанным строкам. Поймав этот момент, Мидория, поджав кулаки, едва удерживает от ликования свой тлеющий огонёк надежды. И не зря: — Да будет Вам известно, Мидория Инко, что аукционный дом рассматривает всех персон, достигших возраста шестнадцати лет. Это никогда не было секретом, — вежливая, гипнотическая мягкость в голосе и спокойствие в эмоциях против воли успокаивают, как бы женщине ни хотелось противиться душевному равновесию, — Это удача, что принудительный отбор не коснулся Мидории Изуку ещё раньше. Последние слова заставляют сгорбившуюся женщину отпрянуть на шаг в неверии. Удача… вот как они видят представленную им на экране информацию о её сыне. Только сейчас выжимающее всю кровь из сердца принятие настигает её короткой мыслью: здесь нет сочувствия. В господах его нет. И неважно, сколько прошло и ещё пройдёт времени — спрятанная за манерным лицемерием ненависть к людям продолжает упорно жить, и теперь за ошибки предков Инко расплачиваются её потомки. — Извините… — едва проговаривает она не зная зачем и, кроткими шагами отступив ещё немного, разворачивается к выходу. Взгляд, как и мысли её, застлала звенящая в ушах пустота. Покинув департамент под собственное насильное молчание вместо обезумевших с горя криков, Мидория не глядя бредёт дальше по улице и спустя один переход попадает на просторную, пышущую зеленью аллею. Ставшее враждебным яркое солнце заливает всё вокруг слепящим светом, не позволяя проплыть к ближайшей остановке в тени, наедине со своим кошмаром наяву. Но мимо проходит множество людей и господ, даже вскользь не озадаченных её потерянным видом. Призрак, продолжающий идти только лишь потому, что ничего более ему не осталось. Её ноги всё больше шаркают, пока вконец не теряют силы, и ей приходится занять ближайшую лавочку. Пока её дрожащие пальцы дёргано перебирают края оставленной на коленях сумки, взгляд уставших от жизни глаз так и остаётся безучастным. Надежда, за которую Инко хваталась целый месяц как за спасительную соломинку, трещит по швам и вот-вот истлеет. Этот мир никогда не обещал от себя справедливости и уж тем более правосудия. О каком правосудии может говорить лань, сбегающая от голодных пастей хищников, когда оборачивается и видит, как погоня уже терзает её отставшего детёныша?

***

Ударивший по слуху выстрел в сторону посеревшего от непогоды поля, над которым вьются селезни, посылает всех притаившихся на деревьях птиц прочь. — …Мимо, господин Киришима. Не подводя итог выстрела заранее, но подтрунивая над старым другом, господин Бакуго выдерживает чёткую паузу между хлопком ружья и красноречивым отсутствием рухнувшей с неба дичи. Киришима Денки, держась чуть поодаль от своего супруга, дабы не мешать импровизированной охоте, наблюдает за баловством двух альф и не стесняется пропускать смешки или время от времени комментировать действо. — Ему нужно разогреться, господин Бакуго. Полагаю, Вы не оцените, но Эйджи не облюбовывает ружья всё свободное от работы время, как, к примеру… Вовремя остановившись, Денки едва сдерживается от заливистого хохота, когда неспешно бродящий по хрустящей почве в ногу с ним Бакуго одаривает его сердитым взглядом. Ничего общего с настоящей озлобленностью выражение его лица не имеет, хотя если не знать этого мужчину достаточно хорошо, то при наблюдении за ним почти всегда может показаться, будто тот без конца задумывает вгрызться кому-то в глотку. — Что я хотел сказать, так это не промахивается лишь тот, кто не стреляет, — заключает Денки на мирной ноте. — А не желаете ли Вы, господин Денки, испытать себя в этом промысле? — с долей высокомерной хитрости интересуется он у омеги, остановившись под скрипучими от ветра ветвями, пока Киришима продвигается дальше вдоль кромки леса, вглядываясь в затихшее поле; чётко следуя за своим хозяином, между двумя господами встревает крупный ретривер с почти что белой лохматой шерстью и точно с вопросом во взгляде поднимает голову к Бакуго, — Видите, Нанами уже заждалась добычу. Денки в подобии задумчивости опускает голову вниз, тут же наталкиваясь на исполненные детского любопытства бурые глаза собаки, и не может удержаться от того, чтобы слегка потрепать ту по мохнатой голове. Длинный хвост со шлейфом из волнистой шерсти принимается покачиваться из стороны в сторону от ленивой радости. — Ты всецело разделяешь увлечения своего хозяина, да, милая Нанами? — от нежного обращения собака пуще прежнего выказывает своё дружелюбие, пока Денки вновь обращается к её хозяину, — Не боитесь доверять оружие омеге? Зверь закатывает глаза, как от неслыханной глупости, и эта лёгкая издёвка сходит с рук молодого господина. Отбросив излишние комментарии, Бакуго под