Охота на хищника

В столовой полумрак. Хозяйка поместья не терпит яркого света, не во время трапезы. Изо дня в день служанки торопятся занавесить окна и зажечь свечи в канделябрах до прихода их госпожи. Все ходят на цыпочках, не смеют промолвить ни слова, пока с них не спросят за очередную оплошность. Но иной раз оплошность и не нужна, чтобы оказаться в жаждущих крови лапах жестокости. — Госпожа… Повара сделали всё возможное, чтобы угодить, но такое… — слуга запинается от того, как подкатывает к горлу, — Мясо… Оно не может быть ещё нежнее. На трясущегося в дверях мальчишку смотрят два отблеска свечей в глазах зверя. Вдруг сверкает третий блик на столовом ноже, которым госпожа нарезала поданное блюдо кусочек за кусочком, но теперь задумчиво поверчивает в руке. Огоньки пламени по всей комнате дрожат, без слов сообщая об испорченном своеобразном ритуале женщины. Сама она сохраняет угрожающее молчание и тем самым растягивает моменты оправданий. Есть в них всегда что-то жалкое, чем тоже можно ненадолго насытиться. — Главный повар просил передать, что этому блюду… — тени на стене, отбрасываемые слугой, уже не скрывают его крупной дрожи, когда тот сглатывает, решаясь сказать, — Ему больше подошло бы омежье мясо. Третий блик пропадает, остаётся только немигающий взгляд, пожирающий отражениями огня. Госпожа медленно, глубоко вдыхает, как если бы после слов слуги перед ней моментально возникло то самое блюдо: минимальной прожарки, с кровью и природным ягодным оттенком, заменяющим брусничный соус. Её навязчивая мысль, измучившая вечно голодного зверя. — В том-то и проблема… — её вкрадчивый тон ползёт по залу читаемой угрозой, готовой вцепиться в глотку непутёвого слуги; тот пытается слиться с тенями и бывшей в комнате гробовой тишиной, но от хищника невозможно скрыться в его же логове. Пауза сменяется на сотрясающий пространство лающий крик, — Что я об этом знаю, идиот! Ещё на середине вскрика рука госпожи со стиснутым ножом взметнулась, слуга отшатывается на шаг. Падает на колени. Прежняя умиротворяющая тишина вытесняется нарастающими всхлипами и завываниями, когда под безразличный взгляд зверя человек пытается сделать хоть что-то с ножом, поразившим левый глаз. Он склоняется всё ниже, нещадно пачкая пол разводами крови, и женщине остаётся только наблюдать за его пляшущей по стене тенью. Резкий запах металла вплетается в чрезмерно сладкую ауру, наполнившую столовую. На месте безразличия вспыхивает огонёк злобы, смешанный с отвращением. Она переводит внимание себе под ноги, где игрушка в белых одеждах исполняет традиционный приказ, став подножным табуретом. Альфа с крепким телосложением, наверняка бывший неплохим человеком в своей прошлой жизни, но теперь — лишь очередная тень, слепое эхо того, кем когда-то был. Ударь, толкни, прикажи убить себя — любая провокация, любой приказ из уст хозяина становится законом мироздания для них. Даже сейчас он не вздрогнул ни на миг, для него всё как всегда. Все они не более чем тени в театре, созданном господами, коих по сей день питает сладкое чувство расплаты.

***

«Всё сущее голодно до жизни. Застрявший в силках зверь охотнее отгрызёт себе лапу, чем даст смерти поймать себя.»

— Марсель Дирн, «Вечные мысли нового мира», 2042г

Изуку смог запомнить, как единожды надолго открывал глаза, но полноценно проснуться так и не получилось. Граница сна и реальности крепко удерживала его, позволяла только едва осмысленным взглядом разглядывать властвующую за окном ночь. Ничего не болело и ничего не пугало, странным образом он ощутил себя укрытым, отрезанным от любых опасностей, но ощущение это не уживалось, пахло чужеродным. Не предназначенным ему. И всё же разбудивший посреди ночи звериный вой, то ли послышавшийся, то ли почудившийся из сновидения, не смог заставить сердце биться быстрее. На следующее же утро, почти достигшее статуса «позднего», проверить его состояние пришла госпожа Чиё. Перед собранной и источающей утреннюю бодрость женщиной ему, только пробудившемуся, сделалось неловко, и Изуку поспешил сбросить с себя сонливость. Хотел было подтянуться и принять полусидячее положение, но внезапно схватившая живот боль убедительно отговорила от лишних движений. Эти мимолётные потуги незамеченными не остались. — Оставь этот театр покорности своему хозяину, — холодно, как отчитывая, бросает госпожа, уже занимаясь принесёнными с собой склянками и ампулами у металлического медицинского стола, — Здесь ты просто создание, нуждающееся в помощи. Она поворачивается спиной, занятая, и Изуку смотрит на белый халат пустым взглядом. Почему-то хочется обмануть себя и поверить в то, что он ослышался. Хочется сомневаться — не только во фразе, но и в самой госпоже, в месте, где он находится. В себе. Может, не до конца проснувшись, разум сотворил мираж? Даже такую очевидную вещь, как принадлежность Чиё к виду господ, вдруг закрадывается мысль поставить под сомнение. Иррациональная, почти безумная мысль, но рефлекс срабатывает сам, и Изуку недоверчиво тянет носом, прислушиваясь к окружающим запахам. Не сразу, но до рецепторов всё же доходит искомый оттенок, отличный от запаха чистоты и хлорной стерильности. До этого утра Изуку провёл рядом с госпожой Чиё ничтожно мало времени и всё же нисколько не успел озадачиться тем, что не ощущал ни её запаха, ни господской ауры. И только сейчас ответ на загадку сам находит его: всё дело в выструганной десятилетиями холодной сдержанности и, прежде всего, старости, которая не выдаёт себя внешне. Изуку продолжает следить за её резковатыми движениями, сам силясь понять, как эта правда открылась ему одним лишь флёром, напоминающим аромат хлопковых тканей. Может, создания господской крови всё-таки способны на хорошее?.. Помимо всего плохого. Чиё молча, будто её здесь вовсе нет, пододвигает стул к кушетке и не без осторожности избавляет омегу от лишних слоёв в виде тонкого одеяла, больничной рубашки и повязок. Как и ожидалось, её интересуют раны на животе Изуку, что мягко сказано — она уже нацелилась на них иглой совсем маленького шприца. — Что это? — наивное любопытство нет-нет, да срывается шёпотом с пересохших губ юноши. В мимолётно брошенном из-под очков взгляде госпожи ему видится лёгкое удивление. Похоже, не ожидала от него каких-либо слов и уж тем более заинтересованности. Она возвращается к своему делу, и Изуку не видит, но чувствует едва заметной щекоткой вошедшую под кожу иглу. — Сыворотка спящих клеток… Ускоряет сращивание тканей, — тихо и медленно, стараясь не отвлекаться от ран омеги, проговаривает она и замолкает. Изуку следит за её движениями, чувствуя, как она ещё несколько раз загоняет иглу в разные места вокруг усыпанного швами участка. Возобновившееся молчание не нависает над ним напряжением, вместо этого быстро растворяясь в свежести утреннего воздуха. И госпожа Чиё не кажется раздражённой вопросом — уже спустя минуту создаётся впечатление, что она вовсе позабыла о сотрясших больничное спокойствие в комнате словах. Но по какой-то причине Изуку чувствует её расположенность к разговору, что вскоре подтверждается, когда женщина выпрямляется, закончив. — У меня есть почти всё необходимое для лечения человека, но человеческая медицина не поставит тебя на ноги так быстро, — она бодрым тоном прогоняет из палаты тишину, уже отходя обратно к столу, чтобы сменить шприц в руке на бинты, — Господская же медицина куда более развита, вот только тяжело переносится людьми, так что я использую минимальные дозы. От этой сыворотки у тебя поднимется температура и проявится слабость, зато к ночи будешь как новый. Она очень действенна, если положение не безнадёжное. Вернувшись к кушетке, но на этот раз проигнорировав стул, женщина принимается заново перевязывать свежими бинтами живот Изуку, из-за чего ему приходится приподняться. Она делает всё порхающими, заученными движениями, и Изуку остаётся только удивиться, когда по завершении повязка оказывается неожиданно тугой. Латексные перчатки госпожи отправляются в мусорное ведро под столом, и он понимает — она вот-вот уйдёт. — А если оно безнадёжное? Память о самом себе делает тебя тем, кто ты есть, делает тебя настоящим, но никто не способен вернуть Изуку память о его прошлой жизни. По крайней мере, никто из ныне окружающих его существ. И раз так, то тем важнее ему становится каждый смазанный фрагмент воспоминаний о новом себе. Подойдёт что угодно, что заполнит насильно оставленные пробелы в сознании. Только благодаря затянувшемуся молчанию замершей на пути к выходу Чиё до Изуку доходит, что она могла воспринять его вопрос двояко. Но то, что она остановилась, осталась, придаёт сил уточнить: — Госпожа Чиё, прошу, ответьте… — голос едва дрожит, боясь напортачить с единственной попыткой узнать чуть больше, — Я ведь… умер? В тот день? Это никогда не укладывалось в голове полноценной картиной. Подумать «И вот я умер, а теперь снова жив» легко, эта мысль ничего не стоит, когда мимолётно проносится и исчезает. Но если начать вспоминать тот самый день, тот самый момент, когда его поразило неоспоримым осознанием своего конца, видеть жизнь и самому быть этой жизнью кажется в корне неправильным. Нарушающим естественный порядок. Его не должно быть здесь, и всё же… Лицо женщины остаётся безучастным, но мелькает в её образе какая-то неуловимая деталь, которая заставляет поверить — именно сейчас эта холодность натянутая. — Впредь не задавай вопросов об этом, — в ледяном тоне на миг слышится подавленное сожаление, — Бывает правда, которую попросту опасно узнавать. И уж тем более произносить. Фраза как не терпящая возражений точка. Изуку теряет дар речи, готовый было к отказу, но никак не к тому, что за отказом будет стоять встревожившая таинственностью причина. Железный аргумент, против которого ему нечего высказать, как будто в ином случае ему бы хватило дерзости. Госпожа Чиё безо всякой спешки покидает палату, мерно цокая по холодной плитке невысокими каблуками, за стуком которых едва слышимы становятся её брошенные на пороге слова. Не расслышав, Изуку ещё долгую минуту повторяет её голос у себя в голове, и тот не складывается ни во что иное, кроме как: «Постарайся больше не умирать».