собственное молчание, разбавленное хрустом под ногами его и двух сопровождающих, нагоняет Киришиму и лёгким движением возвращает себе ружьё. Тот вздрагивает, точно его выдернули из подобия транса. — Что такое? — возникает он полушёпотом, чтобы эхо голоса не прокатилось по полю. — Ничего, ты прирождённый охотник, — сухо, как ветки лесного ковра, съязвив в сторону приятеля, мужчина передаёт оружие в куда более тонкие и изящные руки, и Денки, не готовый к реальному весу ружья, от неожиданности едва не роняет его, — Черёд твоему муженьку показать себя. — Денки? Душа моя, к чему тебе это? — слегка растерянный Киришима в ласковой манере обращается к супругу, на что тот, вмиг переменившись в лице, возмущённо подёргивает бровью, и альфа спешно исправляется, — Кхм, тебе следует быть осторожнее с прикладом, у него довольно сильная отдача… Господин Бакуго размеренным шагом отходит глубже в лес, не желая наблюдать нежности пары, пока Киришима ударяется в объяснения того, как правильно обращаться с ружьём. Нанами, будучи верной спутницей, лёгкой рысью оббегает хозяина и, сделав круг, останавливается рядом, ткнувшись мокрым носом ему под колено. На удивление, господин идёт на поводу у её миролюбивого характера и, чуть склонившись, взлохмачивает её пушистый загривок. — Давно мы с тобой так не прогуливались, старушка, — совсем тихо обращается он к собаке, и Нанами, присев, принимается счастливо перебирать передними лапами. — Бакуго… — второй альфа едва слышно подходит со спины, покончив с теоретической частью урока стрельбы, на что окликнутый выпрямляется и оборачивается, — Пройдёмся? Взмахом руки Киришима указывает вперёд, и вдвоём они прокладывают неспешный путь дальше, параллельно сосредоточившемуся на охоте Денки, с каждым шагом будто бы намеренно отставая от него всё больше. Казалось, приятель намерен завести какую-то тему, но ещё какое-то время сохраняет напряжённое молчание, то ли собираясь с мыслями, то ли дожидаясь достаточной дистанции между ними и омегой. — Буду откровенен, это весьма и весьма кстати, — чуть громче шелеста листьев начинает Киришима, вынуждая Бакуго напрячь слух, — Я уж было начал волноваться, что не успею рассказать тебе сегодня. Вся бывшая прежде на лице Киришимы безмятежность успела сойти на нет, от вида чего и сам Бакуго подбирается, непроизвольно вздёрнув подбородком. Когда твой предпочитающий выглядеть беззаботно друг, занимающий один из высших кабинетов господского совета Японии, обращается к тебе серьёзно и даже обеспокоенно, волей-неволей ощетинишься в предчувствии плохого. — Рассказ не из приятных? — так же тихо спрашивает господин. Красногривый альфа с предельной осторожностью косится чуть в сторону, где Денки не проявляет к ним никакого интереса и целиком сосредоточен на молчаливом поле. Очевидно, он совсем не хочет оказаться подслушанным, и шуршание лесной подстилки под ногами как нельзя кстати помогает скрыть детали беседы. — Ты ведь помнишь то дело с нелегальной вырубкой леса? — в ответ ему коротко кивают, внимательно сощурив глаза, — Оно всё-таки дошло до всемирного совета… Ты знаешь, что это значит. Бакуго бледно хмыкает. С неудовольствием догадываясь, к чему подводит друг, он даёт волю первому пришедшему на ум вопросу: — Кого-то уже казнили? — Двадцать, — твёрдо, словно приговор в зале суда, шепчет мужчина, сам холодея от произнесённого, — Ещё полсотни ожидают вердикта совета. Из людского департамента нам приходят вполне ожидаемые сообщения, что возмущения уже превышают нормы последних лет. А когда и эти полсотни людей окажутся приговорены… Ветер договаривает за него, подув заметно холоднее. На мгновение будто бы даже время застывает под давлением промелькнувшего напряжения, сгустившего воздух. Киришима, вдруг замерев, вновь оборачивается, и Бакуго следует за его долгим взглядом, направленным на спину совершенно расслабленного господина-омеги, прохаживающегося меж кустами у самой границы леса. Наверняка оба альфы, являясь почти что ровесниками, в этот момент пропустили через себя одну и ту же тревожную мысль. — Я, конечно, не берусь ничего утверждать… — отвернувшись от супруга, мужчина продолжает делиться соображениями с другом, — Разве что считаю своим долгом предупредить. Не хочу вынуждать Денки переживать, так что он не знает, хотя наверняка о чём-то да догадывается с недавних пор, как мы временно перебрались в город… Что я бы и тебе посоветовал. Разорвавший плотную пелену тишины залп ружья лишает господина Бакуго возможности озлобленно огрызнуться и заодно привлекает как по щелчку ставшее восхищённым внимание господина Киришимы. Денки разворачивается ко всем присутствующим с солнечной улыбкой. — Нанами, апорт!