***

Отмучившись в лазарете, сутки погодя Изуку смог вернуться в когда-то ненавистный дом, но теперь причин ненавидеть или хотя бы опасаться его не осталось. Внутри царила сладковатая чистота воздуха, а полы в холле отдавали зеркальным блеском. Не успев толком припомнить себе весь ужас, развернувшийся, по ощущениям, целую вечность назад, Изуку остался в том же и всё же совершенно ином месте без единого напоминания о страшном. Смутило только чувство дежавю — всё ровно так, как в его самый первый день в поместье. Это чувство быстро прогнал сопровождавший его Шинсо, сообщив перед уходом, что отныне омеге дозволено передвигаться по главной территории поместья самостоятельно, лишь двор прислуги остаётся для него закрыт. Изуку и не подумал бы, что в его душе что-то ещё способно расцвести, но эта новость словно открыла второе дыхание, влила в кровь необходимую каплю жизни. То, что настоящей благодатью для него становится такое малейшее разрешение, нисколько не омрачило его тихое ликование в груди. И пусть это будет хоть трижды ловушка на наивного, глупого человека.

***

Отражения дневного света задорно перебегают по вытянутому ростовому зеркалу, изредка слепя глаза. Изуку почти никогда не заглядывал в него, не желая лишний раз пораниться об острую правду, о которой кричит вид его безвольной копии в нём. А чем меньше он ранится, тем быстрее на него подействует волшебная пилюля смирения. Но сегодня он чувствует себя особенно хорошо, чтобы наконец утолить своё любопытство. И, стоя перед зеркалом в одних шортах, заменяющих нижнее бельё, дюйм за дюймом изучает стеклянным взглядом кривые полосы шрамов на животе. Он не уверен — вечно теряется в однообразном времени, — но кажется правдой, что прошло три дня с момента его возвращения из лазарета. Следы чужих когтей и клыков на нём выглядят так, будто им по меньшей мере месяц. Пальцы едва касаясь проходят по восстановившейся коже. Изуку опасается, что прикосновения отзовутся болью, но всё равно не может удержаться от них, ощупывает ставшее бугристым место. Бездумно рука с поджатыми пальцами повторяет полосы по правую сторону, как если бы сама оставляла рану. Физически это навязчивое изучение вызывает лишь трепет осторожности — само тело не верит в свою прочность. Душевное же равновесие, как ни странно, нисколько не покачивается, потому что Изуку, кажется, потерял смысл красоты и уродства, теперь воспринимая эти шрамы ничем. Такой же частью себя, как рука или ухо, только обретённой при жизни, а не до её начала. И ещё, пожалуй, несущей в себе короткое воспоминание об охоте, которое тоже едва ли способно пошатнуть возникшее равнодушие. Рука движется чуть выше, останавливаясь под рёбрами. Как назло — или, может, даже к счастью, — ни намёка на след от самого первого увечья не осталось. Совсем ничего, что подсказало бы место, принявшее удар на себя. А сам Изуку не помнит — по ощущениям, ещё тогда он не понял до конца всё случившееся. Будь такое чудо возможно, Изуку подумал бы, что его тело обрело свою личную волю и отказалось хранить на себе память о том всепоглощающем ужасе. Может, шрамы, которые он наблюдает сейчас, тоже бесследно исчезнут через неделю-другую? Так и работает господская медицина? Оторвав взгляд от низа живота, он приподнимает голову, чтобы заглянуть себе в глаза, — и, дёрнувшись назад, замирает. За спиной отражения — сгустившаяся тень комнаты, в которой солнечные зайчики сложились в сторонний наблюдающий взор. Изуку не шевелится, пару раз с усилием моргает, пока наваждение не растворяется в воздухе. Один только его рваный вздох выдаёт мимолётно охватившую тревогу от того, что лишило сон спокойствия. Кошмар не желает оставлять его, уже по капле просачиваясь в реальность. Изуку успевает пожалеть, что вообще приблизился к зеркалу, нарушив свой же принцип, и почти бегом отходит к шкафу, чтобы наспех одеться. Все эти дни он из последних сил откладывал жажду испробовать новое дозволение, потому что попросту боялся столкнуться с вероятной правдой о ловушке. Всего-навсего мысль о том, что у него есть возможность беспрепятственно пройтись на свежем воздухе без лишнего надзора, делала существование чуть более сносным и совсем ненамного отдалила от рабской сути игрушки. Впервые неизвестность была на его стороне. Не запугивала, а обнадёживала. Последние дни были на удивление безоблачными, даже жаркими. Сейчас, должно быть, самый разгар лета. А год, интересно, всё тот же, в который Изуку покинул родной дом? Рядом ли город, в котором он жил, или это другой край страны? Хотя Изуку и не помнит толком, из какого он города… Множество вещей, от которых юноша оказался с концами оторван в этой реальности, витает в голове скомканными вопросами и предположениями, пока он чуть ли не на цыпочках шагает по территории поместья. Вымощенная дорожка ведёт его от дома почти напрямик к садам, и вокруг, кажется, ни души. Понаблюдав из окна, он знает наверняка, что хозяин отбыл ещё утром и пока не возвращался, так что ему не так боязно, как могло бы быть, но чувство уязвимости игрушки всё равно остаётся при нём. Как бы ему ни хотелось, от этого не сбежать. Или всё же…?