***

Прямо сейчас…

— Н-не делайте этого! Умоляю! Тело уже переступило все пределы, мыслимые и немыслимые. Из раза в раз Изуку чувствовал конец своим силам, но в нём снова находилась спасительная капля, не дающая упасть. Но упадёт ли он на самом деле, когда вконец ослабеет, когда мышцы онемеют от напряжения, а ему самому станет безразличен исход? Изуку делает всё посильное и даже больше, чтобы ни за что не столкнуться с ответом на этот вопрос. Пока может, он должен вгрызаться в жизнь так остервенело, чтобы она досталась ему вырванной с мясом. Прямо у него под носом — железная хватка господина, до треска сетчатой ткани сжимающая бывшее белым облачение в районе груди. Он толкнул, но не дал повторить участь источающего зловоние смерти тела, распластавшегося где-то внизу, вместо этого в медленной пытке удерживая между собой и холодящей пустотой за спиной. В почти кромешной тьме ведомый рефлексом Изуку успел наощупь ухватиться за рукав рубашки хозяина и так до сих пор не в силах отпустить, несмотря на поражающую до самой кости фантомную боль в руке. Этот немой крик боли напоминает самым беспощадным способом: действие омеги недопустимо. К хозяину нельзя прикасаться. Но как же его стремлению жить, подгоняемому слепым страхом и тусклым огоньком злости на всю несправедливость этого мира, плевать на подсаженные в голову законы. Только ноги не успели пересечь черту между жизнью и смертью, обозначенную перилами. Вернее, Изуку под действием всё тех же рефлексов успел поджать их в коленях и теперь старается ни на мгновение не задумываться о том, какими силами ему даётся удерживаться в таком положении. Кажется, стоит обратить на это внимание, и взявшаяся из ниоткуда стойкость растворится быстрее капли крови в глубоком озере. Хоть бы выжить. Хоть бы пронесло. Хоть бы снова стоять твёрдо на земле. А после упасть ничком и больше никогда не подниматься. Совсем блёклый свет уходящего вечера едва дотягивается до замерших фигур из окна, дребезжащего под натиском злого ветра. Мир вокруг напрочь лишился красок — лишь неуместная белизна одежд и чёрные разводы крови на них. И глаза господина тоже чёрные, холодные и дикие. — Урок первый… — не голос, а рокочущее будто прямо из груди клокотание заполняет собой пространство, прогоняя тишину даже из самых укромных уголков дома, — Те, кто доставляют мне неудобства, вскоре очень жалеют об этом. Тьма и всепоглощающий ужас играют с Изуку плохую шутку, заставляя поверить и даже ощутить физически, как его тело ещё больше приблизилось к мрачной бездне позади. Звенящей тишины для него больше не существует — после слов зверя на её место приходит сводящий с ума стук собственного сердца, быстрый и громкий настолько, что кровоточащий орган кажется вжатым вплотную к ушам. И только прохлада застлавшей глаза влаги отрезвляет, не даёт рассудку пойти трещинами. — Да… — раболепно шелестит его осипший голос, и едва ли сжавшийся всем существом Изуку понимает, зачем, — Да, да, да… Губы отказываются шевелиться как-то иначе для иных слов. Ему ни за что не пробраться в голову зверю, не узнать, что тот желает слышать от никчёмного человека и желает ли слышать вообще. Смертельно опасное поле, по которому Изуку приходится передвигаться сквозь жгучую, невыносимую боль, оставило на себе слишком узкую тропу относительной безопасности. Вмешавшийся в облепившую собой каждый сантиметр зала ядовитую атмосферу звук кажется потусторонним и в то же время знакомым. Входная дверь с натужным скрипом отворилась и, поддав напряжения промедлением, захлопнулась. И вдруг спасительная тропинка становится шире, когда господин Бакуго с откровенной неохотой переводит взгляд ко входу, откуда слышится подаривший луч надежды голос. — Господин… — растерянный полушёпот Шинсо рисует в голове омеги образ мужчины, обронившего маску равнодушия и скуки и споткнувшегося об неё же, — Что… Что произошло?.. Мне сходить за госпожой Чиё?.. Зверь, кажется, пропускает все его сбивчивые слова мимо ушей и лишь делает вид, что слушает — взгляд его сочится безразличием с налётом раздражения. Протяжно, с затаённой угрозой фыркнув, он лёгким рывком втягивает Изуку обратно на этаж, и в то же мгновение юноша грузно падает на колени, не чувствуя ни ног, ни рук. К счастью, Шинсо всё-таки ошибся… Хоть и косвенно, но он всё же сумел помочь своим своевременным вмешательством. Кто бы знал, чем обернулись бы дальнейшие события, не зайди он, как и обещал, чтобы проверить дом. Слишком быстро, как догоревшая спичка, к омеге теряют всякий интерес, и последнюю его каплю направившийся к лестнице господин тратит на то, чтобы бросить через плечо тихий, грубый приказ: — Забейся в угол и не показывай носа, пока здесь не уберутся. Как ни в чём не бывало альфа скрывается на лестнице, вальяжной походкой вышагивая навстречу своему подчинённому и отпуская короткие указания, которые Изуку уже не способен расслышать, оглушенный собственным загнанным дыханием. Одного косого взгляда в сторону злосчастных перил хватает, чтобы подстегнуть его и заставить зашевелиться, онемевшими конечностями тащить самого себя по полу прочь отсюда. Одно он знает точно — взгляни он сейчас в беспросветный мрак первого этажа, то наверняка напоролся бы на гневливый лик смерти, ждавшей его там с распростёртыми объятьями.

***

Этой ночью Изуку не способен и помыслить о спасительном сне — даже моргая, он крупно вздрагивает от преследующей его картины всего произошедшего. Весь смрад слипшихся между собой смолянистого ужаса и чужой крови не иначе как окатил его с ног до головы, и после долгих минут бесцельного отсиживания в тенях второго этажа он пришёл к осознанию, что если сейчас же не омоется, то его вывернет наизнанку. Снять ставшую коркой одежду казалось недостаточным — хотелось спустить с себя кожу. Дверь в ванную плотно закрыта, и Изуку был бы не прочь и запереться в ней, окажись изнутри неё щеколда. От входа почти до самой купели протянулась неровная, скомканная полоса тканей, выпутываться из которых он начал, едва переступив порог. Горячая вода ошпарила кожу, постепенно даруя чувство очищения, обновления. Застывшая в жилах от страха кровь оттаивает, чтобы возобновить размеренный пульс и ровное дыхание полной грудью. Громоздкие тучи успели покинуть кусочек неба над территорией поместья, и теперь интимную и душную от поднявшегося пара темноту комнаты великодушно разбавляет холодный свет без пяти минут полной луны. Она застыла ровно над высоким окном и словно бы покровительственно наблюдает за Изуку. А он наблюдает за ней. Обретя покой в тепле, тело расслабляется, и от нежелания покидать своё маленькое подобие тихой гавани юноша позволяет себе устало опустить голову на сложенные руки у бортика купели, уже привычно избегая холода оков на запястьях. Ночь остаётся с ним молчаливой. Ни звука, ни шевеления. Будто ничего и не было. Несмотря на своё первоначальное желание запереться здесь, едва ли Изуку страшится вероятности предстать в неглиже перед господином, если тот вдруг пожелает вновь отыскать его сейчас. Чувство собственной беззащитности преследует его навязчиво, отчаянно, так что замученному разуму уже не видна разница между тем, как при этом выглядеть. Мало-помалу в нём прорастает безразличие к подобным условностям, и долю мнимого спокойствия добавляет предчувствие, что он не интересен господину… в ином плане. Если из зачастую непредсказуемого поведения зверя и можно сделать хоть какой-то вывод, то точно о том, что люди ему омерзительны. Поэтому Изуку — лишь идеальная мишень для утоления охотничьих инстинктов, как бы жестоко ни звучала эта мысль в его голове. Возможно, лишняя мысль о том, что ему более не дано почувствовать себя хоть сколько-то желанным, приятным кому-то, тоже в какой-то мере жестока. Очерченное лунным светом лицо, как непроницаемая маска, остаётся ровным и спокойным, чтобы кажущаяся преступлением слеза скорее покинула его и забылась вместе со всей печалью, что она в себя вместила. Прикрыв глаза, Изуку вдруг ловит себя на воспоминании. Тяжело понять, правдиво ли оно или является плодом воображения, но он будто бы уже сидел так когда-то, в окружении воды и изливая невидимую боль тихим плачем. Картинка в памяти подрагивает, похожая на круги на водной глади, но всё же так узнаваема, как если бы Изуку видел её своими глазами тысячи тысяч раз. Осознание на миг приятно обжигает изнутри — он вспомнил ванную комнату родного дома, и теперь сознание само тянется ко всему, что оказалось заперто глубоко внутри, как только омега покинул стены, в которых вырос. Если не пожалеть себя и напрячься, то точно получится копнуть глубже, вырвать на свет больше… С мысли сбивает резкий запах металла, пробежавший под носом щекоткой. Изуку вдруг перестаёт ощущать тепло обнимавшей его воды — уловивший момент ледяной ужас тотчас заполняет собой конечности, заставляет плечи крупно вздрогнуть. Под хлёсткие всплески воды распрямившись струной и даже не подумав, что поблизости больше нет ничего, что способно источать подобный запах, он оборачивается и давится вставшим костью в горле криком. Повсюду кровь. Чёрная, вязкая до спазмов в желудке, она наполняет собой купель и, подобно зыбучим пескам, утягивает Изуку в себя, намереваясь поглотить без остатка. По гробовой тишине ванной проносится сумбурное эхо прорвавшихся из груди панических возгласов, когда юноша на обретённых крыльях вспархивает, в один рывок назад вызволяется из кровавого болота и не помня себя стремительно отползает всё дальше, пока не упирается спиной в подоконник. Эта секунда промедления отрезвляет, и тусклый свет ночи, отвоевавший у тьмы свой кусочек комнаты, привлекает внимание к нагим бёдрам. Совершенно чистым. Только оставшиеся капли воды поблёскивают на них серебром. Уже не разбирая, чему можно верить, Изуку задерживается так ещё на несколько тягуче-долгих минут, пока грудь не перестаёт бешено вздыматься, после чего наконец отмирает и, стиснув дрожащую от холода челюсть, сглатывает ком в горле. Едва поднявшись на заледеневшие ноги, приобняв себя за плечи, он осторожно ступает обратно к купели и бросает в неё затравленный взгляд. Луна выделяет его фигуру и рисует на поверхности воды её тень, отчего вода эта кажется куда темнее, чем есть на самом деле. С побледневших губ срывается рваный выдох, похожий на нервный смешок. Испугался собственной тени. Находиться в сознании начинает казаться самым настоящим мучением. Последние капли здравого смысла, верно, покинули Изуку вместе со всей грязью, что он старательно смывал с себя, поэтому он немедля уносится прочь из ванной, еле успев на ходу, шлёпая босиком, укрыться полотенцем. Всё, что ему остаётся, — перевернуть исписанную вдоль и поперёк страницу этого дня, позволить событиям стать прошлым. Позволить себе уснуть. Но, даже плотно укрывшись одеялом с головой в скором времени, он ещё очень долго ощущает себя то падающим в бездонную мглу, то барахтающимся в толще болотного ила.