***

Всего за пару дней Изуку приловчился выжидать подходящее время, чтобы господин не застал его врасплох снаружи. Прижимаясь к стене у своих окон, с замирающим дыханием выслеживал покидающего резиденцию зверя. Всегда собранного, чересчур серьёзного, с оттенком раздражения. Подозревает ли он всякий раз, как уходит к воротам, что за ним пристально наблюдают? Если так, то умело не подаёт виду. Сад же оказался местом, без преувеличений, близким к райскому, и слепящее полуденное солнце только добавляло ему неземного очарования. В нём не было роскошных статуй, журчащих фонтанов или даже крытых беседок — хотя, возможно, Изуку их ещё просто не нашёл. Зато была непередаваемая тишина искусственно возведённой природы, с течением долгих десятилетий вернувшей себе некоторую дикость. Сооружённые из белого камня короткие лестницы всего в несколько ступеней встречались почти на каждом повороте и делили сады по уровню высоты. Из-за таких неровностей земли по сторонам от лестниц образовывались настоящие зелёные водопады из разросшихся кустарников. Всё дышало, благоухало, существовало в своём медленном темпе — здесь царила обособленная тихая жизнь, не нуждающаяся в присутствии человека. Смотря на просторные дорожки, на широкие лестницы, да даже на впечатляющую размахом площадь садов, заодно с молчаливым восхищением, выходящим за пределы тела, Изуку ощущает и странный укол тоски. Конечно, он может ошибаться, но всё вокруг настойчиво нашёптывает ему о том, что поместье пережило свои лучшие времена, и всё, что ему осталось, — удерживать былое величие так долго, как будет посильно. И видно это по пустоте, которой здесь не должно было быть. Всё равно что воздвигнуть величественный театр и устраивать представления всем пустующим рядам партера. Сам не заметив, Изуку оказывается в части куда более заросшей, но не лишённой ухоженности. Над всей территорией поместья наверняка работают садовники, но вряд ли хоть кто-то, кроме них, заглядывает в сад и вырастающий из него лабиринт вдали. Здесь всевозможных оттенков и видов цветы раскрылись навстречу яркому солнцу, мерно покачиваются от лёгких дуновений тёплого ветра, как будто вторят осторожным шагам юноши. Вдруг Изуку останавливается, ведомый чем-то, делает короткий шаг ближе к одной из клумб и опускается на корточки. Крупные белые цветы перед ним, похожие на звёзды, источают едва уловимый нежный аромат, от которого начинает слегка кружиться голова. Похожи на лилии, но Изуку ни разу не силён в ботанике, чтобы быть уверенным. И не то чтобы эти цветы его как-то заинтересовали, просто что-то показалось ему знакомым — не на уровне знаний, а на уровне сердца. С очередным глубоким вдохом до него доходит, что дело не в том, что видят его глаза. Цветы недавно поливали. Запах влажной земли в сочетании со свежестью лепестков и есть та вещь, которую он узнал и только сейчас осознал. Изуку бессчётное количество раз поливал цветы. Как такое стало возможно, что память об этом стёрлась напрочь?.. Это были… Да, и правда ведь… Это были цветы на маленьком клочке земли перед их с мамой домом. Мама так любила их, но зачастую не успевала за ними ухаживать. И тогда эту обязанность частично перенял Изуку. Отражающие белизну лепестков глаза на долгие мгновения теряют фокус, пока юноша зарывается в приоткрывшееся сознание и достаёт оттуда обрывок с внешним видом родного дома. Возможно, ему бы даже удалось узнать знакомый двор, проходи он мимо… Всё больше голова начинает неприятно гудеть. Чуть резковато Изуку выпрямляется и, на лишнюю секунду задержав взгляд на цветах, быстрым шагом ступает дальше по узкой тропе, оставляя позади этот свежий, влажный аромат. Он не особо разбирает, куда именно идёт — тут сам чёрт ногу сломит, — но показавшаяся вскоре впереди арка, оплетённая плющом, одним своим видом говорит, что он сделал приличный крюк по периметру. Представив, как много времени на это могло уйти, омега едва не поддаётся накатившему волнению. Хозяин, как правило, не возвращается раньше сумерек, но предугадать непредвиденное невозможно. Изуку решает быстрее выдвинуться к выходу из сада, внутренне готовясь настороженно озираться по сторонам и в случае чего убегать. Им руководит пришедшее само по себе осознание — имея дело со зверем, осторожнее всего следует обращаться с его дозволениями. Едва успев пересечь черту огороженной подстриженными кустами территории, он резко замирает. Слух тут же напрягается, а ноги врастают в землю, когда шок и неверие останавливают время. Откуда-то издали по небу пронёсся смех. Такой приглушённый и короткий, что можно легко спутать с шорохом листьев на деревьях, скрипучим дыханием домов или присвистыванием лёгкого ветра. Но он совершенно точно только что был и вселил в грудную клетку юноши странную, щемящую смесь чувств. Кто мог бы позволить себе смеяться в этом месте? Неужто не только ему одному отсутствие господина в поместье даёт возможность вдохнуть полной грудью? Вместо того, чтобы свернуть вправо и просеменить обратно к своему укромному убежищу, Изуку ступает вперёд, по направлению к источнику звука. По пути к центральной части резиденции, в сердце которой шуршит фонтан, он не перестаёт оглядываться, пока вконец не убеждается, что смеялись где-то ещё дальше, там, куда до сих пор не проникал его взор. Оттуда, где живут слуги. Абсолютная власть — вещь занятная. Можно приказать что угодно, что вздумается, и ничем свой приказ не обосновать. Изуку казалось естественным, что отведённый под персонал поместья двор ему посещать запрещено, в этом виднелся смысл, углубляться в который попросту не хотелось. Сейчас же он думает — есть ли этот смысл вообще? Или то, может, просто очередная собственническая прихоть? Как бы там ни было, нарушить запрет он не осмелится. Будет чертовски глупо не усвоить первый же урок. Но хотя бы просто взглянуть… так, чтобы ни единая пара глаз не заметила. Ведь там есть смех, а значит, есть и настоящая жизнь. Человеческая. Прошмыгнуть мимо лазарета оказывается сложнее всего. Изуку старается, как может, прикрыться окружением, деревьями и оградками, но так или иначе остаётся лишь надеяться, что госпожа Чиё не решила именно в этот момент прогуляться по коридору и обратить внимание на происходящее за окном. Ступая по неизученным дорожкам, едва сдерживающий дрожь волнения омега держит ухо востро. Чтобы стать чуть незаметнее, придерживает позолоченные цепи, останавливая их от лязга. Никто так и не врывается в поле зрения и не останавливает его. Как будто он всего-то заплутавший призрак. Перед ним вырастает скромный железный забор с приоткрытыми воротами, почти потерявшийся в тени высоких деревьев. Вдали становятся различимы совсем непримечательные домишки в один этаж, как вдруг между ними мелькает движение. Напружиненный Изуку мигом прыгает с тропы в сторону, в заросли под ближайшим деревом. Россыпь тонких веточек тут же уколола чуть ли не по всему телу. Подавив секундную панику, он оценивает своё укрытие и выдыхает — уж здесь его даже в кипельно-белой одежде не должно быть заметно. А вот ему самому достаточно сдвинуть пару веток от лица, чтобы открылся вид на происходящее за редким забором. Всматриваясь, первым же делом он цепляется взглядом за почти такой же белый, как и на нём — две девушки в простых рабочих платьях развешивают постельное бельё на просушку. По их движениям видно, что они переговариваются, но большое расстояние не даёт разглядеть эмоций на лицах. Из-за соседнего домика выходит взрослый, чуть скрюченный мужчина, не отрывающийся от смахивания пыли с окон тряпкой. И снова звучит смех; мужской, но его обладателя Изуку не видит, а следом за смехом в общий бытовой гомон вплетается радостный детский визг. Тело само одёргивается назад, словно уклоняясь от чего-то пролетевшего под носом. Острый невидимый укол жалости пришёлся точно в грудь. Он никак не ожидал, что здесь может быть так оживлённо. И куда больше не ожидал, что ему станет от этого… неприятно. Он хотел увидеть людей, понаблюдать за тем, как они здесь живут, но совсем не подумал о том, как сильно успел от них отдалиться. Уже давно их разделяет не этот до смешного ненадёжный забор, а нечто куда более серьёзное. Даже если они всего лишь слуги в поместье господина, у них по-прежнему есть всё то, что было отнято у самого Изуку. И как бы он ни пытался вразумить себя мыслями о том, что его положение было добровольным решением, к которому все эти люди непричастны… Юноша ничего не может поделать с тем, как всю грудную клетку сдавило стальными тисками зависти. Почему он здесь, а не там? — Ох ты ж-! От вскрика точно за спиной Изуку подскакивает с упавшим в пятки сердцем. Не успевает он проститься с жизнью за своё нахождение здесь, как вид растерянно замершего на дорожке Шинсо сразу остужает голову. Мужчина часто дышит, сгорбившись и прикрыв глаза рукой, а в ногах у него рассыпаны его личные вещи. За пару мгновений он приходит в себя и, устало проведя ладонью по лицу, впивается в омегу убийственно-сердитым взглядом. — Ты… — Прости! — тут же пищит Изуку, уже кое-как выбираясь из кустов и подбегая, — Клянусь, Шинсо, я не собирался заходить дальше! Я тут просто-… Голос почему-то закончился, когда он без задней мысли опустил взгляд на упавшие вещи, собираясь помочь. Среди вороха бумаг и прочей мелочи, высыпавшейся из кожаного портфеля, зрение безошибочно зацепляется за человеческое лицо. Всего мгновение Изуку так и замирает, пока не понимает, что это вложенная в раскрывшийся кошелёк фотография девушки, и почти что прыжком отступает назад. Смущение вспыхивает под веснушками от чувства пересечённых волей случая личных границ. Невинное любопытство подначивает бросить ещё один взгляд на кошелёк, за что тут же становится в разы более неловко. Не стоило и надеяться, что Шинсо не поймёт его смену настроения. Он всё ещё молчит, но уже нисколько не возмущённо, и просто наклоняется к земле, чтобы аккуратно собрать всё то, что выронил. Отряхивает портфель, возвращает в него стопку бумаг, и в конечном итоге в его руках остаётся всё так же раскрытый кошелёк, притянувший всё внимание своего владельца. Смотря за его неторопливыми движениями, Изуку непроизвольно сминает складки своих одежд, не знает, куда себя деть, раздираемый смятением и интересом одновременно. — Шинсо… — зовёт чуть сипло, — Извини, я… Договорить не успевает — бета вдруг делает к нему широкий, но едва ли уверенный шаг. Поколебавшись мгновение, без слов протягивает раскрывшуюся фотографию, позволяя взглянуть. Изуку для верности коротко поднимает глаза к лицу мужчины — на нём только извечная усталость и пробившаяся совсем ненамного уязвимая мягкость. На фоне их положений этот безмолвный проблеск доверия ощущается почти сакральным. И пусть Шинсо и бывает недружелюбным, всякий раз своим отношением он позволяет Изуку ненадолго почувствовать себя почти полноценным человеком. Особенно сейчас. С фотографии на омегу смотрит миловидная девушка, ласково улыбающаяся автору запечатлённого момента. Под светом солнца её медные волосы, собранные в хвост, горят переливающимся золотом, а глаза хитро сощурены. Она завораживает столь естественной красотой, пойманной в один кадр, полный наверняка родного тепла. От него где-то внутри становится немного светлее. С трудом оторвав взгляд от нежного зрелища, омега осторожно косится на мужчину рядом, больше поглощённого собственными мыслями, нежели реальным миром. Вероятно, тот не будет против вопроса, раз сам проявил инициативу и показал фотографию? — Эта девушка… твоя супруга? — наконец любопытствует он. Отвечать Шинсо не торопится, но и задетым не кажется. Он закрывает бумажник и, опустив голову, как-то заторможенно убирает его обратно в сумку, а Изуку успевает заметить короткое мгновение улыбки на его губах. Ничего счастливого в ней не было. — Не успела ею стать, — щелчок закрывшегося портфеля, — Забрали. Лёд тотчас сковывает сердце. Едва удаётся сдержать вставший в горле жалобный писк. И то, как открыто Хитоши говорит об этом, безупречно пряча боль, режет по душе холодным лезвием. — …Мне жаль, — совладав с собой, Изуку проговаривает тихо, почти без эмоций, но как никогда искренне, — Очень. Хочется сказать что-то ещё — много чего, — но он не посмеет давить на чужую рану своей жалостью. Шинсо откликнулся на его любопытство, но вряд ли намеревался вспарывать перед ним душу. Поэтому он ограничится самыми главными словами. — Не бери в голову. Это было слишком давно, — мужчина усмехается бледно, безо всякого энтузиазма, а затем, как резко вспомнив что-то, кидает быстрый взгляд на наручные часы и уже отчётливо холодно добавляет, — Тебе бы лучше не бродить здесь. В спешке он оставляет Изуку на дорожке одного, держа путь к укрытому за забором двору. Задержав взгляд на его слегка сгорбленной, пока никто не видит, спине, юноша не может взять в толк, как этот человек способен изо дня в день служить тем, кто отнял его желанное будущее. Ведь хоть Шинсо и говорит, что это было слишком давно, фотография хранится у него под рукой и по сей день.