***

По утрам Изуку часто слышит задорное чириканье птиц и ловит на себе ранние тёплые лучи солнца. По утрам, в самые первые минуты, всё безоблачно и прекрасно. А потом реальность, в которую оказался помещён омега, напоминает о себе лязгом опутавших руки цепей, и приятная часть дня подходит к концу. Это утро так похоже на все предыдущие за последние пару недель, но когда достаточно пробудившийся Изуку вспоминает себя, он явственно чувствует выбивающееся отличие. И оно ему совсем не нравится… Примятая его телом трава почти не шуршит, когда он подрывается на месте, чудом твёрдо уперевшись в землю затёкшими руками. Болезненное неверие заставляет осоловело оглядываться по сторонам и видеть вокруг себя лишь дремучий лес, а затем — до алых полос щипать руки, чтобы проснуться от грозящегося повториться кошмара. Но он не уходит. Взгляд вверх — над головой уже сомкнулась клетка из сцепившихся между собой корявых верхушек деревьев, высохших под солнцем и потерявших часть листвы. Нагнавшее со спины осознание неизбежности происходящего душит, посылает крупную дрожь по телу. Изуку и сам становится почти-почти опавшим листом. Изощрённая игра на выживание, не подавая никаких сигналов, оставляет его теряться в догадках, когда же подберётся к своему началу. Поблизости нет совсем никого, а может и быть кто-то — так, чтобы Изуку не заметил. Здесь видимое смертельно обманчиво, и в действительности за ним уже какое-то время могут наблюдать. Совладав с собой и пересилив ступор, омега ещё раз осматривает округу на этот раз куда внимательнее, и взгляд натыкается на оставленный совсем рядом на траве листок бумаги, перемотанный красным лоскутком ткани. Пальцы дрожат в ознобе, и бумага то и дело выскальзывает из них, пока Изуку высвобождает её из широкой, плотной ленты. Листок немногим больше визитной карточки, украшенный напечатанной вензельной каёмкой, передаёт короткое рукописное послание. «Кошка бежит за слепой мышкой». Беспорядочно глаза принимаются бегать по тексту, но тот никак не меняется и продолжает нести в себе яркий намёк на отведённую Изуку роль. И пока вокруг нет ни души, его главным врагом становится прожигающая ладонь красная… повязка на глаза. Ему придётся лишить себя зрения. Лес, нисколько не потревоженный присутствием человека, продолжает жить своей жизнью, вдыхать шёпот ветра и выдыхать, треща ветвями, сдувая жёлуди и листву на землю. Разделяющие его непоколебимое спокойствие птицы вплетаются в звуки природы, перелетают по шелестящим кустарникам или щебечут где-то высоко над головой, создавая неповторимую мелодию. До этого момента Изуку и не замечал, какой лес на самом деле громкий. Громче него становится только гомон разгоняющих дыхание вопросов, на которые никто не даст ответа — он вынужден в одиночку разобраться с тем, как ему действовать. Он мог бы бросить всё и побежать куда глаза глядят, ведь лес не может быть бесконечным и рано или поздно расступится, вызволяя его во внешний мир… Но не так ужасает мысль о том, как долго придётся бежать без оглядки, как иллюзорный горячий выдох в затылок. Вне всяких сомнений, происходящее находится под полным контролем господина. Полагаться на обратное — просто наивная глупость. Если ему и выпадет счастливая карта, дарующая шанс на спасение, то точно не здесь и сейчас. Красная лента продолжает мозолить глаза — такой же смертный, но ласковый приговор, обещающий сделать из Изуку покорную игрушку, слепо вверяющую свою жизнь хозяину. Без дозволения сделать шаг назад. В интересах самосохранения человек может ударить, но едва ли Изуку способен даже коснуться хозяина, не говоря уже о том, что подобного рефлекса у него не было и в помине. Иные в критический момент стремглав срываются с места, берут на себя роль преследуемой жертвы взамен на преимущество страха за свою жизнь — эти крылья и хочет подрезать ему господин, наверняка предвосхищая забавляющее зрелище. С замирающим сердцем выпрямляясь и возвращая внимание к округе, он оглядывает все деревья, даже самые дальние, до которых может дотянуться взгляд, но так и не отыскивает хищную пару глаз, горящую предвкушением. Хоть и понимая, что это ему вряд ли поможет, Изуку всё равно пытается запомнить всю видимую впереди местность — раз поблизости не оставлен никакой ориентир, то выбор направления, похоже, благосклонно предоставлен ему. Такой же выбор без выбора, как и все прочие, с которыми ему довелось столкнуться. Тело постепенно начинает костенеть посреди лесной чащи, в которую солнечный свет просачивается с большой неохотой. Оно требует движения, чтобы хоть сколько-то разогреться, и юноша, стиснув зубы, с опаской поднимается на ноги. Забытая на коленях записка скользит по белым волнам одежд и, покачиваясь в воздухе, приземляется под ноги, пока всё внимание, всё существо Изуку занимает повязка, до побелевших костяшек зажатая в кулаках. Ему настолько неведомо, как он собирается передвигаться и уж тем более убегать, если потребуется, что окаменевшие руки поначалу отказываются приближаться к лицу. Но если не повиноваться, его может ждать нечто ещё хуже этих поистине зверских потех. Беспросветная тьма окутывает его целиком. Затянутый на затылке узел знаменует свалившийся в пропасть позади мост, способный вернуть его в безопасность. Теперь он один на один с самим собой и своими ощущениями… Пока что. Повязка эта, увы, оказывается идеальной ширины, не достающей до носа настолько, чтобы по бокам от него остались просветы, и только было подумавший о том, чтобы смухлевать таким образом, Изуку рвано вздыхает на грани всхлипа. И снова это чувство — готовность отдать что угодно, лишь бы не находиться здесь, не надрывать работающее на износ сердце. Скоро ли оно перестанет биться? Кажется, никогда прежде Изуку не слышал его стук так чётко: чем дольше закрытые глаза вглядываются во тьму под веками, тем ярче слух распознаёт даже самые тихие ноты сводящего с