***

Стрелки настенных часов в кабинете госпожи Чиё отстукивают посекундный ритм, не давая покоя развернувшейся немой сцене. На лицах что владелицы кабинета, что её посетителя застыло каменное напряжение. Страница переворачивается — не только буквально, — и по очередному листку бумаги в скрепленном скобами заключении проходится цепкий взор господина Бакуго. Как будто он не сканировал это заключение от корки до корки несколькими минутами ранее. — Кот в мешке, — вскользь язвит Чиё. Сосредоточенные багровые глаза лишь на секунду отрываются от текста, чтобы ответить женщине острым взглядом исподлобья. И всё же сколько бы времени он ни убил на пристальное вычитывание только-только полученных анализов крови, самая важная их часть остаётся неизменной. Отныне происходящее в поместье приобретает интригующий оттенок… на грани запретного. — Развлекаться с ним теперь будет по меньшей мере неэтично, — хриплый после долгого молчания голос Бакуго следом за женским рушит только было устоявшееся молчание, — Даже жаль. На недовольное, хищное заявление госпожа только скептично подёргивает бровью. Слишком уж она отдалилась от подобных звериных страстей за всё долгое время пребывания в поместье, но образ её всё равно не лишён заинтересованности — что же решит предпринять её начальство? Задумчивость окутывает господина пеленой, когда он всё-таки откладывает на стол изученный вдоль и поперёк документ, не найдя в нём решения к возникшей дилемме. Бумага ложится поверх раскрытой папки медицинского профиля, и взгляд, бездумно бродящий по всем видимым строкам пометок, спустя какое-то время возвращает себе долю осознанности и даже любопытства. Нарочито ленивым движением Бакуго подтягивает папку ближе к себе и заново пробегает глазами по привлекшим внимание словам. — Репродуктивные функции… в стазисе, — тихо, почти издевательски растягивая по слогам, зачитывает он, как вдруг возникает уже громче, — А это что ещё за чепуха? Чиё едва способна сдержать ухмылку, из-за чего медлит с выпадом: — Столько лет восседаете на руководящей должности и так и не взяли за привычку дочитывать документы на подпись до конца? Брови на грубом лице тут же сходятся хмурыми морщинами. Но женщину этот вид никогда не пугал — не способен и в этот раз. — Говорите по существу, госпожа Чиё, — Бакуго говорит с подавленным рыком, почти задетый за живое, — Хотя бы сейчас. Самодовольно хмыкнув, она тянется через стол к папке, перетаскивает её к себе поближе и, прокрутив пальцами, разворачивает из перевёрнутого положения. Вся информация внутри ей уже знакома, но перепроверить для пущей уверенности никогда не бывает лишним. — Видите ли, аукционный дом очень лоялен к своим покупателям, поэтому заблаговременно избавляет их от трат сверх необходимого, — Чиё заходит издалека, но при виде раздражённо поджатых губ альфы напротив коротко вздыхает и переходит к сути, — Всем игрушкам имплантируется гормональный блокатор, с ним отпадает потребность в суппресантах. При покупке отдельной графой в договоре стоит разрешение на изъятие импланта. Господин медленно возводит глаза к потолку, явно пытаясь припомнить, но не преуспевая в этом непростом деле. Впрочем, сейчас это уже и не играет роли — сделанного не воротишь. Да, не воротишь… Внимательный взгляд впивается в женщину в извечном белом халате, сконцентрированную на содержимом медицинского профиля. — Как всегда, всё упирается в подавители. Столько проблем от них… — она не столько разговаривает, сколько даёт своим мыслям свободу через бормотание под нос, — Хотелось бы мне знать, почему их до сих пор не запретили. Придержав удачно пойманную за хвост идею, господин Бакуго без особой вовлечённости парирует: — Люди не представляют себе жизни без них, на такой запрет отдача будет слишком велика. — Либо же кому-то удобно оправдываться этим, — холодным полушёпотом сходу отвечает Чиё. — Не будем об этом, — чуть громче рамок приличия мужчина обрывает её намёки, — Они так или иначе вымрут. Останемся мы. И Вы… — он пододвигается ближе, уперевшись локтями в стол, — Вы, госпожа, останетесь. Но останетесь какой? Серые глаза женщины сощуриваются в подозрении от его вкрадчивой интонации. Она отклоняется назад, к спинке кресла, и деловито скрещивает руки на груди, оценивающим взглядом скользя по молодому — по её меркам — начальнику. — И к чему ты клонишь? — несдержанно настороженный тон. Молчаливая дуэль взглядами длится не больше пары мгновений. Указательный палец мужчины стремится в сторону разложенного медицинского профиля, приземляясь точно на нужную строку. — Сделай это обратимым, как делают в аукционном доме, а потом сделай совсем немного больше, — с каждым его словом госпожа всё больше хмурится, но он продолжает ещё настойчивее, — Поставь эксперимент, разработай свою терапию. Сделай обратимым всё. Если получится, ты дашь Совету научный прорыв, и тогда я из шкуры вон вылезу, но добьюсь твоего помилования, — Бакуго переводит дыхание шумным выдохом, одновременно с этим цепляясь за проблеск глубинного интереса в её глазах, — Если же нет… я самолично закопаю эту тайну. Госпожа Чиё остаётся неподвижна, только сминаемые пальцами рукава халата отражают всё обилие её раздумий. Неуверенность хочет завладеть ею — никакого фундамента, никаких наработок других специалистов по подобному «лечению» нет. Ей придётся действовать вслепую, полагаться исключительно на свои интуицию и опыт. Пусть и вековой. — Когда живёшь слишком долго и знаешь слишком много, в конечном итоге со скуки просыпается азарт поиграть в бога, — похожие на исповедь томные слова до последнего дополняет её гордая осанка, которая немного погодя вдруг опадает, и вот Чиё становится настоящей, уставшей собой, — Но я не страдаю от скуки, Кацуки. И уж тем более от идеи стать божеством. Образ господина смягчается на малую долю, уголки губ порываются растянуться в довольный хищный оскал. — Божества, как правило, предпочитают убивать, — с уверенностью он заключает то ли насмешливо, то ли пренебрежительно, — Так что ты уже не станешь тем, кто на порядок ниже тебя. Просто сделай то, что умеешь, воскресительница. Теперь он твой проект.

***

Очередным днём, медленно перетекающим в ранний вечер, Изуку сидит под одним из деревьев у своего крыла. Хотел дойти до террасы, но что-то внутри воспротивилось её умиротворяющей атмосфере, поэтому, особо не думая над своими действиями, опустился прямиком на землю. Лёгкий ветер треплет пышную шелестящую листву над головой, отбрасываемая деревом тень приятно холодит кожу сквозь тонкие одежды. Пальцы от нечего делать методично пощипывают траву у поджатых ног. Всё так тихо и спокойно… даже слишком. Здесь он как будто бы спрятанный от жизни самой природой. Безразличной и покровительствующей одновременно. Только от собственных мыслей Изуку спрятаться не в силах, а их никак не покидают все те люди, живущие почти что свободной жизнью прямо у него под боком. У него ничего нет, но если бы было хоть что-то, он бы непременно отдал всё, чтобы поменяться с кем-нибудь из них местами. Возможно, здесь его положение как безвольной игрушки и не самое ужасное, но есть одна существенная мелочь, которую Изуку до сей поры почему-то не замечал в упор. Его воля всё ещё при нём. И всё жёстче нутро хочет держать оборону — он не согласен её терять. Не согласен становиться настоящей игрушкой… Поворот головы в сторону главной мощёной дорожки. Не резкий, как реагирующий на звук, но настойчивый. Колючее напряжение пробегает по спине, шевелит собой каждый волосок на теле. Взгляд хочет сфокусировать всё внимание на чём-то, но не находит подходящую цель и хаотично мечется по веткам кустов. Сама его суть замирает под кожей заодно с дыханием, готовая к неизвестному. В первые мгновения Изуку кажется, что он сошёл с ума. Потерял связь с тем, что делает и чувствует. Но вскоре оттуда, куда не моргая всматривались глаза, доносятся глухие шаги на каблуках. Он безошибочно определяет — чужие. Насколько можно судить по его отстранённым наблюдениям, гости в поместье были явлением редким. И если та пара господ, которую Изуку застал, вызывала страх почти что надуманный заранее, то в этот раз он и подумать ничего не успевает. Только чувствует давление отравленного воздуха кожей и выходящую за грани понимания необходимость не упускать опасность из поля зрения. В груди пустеет — жалкий страх отмирает, уступая место гулкому сердцебиению и вторящему ему эхо. Не издав ни одного лишнего шороха, Изуку в одно плавное движение поднимается на ноги. Инстинктивно пригибается, пока прокрадывается к повороту из-за кустов, и в последний момент невидимая хватка за шкирку оттаскивает его на шаг назад, не дав попасться на глаза двум прошедшим мимо зверям. Незнакомые женщина с мужчиной уверенной поступью идут к главному дому, в то время как за ними тянется шлейф чего-то неотвратимого. Совсем перестав понимать себя, юноша выжидает немного и всё-таки ступает в широкий проход, пробегает по нему почти на цыпочках. В голове тяжёлым весом оседает незавершённость — словно потребность знать наверняка, что неясная угроза ушла на достаточное расстояние, и этим дать себе расслабиться. Он лишь одним глазом выглядывает из-за угла, почти опустившись на колени для незаметности. Двое нагрянувших не успели отойти так далеко, чтобы их стало невозможно разглядеть. Первой резко замирает госпожа. Изуку едва успевает вовремя заметить её поворачивающийся профиль и вновь отшатывается, прячась за гущей растений. Долгое, тягучее мгновение, погрузившееся в болотную тину. Кажется, даже неуёмное сердце провалилось куда-то вглубь изнанки, чтобы не помешать слуху уловить звуки возобновившихся шагов. Но вместо них пространство режет громкий, нетерпеливый приказ: — А ну-ка покажись. И теперь сдерживаемый плотиной страх обрушивается на него ледяной волной. Изуку чувствует — у него есть всего несколько ударов сердца на то, чтобы выйти из положения. И зачем он только полез? Будет ли ему хуже, если убежит? Спрячется где-то у себя? Расценит ли это за неповиновение или неприятности хозяин? Почему он может выбирать только степень боли, которую получит? Ноги хотят увязнуть в плотном воздухе, но всё же делают усилием воли неровные шаги. Выпрямившись, подчёркнуто без резких движений Изуку выходит из укрытия. Пока ему тяжело разобрать, с какой напастью он столкнулся, лучшим решением, как ни ужасно, кажется подчиниться. Следовать уже давно заданным правилам. Пульс бьёт по горлу, трепыхается под ошейником; выравнивание дыхания требует немалых усилий. Омега дышит глубоко, утихомиривая страх и тремор, но сохранившаяся в воздухе господская аура обесценивает его старания, когда навевает все эти чувства заново. С чего-то он точно уверен — чересчур приторный, отталкивающе-сладкий след принадлежит именно госпоже перед ним. Она главная, а господин рядом с ней выполняет роль сопровождения. Одного взгляда на неё хватает, чтобы её запах обрёл непередаваемую горечь ядовитости. Смертоносности. По-настоящему высокая — вероятно, дотягивает до роста господина Бакуго, — но страшно тонкая и бледная статуя замерла в добром десятке метров от него, пока не торопясь ничего предпринимать. Изуку вскользь оглядывает её: женщина с пшеничными волосами, заплетёнными в косу-венец вокруг головы, в официальном костюме, но с пиджаком длиннее обычного, и с украшенным пышными белыми оборками парасолем в руке, укрывающим её от солнца. Упавший на её лицо взгляд невольно замечает, как из хищно сощуренных её глаза стали широко распахнутыми в неверии. Она торопясь ступает навстречу, а Изуку едва не забывает опустить глаза в землю. — Быть не может… — её полушёпот с лёгкой хрипотцой вдруг отдалённо напоминает шипение змеи. Подойдя почти вплотную, она не стесняется в движениях и бесцеремонно подхватывает лицо омеги за подбородок — он, чувствуя давление когтей на грани царапин, приказывает сам себе не дёргаться. Не провоцировать. Его голову задирают почти трепетно-нежно, и против его воли взгляды с хищником сталкиваются. Не бояться становится задачей почти непосильной при виде её искажённого носа, смахивающего на кошачий с чересчур широкой переносицей, и золотистых глаз, намертво гипнотизирующих. Поглощающих. — Так во-от кто стал твоим счастливым обладателем, — словно эти слова запретны, её голос продолжает шелестеть. Едва розовые губы женщины, скрывающие за собой выпирающие клыки, расплываются в широкой улыбке. Как натянувшаяся струна, что-то дёргается внутри Изуку, оставляет тревожное предчувствие: это плохая улыбка. Её глаза слишком долго для какой-то пары секунд бегают по его лицу, даже не изучая, а… вспоминая? Вдруг она резко отпускает юношу, и настроение её вновь становится сдержанным. Шаг за скромным шагом она принимается кружить вокруг него, не спуская глаз, и Изуку то и дело попадает под тень её роскошного зонта. В груди разрастается настоящее осиное гнездо тревоги. — Ох, а ведь если бы не твой щедрый хозяин… — острота когтей пробегается по обнажённому плечу, прежде чем животная хватка вцепляется в него целиком, — Ты бы достался мне, ты знаешь? Исполненный слащавой желчи вопрос звучит над самым ухом, и поражённый им омега не в силах удержаться от того, чтобы обернуться на госпожу. Та изучает искоса его реакцию, выглядывая из-за спины, и странными медленными движениями прикусывает свои губы. — Разумеется, не знаешь. И всё же какая уда-ача, что ты здесь, цел и невредим… — за плечо она дёргает его вплотную к себе; её нос с шумным вдохом проходит от уха до самой макушки и жарко выдыхает, — И запах у тебя ещё любопытнее, чем я представляла… Свежий, просто изыск… Весь обмякший Изуку чувствует холод собственного нервного пота на спине. Он уже знаком с запахом смерти. И эта госпожа пахнет именно ею. Будь только в нём достаточно сил и безрассудства воспротивиться ей, он бы непременно это сделал, как сопротивлялся погибели всё время нахождения в мире хищников. Вновь она останавливается прямо перед ним и куда более внимательным взором оценивания проходится по нему с головы до пят, при этом нисколько не реагируя на поддерживающие зрительный контакт зелёные глаза. — Мне было бы даже интересно предоставить тебе право выбора, занятный человек. Хотя-я… — слишком плавно, по-дикому она наклоняет голову вбок, изображая задумчивость, — И как только люди выбирают из двух зол?.. Вам ведь куда больше нравится плыть по течению, называя это судьбой или обстоятельствами… Но я хорошая хозяйка, человек. Недолго, но хорошая. Теперь она улыбается совсем иначе, с читаемым предвкушением. Теперь её улыбка становится по-настоящему хищной, обнажающей её суть острыми клыками, способными прогрызть плоть. Где-то под затянутым на шнуровку корсетом ложной болью заныл шрам от укуса. — Я избавлю тебя от тягот выбора. И все звуки после её слов обрываются звенящей тишиной. Кровь заледенела в жилах, заколола осколками льда изнутри. Обомлев, Изуку ничего не может с собой поделать — только стоит на месте и еле дышит, потому что вместе с воздухом лёгкие наполняет тяжесть неизбежности чего-то, к чему он не мог быть готов. Образ госпожи, скрывающейся от солнца под зонтом, так и провожают стеклянным взглядом ровно до тех пор, пока она не пропадает из виду далеко впереди. И только после этого Изуку точно со стороны видит, как подталкивает сам себя в спину.