ума звука. Против воли воображение начинает подыгрывать и щекотать изнутри, как будто он действительно стал способен ощутить бегущую по артериям кровь. Первый шаг даётся тяжело — даже удерживая в памяти образ леса и зная, что ещё какое-то время земля впереди точно будет ровной, Изуку весь сжимается в испуге, когда нога не находит опору в, казалось бы, нужный момент. Обострившиеся чувства смешались и запутали сами себя. Не желающее отдавать главенство зрение обманывает сознание, навязывает ощущение блужданий по бескрайней бездне, где земля может незаметно перестать существовать в любой момент. Но, несмотря на изводящую его тревогу, омега внушает себе смелость и ступает дальше, делая всё более уверенные шаги, будто из раза в раз доказывая самому себе, что опора всегда есть и будет, даже если он её не видит. Слепая мышка… если она будет бояться всего вокруг, то ни за что не выживет. Шелест, шорохи, скрипы, треск то вдали, то совсем близко: слух неосознанно напрягается всё больше и реагирует на малейшее нарушение тишины. Как рябь на гладкой поверхности пруда, все звуки так или иначе стремятся к Изуку, отвлекают друг от друга и едва ли дают понять, следует ли прислушаться к чему-то из них внимательнее. Совсем не внушают доверия. Не оставляющий попыток разобрать всю звучащую какофонию омега и сам старается идти еле слышно, дабы не усугубить своё положение хрустом листьев под ногами, как вдруг что-то жёсткое оглаживает щёку. Он дёргается назад, едва не падает, вскинув руки под свой сдавленный писк. Замирает. Ничего не происходит. Опасность растворилась в воздухе так же быстро, как и возникла. Понимая, что раствориться буквально она никак не могла, Изуку интуитивно протягивает руку в предполагаемую сторону, и очень быстро ладонь находит схожее ощущение. Неживое, оттого на этот раз омега не успевает испугаться и вскользь прощупывает кончик склонившейся ветки с бугристыми почками. С облегчением выдохнув, Изуку позволяет себе выдвинуться дальше, отныне то и дело неуверенно протягивая руки вперёд, чтобы наметить путь. Неизвестно, сколько минут или, быть может, уже часов бродит он по истинно диким территориям — время здесь теряет свой смысл. Не имело бы значения, будь сейчас хоть глубокая ночь, раз свет солнца никак не способен помочь ему. Разве что угроза жизни стала бы куда ощутимее, если бы по несчастливой случайности выяснилось, что в близлежащей местности водятся предпочитающие тёмное время суток хищники… Только полноценно осознав собственные размышления и их реальность, Изуку путается в ногах и в последний момент удерживается от падения, ухватившись за рельефную кору тонкого деревца, которое впервые попалось под руку мгновения назад. Сбившееся, разошедшееся дыхание приходится успокаивать глубокими вдохами, и посреди одного из таких юноша осекается, неспособный поверить своему обонянию. У леса в запасе есть невообразимое множество запахов — первозданный букет непомерных размеров. Прежде всего, это сырость земли, травы, мха. Шлейф живого дерева. Скромные ароматы диких растений и цветов. Если в лесу есть водоём, это возможно понять по запаху ещё заранее. Наконец, резкий, тухлый отголосок тины предвещает опасность болотистых земель. Смешиваясь или, напротив, сменяя друг друга, все они являются неотделимой частью природы, нетронутой человеком. Но один едва уловимый запах, как бы ни старался, не смог слиться с окружением и ускользнуть от внимания Изуку. Впрочем, с чего бы ему вообще считать, что тот должен был остаться незамеченным?.. И только одно ясно наверняка — он умудрился позабыть, что один хищный зверь здесь всё-таки водится. Господин проходил поблизости, оставив после себя витающий в воздухе след, мускусный с примесью горечи. Раньше Изуку не мог так запросто понять его запах, но почему-то сейчас у него нет сомнений в его обладателе. Продвижения вперёд на несколько метров хватает, чтобы этот след стал насыщеннее, и не сразу омега одёргивает себя, осознавая собственную беспечность. Самозабвенно он пошёл по пятам того, от кого нужно убегать сломя голову. Боится ведь — до дрожи в коленях, до потери дара речи, — а идёт. Похоже, в день, когда Изуку распрощается с жизнью насовсем, он сделает это по своей же глупости. Чересчур резко вильнув в сторону, будто потребность видеть окружение, чтобы ориентироваться, напрочь отпала, юноша возвращает себе трезвость ума и старается уйти дальше от пути, ведущего прямиком в пасть зверя. Благо, покинуть предвещающую опасность зону оказывается на удивление легко, настолько, что Изуку… невольно чувствует себя ведомым. Это ведь так естественно и предсказуемо, что он начнёт избегать оставленного запаха. И идти туда, куда нужно. Господин Бакуго — без сомнений, искусный охотник, но и Изуку, оказывается, что-то да знает. Одна лишь закравшаяся мысль, как попавшая в сухие ветки искра, раздувается до всевозможных жестоких ассоциаций, выдернутых со дна памяти. Загонная охота — направление дичи облавой, ямы-ловушки, капканы. Сделанный было шаг вперёд прерывается в воздухе. Он не пойдёт дальше, нет, не может… Страх оплетает его туже любых оков, а опустившееся на плечи отчаяние придавливает к земле. Было бы действительно куда лучше, упади он замертво прямо здесь, на этом же месте. Нескончаемые панические размышления подсказывают, что он не должен был догадаться так скоро, ведь если представить кошку во время охоты, то поначалу та терпеливо сидит в засаде, не спуская глаз с ничего не подозревающей добычи. Спину окатывает ещё большим холодом. Он смотрит? Наблюдает за мечущимся человеком прямо сейчас? Но насколько он далеко? И если совсем приблизится, сможет ли вообще Изуку понять это? Он мог бы стоять прямо напротив. Не шевелясь, с интересом следить за неловкими действиями своей игрушки, пока Изуку только привыкает к слепоте и ищет способы выжить. Но ему было бы неинтересно нападать прямо сейчас и лишать себя