***

Дверь в кабинет распахивается бесшумно, зато во всю ширь, сразу заявляя о незваной гостье. С коротким стуком её невесомый парасоль встаёт в угол у комода. Хозяин поместья, по обыкновению проводящий время за рабочим столом, не подаёт признаков удивления и только распрямляет плечи в своём кресле. — Госпожа Химико… Не находите такое время несколько поздним для визитов? Раздражение неприкрыто сквозит в его напускной вежливости, но саму женщину, мерно прохаживающуюся по просторному кабинету, оно ни на дюйм не задевает. Лежавшая прежде близ стола собака заинтересованно подходит, чтобы обнюхать и признать знакомым заглянувшее в дом существо. — Увы, господин Бакуго, дневное время меня недолюбливает… — даже не удостоив напрягшегося альфу взглядом, она с ровным лицом пригибается к собаке и взъерошивает ей холку, — Ровно как и я его. — Вам что-то нужно? — Бакуго не стесняется резкости, читаемо недовольный несогласованным посещением. Госпожа Химико не распыляется на излишние слова — выпрямившись, подходит к рабочему столу и с ноткой провокации грузно ставит свой портфель на деревянную поверхность. Вытянутая из него папка падает прямиком под нос мужчине, звонко хлопнув. — План, который передал Ваш карманный мальчик, — одна её рука претенциозно устраивается на боку; в это время сам господин Бакуго незаметно прикрывает глаза, уловив тему, — Если он был одобрен лично Вами, боюсь, наше сотрудничество пойдёт трещинами. К собственному же удивлению, Бакуго справляется с её шипящим недовольством своим стойким молчанием — и сам разочарованно понимает, что зря решил впервые делегировать даже такую малую долю нагрузки на подручного. Приходится переступить через явное неудовольствие, чтобы раскрыть документы и изучить план по озеленению, который до этого и краем глаза не то чтобы видел. — Чёртов Аояма… Это вообще что?.. — склонившись над бумагами и наговаривая себе под нос, мужчина едва справляется со вскипающей злобой, — А тут… Здесь нельзя сажать так плотно, земля задохнётся… Гадство, он вообще понимал, что я ему руки с корнем вырву? — Уж пожалуйста, — Химико, на которую теперь не особо обращают внимание, деловито сцепляет руки за спиной и продолжает мерить неторопливыми шагами кабинет, уже пройдя мимо стола и бросая любопытствующие взгляды в окно за ним, — Очень жаль, что его руки не покроют и день простоя, пока Вы не пересмотрите план, — мимолётный косой взгляд на затылок альфы, — А покрыть всё необходимо… Эти люди вдруг стали на порядок недовольнее обычного. Ноги сами ведут Изуку к дому господина, забывая дорогу назад так, будто её заметает снегопадом. Ранний вечер разгорается золотистым закатом, и все окна как одно целиком отражают яркие переливы, так что теперь за ними совсем ничего не разглядеть. Но если бы ему и удалось увидеть что-то, чем бы это помогло? Есть ли вообще хоть какая-то мелочь, что способна ему помочь? Изуку не знает. В голове болезненно, отчаянно пусто, ничего не приходит на ум. Но пока он двигается, ему самую малость легче под давлением тревожного ожидания, пусть это и почти такое же бездействие. Оно непременно утянет его на дно, если продолжить быть лишь вещью, передаваемой из рук в руки. Высоко задрав голову к фасаду поместья, к которому оказался почти вплотную, он всё цепляется глазами за окна. Вязкая чернота липнет к нему изнутри — едва ли он способен что-то предпринять. А предпринять что-то надо. — В доме кто-то есть? — госпожа Химико резким поворотом головы реагирует на мелкие равномерные скрипы половиц, доносящиеся из глубин этажа. Бакуго вяло, незаинтересованно отрывает взгляд от документов, коротко бросая его к закрытым дверям кабинета. — Мой домоправитель, — и вновь погружается в план. — А-а… Тот, что из семьи Шинсо. Неплохой союз, — её внимание ещё некоторое время не может себе позволить отлипнуть от двери, пока она не продолжает на тон бодрее, — У Вас здесь стало чуть оживлённее. Все люди… — вид за окном, к которому Химико возвращается, не даёт белым тканям одежд спрятаться от неё, — И не совсем люди… Все до странного живые. Не желаете так сразу пускать в расход дорогостоящую вещь? Господин реагирует на словесный укол не сразу, только плечи на уровне инстинктов напрягаются, уловив внимание слишком пристальное, готовое уцепиться за любую осечку. Долго гадать о том, откуда она знает больше положенного, не приходится — он быстро вспоминает женский голос на аукционе, показавшийся знакомым, желавший забрать игрушку раньше самого Бакуго. К счастью, Химико не смогла догадаться о том, что игрушка уже была пущена в расход. Теперь же, чтобы не подставить ни себя, ни госпожу Чиё, приходится солгать: — Не желаю… — быстро подумав, Бакуго добавляет ответный выпад, — В отличие от Вас, не ем что попало. Женщина, помедлив, отворачивается чуть больше; лицо попадает под глубокую тень, отбрасываемую шторами. Вдруг голос её становится низким, опускающимся тяжестью на плечи. Обременённым тёмной историей. — Вам ли не знать, что никто не пережил минувшие события легко, — Химико щурит глаза, пытаясь ускользнуть от раздражающего солнца, — И во мраке подвала, ставшего твоим гробом, быстро учишься есть что попало… Не находя себе места, торопливыми шуршащими шагами Изуку уже какое-то время вытаптывает территорию у дома. Только начиная было выстраивать план тому, что же ему делать, он упускает растворяющиеся в воздухе мысли. Бурлящая паника застилает не только утративший холод рассудок, но и потерявший фокус взгляд. То ли заранее защищаясь, то ли пытаясь согреться, руки обхватывают плечи в объятии самого себя. Тело двигается своей волей, будто тоже ищет выход отдельно от разума. Юноша упускает момент, в который заворачивает за угол дома, где укромная тропа ведёт на задний двор. — Я могу закрыть глаза на это… рабочее недоразумение, — госпожа делает акцент на документах с планом небрежным взмахом руки, когда проходит мимо стола и вновь возвращается в центр кабинета, уже помеченный её вытянувшейся по полу тенью, — И покрыть все непредвиденные траты на строительство… В конце концов, и сто миллионов йен у меня для Вас найдутся. Её горделивый образ с достоинством принимает удар насторожившегося внимания альфы. Находясь на чужой территории, она не боится играть как на своих преимуществах, так и на чужом коротком терпении — напротив, её давление мягко, но неминуемо усиливается в тот момент, когда она склоняется к столу, уперевшись в него руками. — Не Вы один, господин Бакуго, умеете замечать нетипичность некоторых… вещей. Но всё же не стоит преграждать зверю путь к еде. Движения и шорохи впереди заставляют Изуку поднять голову, оторвав мутный взгляд от земли под ногами. Это задний двор, который он едва видел из малой гостиной во время приёма гостей, и в реальность его вернул занимающийся какой-то работой здесь Шинсо. Прижав картонный планшет к стене, он записывает что-то на скрепленных в нём бумагах. В ногах у него стоит несколько деревянных ящиков, и из-под приоткрытой крышки одного такого виднеется дуло ружья. Увлекшись, Шинсо с тревожным удивлением оборачивается на омегу только пару секунд погодя. Напряжение хищных взглядов скрещивается в воздухе, не давая продохнуть, но Химико и не думает показывать недовольство больше положенного. Не прямо в лоб резко поднявшемуся посреди своих слов и вдруг замолчавшему господину, едва удерживающему свою звериную душу. — Что ж, никто не любит гадкое послевкусие… Поэтому я покину Вас на дружелюбной ноте, — несмотря на слова о примирении, в её глазах читается угрожающее предостережение, — Снаружи Вашей скорлупы происходят странные вещи, пока Вы позволяете себе беспечно зарываться в прошлое. Прячьтесь в своём логове и дальше, только не забывайте, что выход из него один… И будет он через кровь. Никто не успевает вымолвить и слова — от резкого хлопка парадной двери Шинсо и Изуку одновременно вздрагивают. Он слишком похож на импульсивный выстрел, предвещающий смерть. — Я провожу Вас, — не вежливость, а тихая, вкрадчивая издёвка над ней перед опустившейся на кабинет тишиной. Шинсо реагирует на звук мгновенно — бросает взгляд на высокие резные ворота, отделяющие территорию леса. Как на рефлексе Изуку повторяет его движение, пока внутри него что-то встаёт на своё место. Мир вокруг обретает невиданную чёткость, мысли готовы выстроиться в слаженный ряд. Все реакции перешли в режим выживания. С первой секунды ясно, что ворота наглухо закрыты. Шинсо в два шага подлетает к омеге, жёстко дёргает за плечо, приводя в чувство. — Я слышал их разговор, госпожа Химико хочет… она… — сбивчивый, горячий шёпот, от которого режет сердце; мужчина вскидывает руку, указывая себе за спину, — Отсюда есть выход со двора. Беги, ну же! Почти сорвавшиеся в крик слова становятся точкой невозврата. Всего на мгновение Изуку поражает ступор, глаза мечутся по лицу напротив. Хочет найти и зацепиться за повод отрицать происходящее, но видит только болезненную обеспокоенность. Думать над тем, что могло вызвать в Шинсо столь сильную эмоцию, попросту страшно. Но страх этот с уже привычной готовностью превращается в ресурс. И потому он бежит. Короткой вспышкой в голове звучит обещание самому себе — в последний раз. Либо он сбегает хоть куда-нибудь, лишь бы на волю, либо… сбегает. Умирать нельзя. Смерть здесь не станет концом его мучений, иначе он бы уже… Он бы… Ноги почти спотыкаются друг о друга, когда вспышки мыслей догоняют, вцепляются в лодыжки. Он и правда несётся навстречу выходу, свету в конце потёмок лабиринта? Это больше не игра? Это по-настоящему? Омега чудом не врезается в кусты на повороте к тропе, которая уже скоро приведёт к двору прислуги. Там есть выход — ему не остаётся ничего, кроме как верить всей душой. В ином случае смерть и впрямь покажется благом. Шум и голоса позади остро привлекают внимание, Изуку на рефлексе оборачивается, против воли замедлив бег. Отсюда видно лестницу, ведущую к дверям дома. Видно трёх замерших на ней высоких зверей, ту самую госпожу с сопровождением и хозяина. И Изуку ясно понимает — оттуда очень хорошо видно его самого. Он перестаёт смотреть в одно мгновение с тем, как хозяин срывается с места. Тело словно теряет свой вес. Вот-вот взлетит, опаляемое со спины опасностью, да крыльев нет. Он догонит… Он быстрее, он сильнее и ловчее — потому что он абсолютный хищник, самой природой натасканный догонять и рвать. Но Изуку больше не позволит оторвать от себя ни кусочка. Раз он попал на арену диких инстинктов, то должен взять на себя свою роль и выживать, а не стоять столбом. Являвшиеся целью ворота вырастают в паре шагов за всего ничего, намного быстрее, чем Изуку мог от себя ожидать. Росток надежды настолько придал ему сил? Не дав себе окончательно замедлиться, омега впечатывается телом в ограждение, но лишь скрипнувшие петли не поддаются. Напряжение подскакивает до горла, в груди бурлит и кипит. Руки уже тянутся проверить, дёргают дверцу на себя, но и в эту сторону открываться ворота не хотят. Заперты. Взгляд себе за плечо — зверь бежит по прямой точно к нему. Слишком стремительно. И слишком близко. Изуку уже почти чувствует раздирающие его плоть животные когти, отчаянный вскрик бьёт по груди изнутри. Может, ещё не поздно упасть на колени, вымаливать прощение?.. На краткий миг разум становится на грани того, чтобы сдаться, и тело само отрывает его от себя. Без спроса, без разрешения. Решает, что справится своими силами, и с выдохом толкается плечом между железных прутьев. Руки на внутреннем ощущении, без лишних мыслей помогают протиснуться — тянут за ворота с одной стороны и отпихивают их с другой. Шероховатость облупившейся чёрной краски оставляет длинные царапины на плечах и щеках, цепляет ткани одежд, слышится треск. Будь Изуку хоть немногим крупнее, его сдавило бы в ловушке. Ограждение выплёвывает его наружу, точно непереваренную косточку. Омега почти заваливается на землю, но быстро возвращает ногам опору и выпрямляется. Оборачивается, едва способный поверить в то, что смог, и тут же отскакивает — ворота визгливо скрипят от затормозившего о них руками господина. В прорезях виден огонь его глаз. Почти чистая ярость зажгла их, позволив показаться разве что странному интересу. Господин не теряется, не сходит с ума от пытающейся улизнуть игрушки. Только пристально, с вниманием плотоядного смотрит, без слов спрашивая: «Посмеешь ли?» И Изуку смеет. Получив фору, больше не позволяет себе тратить её на разглядывание сощурившегося альфы и стремглав несётся дальше. Наклон протоптанного пути позволяет быстро разогнаться, в ушах неприятно свистит, но это лучше, чем слышать дребезжание ворот позади и панически представлять, сколько у него есть времени. Вихрем омега влетает на территорию двора, в голове так и трепещет спасительное осознание, что здесь есть люди. Хоть словом, хоть кивком головы они помогут, он ведь такой же человек… только в смертельной опасности. За считаные секунды сумасшедший бег заносит его почти в самый центр двора. Сбившееся дыхание молит восстановиться, в боку покалывает резью. Тут Изуку позволяет себе замедлиться и оглядеться. Но по итогу замирает совсем. Ослабшие руки безвольно повисают вдоль тела. Пока бежал, он едва мог что-то разглядеть. Казалось, здесь почему-то вовсе никого нет. Сейчас юноша видит — двор на самом деле полон слуг, все они просто удачно слились с окружением, с домами и деревьями. И все, не сговариваясь, даже не смотрят в его сторону. Глаза хаотично бегают от человека к человеку: на скамье под окнами пожилые мужчина с женщиной перешёптываются, опустив головы; подол платья одной из служанок скрывается за углом домика поблизости; в другой домик невысокий молодой человек заводит упирающегося ребёнка, отворачивая. Сознание отказывается верить, туманится. Всё ведь происходит на самом деле, Изуку здесь, до ужаса напуган и борется. Разве этого не видно? Почему они все так убедительно притворяются? За что?.. Даже подбегать к кому-то, просить о помощи в лицо нет никаких сил. Внутри что-то болезненно ухнуло вниз, плечи осунулись. Вчерашний ребёнок любящей матери, вчерашний человек им не просто безразличен — омега чувствует, что стоит ему подойти ближе, и от него будут шарахаться, как от проказы. Он здесь не нужен. Вдали становится различим силуэт зверя. Господин Бакуго не торопится, шаг у него спокойный, размеренный, руки сдержанно спрятаны по карманам брюк. Несложно догадаться, что даже с такого расстояния Изуку у него на мушке. Показательная неспешность с первого мгновения заявляет об уверенности в своём превосходстве. Но Изуку уже не пойдёт на попятную. Как бы страшно ни было. Нет. Он вцепился в предвкушение свободы намертво, зная, что по другую её сторону — смена хозяина. Новый цикл страха, унижений и страданий. Ему этого не вынести. Время утекает сквозь пальцы. Выход, о котором сказал Шинсо, нужно отыскать глазами, чтобы не спровоцировать зверя ускорить шаг. Что-то