элемента охоты. В этом совсем не будет противостояния и борьбы за жизнь. Но как только он убедится, что человек приспособился и начал полагаться на слух, осязание и… обоняние… Громкий стук по дереву у самого уха оглушает после звенящей тишины. Изуку крупно вздрагивает, обронив короткий вскрик то ли от звука, то ли от полоснувшего щёку предмета. Жжением обдаёт место ранения, с которого к подбородку тут же стекают горячие густые капли. Не в силах сдвинуться с места, омега дрожит осиновым листом и едва справляется с тем, чтобы переварить произошедшее. На этот раз это точно никакая не ветка. Словно от этого зависит вся его жизнь, что вполне может быть правдой, он медленно, еле заметно шевелится — поднимает руку в сторону и сантиметр за сантиметром движется трясущимися пальцами вверх по шершавой коре. Через кровавые дорожки на щеке в тело просачивается ещё больше холода, и больно сжавшиеся в страхе внутренности ощущаются покрытыми инеем. Непослушные пальцы находятся примерно на уровне глаз, когда натыкаются на ледяное лезвие. Оно вошло в дерево так плотно, что даже от усиленного прикосновения нисколько не отклоняется от своего прямого положения. Короткую паузу Изуку берёт, чтобы перевести дух и собраться с мыслями, потому что зверь уже где-то за спиной. Возьми нож. Возьми нож. Возьми нож. Голову разрывает от умоляющего внутреннего голоса, не желающего думать о последствиях. Отчаянная жажда перестать быть беззащитным играет на шатких нервах Изуку, подталкивает к тому, что никогда не будет забыто и уж тем более прощено. Ровно так же, как и не были прощены восставшие против господ люди, по чьей вине омега и находится здесь. Нет ничего глупее, чем осознанно повторить чужую ошибку. Этот нож — немой приказ замершему на месте Изуку, чтобы тот шёл дальше, но вместе с тем и сырая, издевательская провокация. Если господин захочет, он будет измываться над человеком как угодно и сколько угодно, пока не оставит в его голове ничего, кроме мыслей о кровожадной мести, после чего открыто вложит ему в руки нож. И Изуку заколет им разве что себя, чтобы смерть своими руками была милосердна. Под мрачной задумчивостью огладив лезвие, переходящее в деревянную рукоять с чёткой, грубой резьбой, юноша не сдерживает нервный выдох. В видимой ему тьме перед глазами встаёт ясная картина того, как уже заготовленная пуля стреляет в голову навылет, стоит только попробовать пойти против правил и ухватиться за нож крепче. До чего же болезненный выбор: подчиняйся или прощайся с жизнью здесь и сейчас. А Изуку, как ни странно, хочет жить настолько, что почти не чувствует боли за принятым решением. Опустив руку и под резкий вздох собрав всю волю в кулак, он отступает от раненого дерева и проходит дальше, пока спину прожигает внимательный взгляд. Странным образом в нём чудится одобрение. Уходя от опасного места, он едва способен обращать внимание хоть на что-то помимо преград на пути, на которые наталкивается руками, и собственного звенящего сердцебиения. Совершает казавшееся невозможным — почти бежит, привыкший к темноте, но этим и раззадоривающий своего преследователя. Изуку уже не стесняется шуметь своими неловкими шагами или шорохом веток, расталкиваемых в стороны, потому что звуки вокруг него тоже становятся беспокойнее и — омега уверен — скрывают в себе походку зверя. Стоять и вслушиваться в них нет смысла, нужно уходить, пока ему даётся эта призрачная возможность. Даже если в конце пути он угодит в капкан. Уже неважно, лишь бы только это закончилось… Деревья или кусты вдруг перестают попадаться ему на пути, и Изуку кажется, что он вышел на какую-то открытую местность. Он и не подумал бы останавливаться, но находит в этом месте удачный момент отдышаться и словно врастает в землю, когда от глубокого вдоха спёрло дыхание. Господин Бакуго не иначе как ходил здесь кругами — юноша чувствует себя мошкой, угодившей в концентрацию звериной ауры как в плотно сплетённую паутину. Сознание начинает утекать, мысли путаются, страх то растворяется, то возвращается точными ударами в грудь. Но что самое худшее в его положении, так это то, что все вдруг ставшие на порядок тише звуки хаотично смешались между собой. Он не может сконцентрироваться на их направлениях, точно они идут отовсюду, окружив. И все силы уходят лишь на то, чтобы устоять на месте, один только шаг вперёд повалит его на землю. Подготовленный капкан оказывается не болезненным, но столь же действенным. Внезапный одиночный шелест выбивается из всей прочей массы шума. Слишком громкий. Тревога ядом ползёт по венам, потому что он очень близко. Слева. Изуку оборачивается в сторону звука, выставляет перед собой руки, как будто способен обороняться. Даже секунда ожидания нападения мучительна, и нагнавший ужас крадёт эти мгновения для себя, цепкими лапами обхватывая дрожащее тело. Ну где же, когда же?.. Одновременно и страшась коснуться чего-то, и желая избавить себя от пожирающей изнутри неизвестности, Изуку совсем едва тянет руку дальше… — Неправильно. Хриплый низкий голос содрогает густой воздух за спиной. Прямо позади. В одном шаге. Изуку леденеет, перестав дышать. Один жалкий миг растягивается в бесконечность, только чтобы юноша придумал, как спастись. Все варианты, которых по пальцам посчитать, рвутся в сознание и тут же отметаются. Снять повязку будет нарушением приказа. При последнем оставшемся сценарии, таком банальном и очевидном, ему потребуется столько сил, сколько он никогда ещё в себе не находил… Но господин наверняка этого и желает — борьбы до последней капли себя. Мгновение безопасности проходит, и Изуку срывается с места, уносясь прочь. Плотная атмосфера не хочет выпускать его из своего кокона, замедляет, но юноша рвётся вперёд так, как если бы стремительно тонул и тянулся к поверхности за необходимым вдохом. Согнув одну руку в локте, он прикрывается ею от всего, что может поджидать впереди, но путь слишком удачно оказывается свободен. Если бы только он мог таким же образом укрыться от того, что осталось позади… Спустя с десяток размашистых шагов бежится и легче, и тяжелее: воздух становится чище и свободнее, но вот локоть шаркнул по кое-как обогнутому дереву, оставив на себе ссадину. Всего через несколько секунд какой-то кустарник делает ему подножку, и Изуку сам себе не верит, сумев устоять на ногах. Он старается изо всех сил, но не убежит. И не надеется на это. Может, в этом и есть его ошибка… Непомерной силы толчок со спины сбивает с ног и отбрасывает вперёд. Впившаяся в тело раздирающая боль выжимает из него крик ещё до того, как юноша прокатывается по земле, мигом прижатый огромным весом. Щека, руки, грудь — всё горит от смазанного падения, но это мелочная боль по сравнению с боком, в который нещадно впились острые клыки, не пожалевшие податливую плоть. Голос рвётся наружу с яростью, когда заодно с клыками живот рвут когти, сомкнувшиеся на нём железной хваткой. Изуку и не думает, что ему удастся выползти из-под зверя, в голове пульсирует одна только адская агония, переполняющая и заставляющая завывать, лишь бы приглушить её. Его руки бездумно тянутся дальше, сминают траву и листья как в попытке ухватиться хоть за что-то, улизнуть. Но ничто из его жалких потуг не способно остановить дикую пытку, пока та сама не решает остановиться. Боль никуда не уходит, она так и пожирает тело огнём, отчего напросившиеся слёзы уже промочили повязку. Хозяин больше не причиняет вреда, а только удерживает его на месте за бок, как вдруг переворачивает его на спину, и яркий свет дарит новую волну болезненных ощущений — теперь уже в глазах. Хоть едва сдерживающий скулёж Изуку и не видит, с силой зажмурившись, но уверен в том, что стянувший с него алую ленту господин открыто всматривается в его лицо, нависнув сверху. Всё тело начинает бесконтрольно колотить от жгучих ран, руки сами тянутся к животу, желая прикрыть уязвлённое место, и нащупывают там сплошное разодранное месиво. — Не будь твоя кровь такой гадкой на вкус… Пх. Пересилив себя, омега всё же едва-едва приоткрывает глаза, сразу ожидаемо натыкаясь на лицо Бакуго. Весь его подбородок залит кровью, она медленно, размеренно стекает с него и капает обратно на того, кому принадлежала. В его глазах под стать цвету этой самой крови постепенно утихает одичалость, заместо этого они сощуриваются, словно господин хочет удовлетворённо оскалиться, но почему-то забыл, как это делается. В нём слишком отчётливо чудится голодный хищник, дорвавшийся до еды. Больше хозяин не тратит времени на слова, хватает неспособного на какое-либо сопротивление Изуку за запястья и продевает стянутую повязку в кандалы обеих рук, чтобы связать их тугим узлом. Омега же в это время следит за его действиями без особого интереса или настороженности, куда больше всех остатков сил бросая на то, чтобы справиться с лишающей здравомыслия болью. Его продолжает трясти, к горлу всё ближе подбирается тошнота, стоит только почувствовать новую короткую волну тепла вокруг живота — пока ещё не желающую останавливаться кровь. — Не дёргайся, не то привяжу за ногу и потащу волоком, — басистая и в то же время тихая угроза хозяина отчего-то кажется озвученной лишь для виду. Справившись одним сильным рывком на себя, господин забрасывает едва сохраняющего сознание человека себе на плечо, не беспокоясь о своей одежде, уже окроплённой кровью из открытой раны. В это же время Изуку, в чей израненный живот врезается крепкое плечо, протяжно, мучительно стонет, потому что на крики не хватает ни сил, ни воздуха в лёгких. Ещё какое-то время его мычание и стоны повторяются, когда от быстрого хода господина плечо давит в рану снова и снова, но его хватает совсем ненадолго — боль становится настолько вездесуща, что вперемешку с мерным покачиванием насылает на него состояние транса. Как в полудрёме Изуку вроде бы и видит перед собой чужую широкую спину, обтянутую чёрным, и плывущую куда-то вверх землю, но совсем перестаёт понимать, где и уже как долго находится.

***

Вернуть себе какую-никакую ясность ума оказывается на удивление просто — оказавшись скинутым на мягкую поверхность, Изуку мгновенно пробуждается и тут же чуть не захлёбывается подкатившим к горлу комом. Во рту всё настолько пересохло, что быстрые сиплые вздохи, едва способные перебить телесные страдания, кажутся проглоченными иглами. Всё ещё мутный взгляд в самый последний момент успевает заметить закрывающего за собой дверь хозяина, и только возникшая рядом как из воздуха госпожа Чиё, молча подающая стакан воды, позволяет понять своё местонахождение. Тело словно по команде обмякает и позволяет капле спокойствия проникнуть внутрь. Кажется, только в лазарете теперь можно ощутить себя в безопасности. Очень скоро, когда госпожа укладывает его на спину и принимается срезать ножницами слипшиеся рваные лоскуты одежд на нём, Изуку начинает подозревать, что выпитой была не простая вода. Вся боль медленно, слой за слоем притупляется, из невыносимой перетекая в надоедливую, тело и разум совсем перестают реагировать на раздражители. По итогу юноша безразлично, со слипающимися глазами наблюдает за тем, как женщина под местной анестезией методично зашивает его обработанные раны. Первые минут десять Изуку порывается озвучить ей хоть один из всех своих неуёмных вопросов, но язык только вяло ворочается во рту, так что все разговоры приходится отложить на потом. И либо госпожа Чиё крайне кропотливо выполняет свою работу, либо подранное место приходится собирать по кусочкам, потому как лишённый сил, находящийся в навязанном чрезмерном расслаблении Изуку не дожидается конца операции и скатывается по наклонной прямиком в сон. Но, чувствуя себя на самом его пороге, совсем не радуется этому. Возникший не так давно кошмар повторится вновь. И в нём чёрная тень зверя без устали преследует его по пятам.