выталкивает холодную оценку на поверхность, что-то яростное и упрямое, пожелавшее жить. Их разделяет около половины минуты бега. Может, меньше. Взгляд оббегает всю видимую часть двора, но ничего. Изуку рискует и быстро оборачивается — дальше тропа ведёт к высоким воротам… Служебный въезд на территорию поместья, но у него расхаживают двое насторожившихся охранников. Даже если он удивительным везением проскочит мимо них, на этот раз ограждение серьёзное, монолитное. Пролезть, как в прошлый раз, не получится. «Есть выход со двора». Думай же, ну… Если есть охрана, значит, разницы между этими воротами и парадными нет. Значит, ему нужен не «официальный» выход. Что-то есть в самом дворе. Теперь омега сканирует пространство вокруг куда пристальнее. Четверть минуты. Дома, развешенное бельё, крупные бочки, корзина с ягодами, колода с выложенными в стопку дровами рядом… На дровах внимание останавливается. Зацепилось ещё до полноценного осознания. У того, кто ответственен за них, есть доступ к месту вырубки в лесу. До ворот позади расстояние приличное — таскать брёвна было бы тяжело и долго. За чьим-то домом есть прямой выход в лес. Ткнув пальцем в небо, Изуку рвётся сразу же вправо, к дому с дровами. Выход может быть и не там, но вариант этот самый логичный. Он даже не знает, что будет делать, если тот окажется неправильным, просто вверяет жизнь внутреннему чутью. Которого у него никогда прежде не было. Сперва он надеялся, что местные люди как-нибудь да помогут ему, но эту надежду больно предали. Теперь же хочется поблагодарить всех и каждого за то, что не бросаются и не преграждают ему путь на волю, продолжая играть в слепых. Он сможет спасти себя сам. Только не мешайте… Забежав за нужный дом, омега едва не завывает от облегчения — на месте прогала ограждения стоит хлипкая деревянная калитка. В мгновение ока готовые бежать вечность ноги доносят до неё, налившиеся свинцом пальцы скользят по засову, упускают драгоценные крохи времени. Только с третьей попытки получается, калитка ударяется о забор так, что почти срывается с петель… Изуку выбегает. Без оглядки. Проторенный путь ведёт вперёд, глубже в лес, но нужно будет свернуть. Запутать след. Загнанное дыхание, пульсация в висках, клацанье цепей — весь шум, идущий от него, сливается в пронзительный звон. Теперь не разобрать, что происходит позади. Позади… Роскошное, мрачное поместье, его блеск и золото, его лишившиеся человечности слуги, его безмятежные сады и секретарь с покалеченной судьбой. И его безжалостный повелитель, чьи животные глаза способны видеть либо «своего», либо добычу. Всё это осталось там, уже почти кошмарный сон, который навек отпечатался на душе чётче, чем реальная, настоящая жизнь. В определённый момент омега сворачивает, путь под ногами становится девственно-диким. Ему неведомо, почему именно здесь и сейчас. Показалось верным направлением. Кроны деревьев окончательно смыкаются над головой, оставляя его побег в глубоких тенях. Воздух становится всё более влажным, прохладным и свежим, но бок по-прежнему изъедает уколами игл. Мышцы вот-вот начнут дубеть, в костях таза чувствуется скрип. Но Изуку ведь уже столько пережил телом, как будто жизнь непреднамеренно готовила его к рубежу, где нет пути назад. Сдаться просто нельзя — ведь где-то дальше будет безопасно, где он сможет выпустить из себя распухший в груди крик, жалобно расплакаться до икоты. Сейчас он сильный, чтобы заслужить слабость. Ландшафт леса вдруг становится хаотичным. Впереди видится крутой подъём на возвышенность. Она обрывается по правую сторону слишком резко, как будто давным-давно земля оползла, обнажив почву и переплетения корней всех растущих сверху деревьев. Взбираться на уровень выше нет ни сил, ни времени — только и успевает сформироваться мысль, как наверху мелькает тень меж массивных стволов. Могло бы показаться игрой света, но вот пятно проскальзывает снова. Обогнал. И Изуку, находясь внизу, чувствует себя как на ладони. Жгучая потребность спрятаться от наблюдения толкает его к склону, прижимает под раскинувшиеся сырые корни, удачно перекрывающие обзор сверху вниз. Руки хватаются за стену холодной земли как в попытке слиться с ней. Становится непривычно тихо для леса. Словно он по своей воле затих, отдавая пространство этому неравному столкновению. Пару лишних секунд Изуку выигрывает, чтобы отдышаться и утихомирить навязчивую боль. Тишина начинает затягиваться, ощущение того, что хищник подкрадывается с какой-то стороны незаметно, щиплет оголённые нервы. И тут глубокий, на грани ледяного спокойствия голос: — Лучше выходи сам… пока я ещё не зол, — разрывает призрачную дымку тумана, разнося по всей округе коварное условие. От него как окатывает ледяной водой. Изуку мог бы послушаться, попасться на обещание пряника после кнута. В любой другой день до сегодняшнего — мог бы. Но сейчас в нём слишком много веры в освобождение, чтобы её возможно было предать. Жизнь в нём бьёт ключом необузданно, даже бешеное сердцебиение не поспевает. Его жизнь, впервые открывшая глаза после долгого забвения. Он её не отдаст. Сверху мимо него вдруг осыпаются комья земли вперемешку с тонкими ветками. Опасаясь, что что-то попадёт в глаза, юноша приподнимает голову едва-едва. Ему не видно, но отчётливо понятно, что господин ходит по краю, высматривая его. Момент, когда снова нужно двигаться, неумолимо наступает. Пригибаясь достаточно низко, чтобы при этом легко бежать, Изуку решает придерживаться этой стены обрыва. Так его ещё чуть дольше не будет заметно, но даже если и станет, господин не сможет быстро перехватить его со своей высоты в метров так десять. А если вдруг он и спрыгнет… Нет, лучше не думать об этом. Просто бежать. Торчащие корни и кусты то и дело норовят зацепиться за одежду, за придерживаемые цепи. Омега старается изо всех сил не шуметь, но окружающая среда подыгрывать не стремится. Оказывается достаточно всего нескольких секунд, чтобы шорохи и хруст веток над головой стали интенсивнее. Господин перешёл на быстрый шаг, что значит только одно — заметил. И теперь идёт по краю след в след. Рано или поздно придётся выйти из едва ли надёжного укрытия. Нужно думать. Искать любое возможное преимущество. Сейчас его есть совсем немного — зверю понадобится лишнее время, чтобы спуститься, когда Изуку побежит куда-то прочь, но это будут жалкие секунды. Вполне возможно, что господин сам намеренно подарил ему эту фору. Если так, то… имея дело со зверем, осторожнее всего следует обращаться с его дозволениями. Нужно подгадать идеальный момент. Почти всё внимание сосредотачивается на разглядывании округи, и только фоном, как будто на затылке возникла вторая пара ушей, сознание отслеживает действия зверя. Тот наверняка не хочет срываться так быстро, не ускоряется, но и не упускает из виду. И только бесконечно долгие секунды погодя Изуку наконец понимает, почему пейзаж всё больше начинал смущать его. Постепенно вдали появлялось всё больше просветов, показалась обожжённая солнцем земля, догорающий закат на пустом горизонте. Открывающийся вид очень напоминает склон. Что, если он?.. Если добежит до него так быстро, как может… Если скатится по нему до того, как поспеет господин… Дальше останется только не растеряться внизу и скрыться как можно скорее. Похожая на план идея слишком привлекательна, чтобы отбросить её. Осталось только решиться. Белый шлейф одежд игрушки скользит волнами по воздуху. Изуку бежит, не помня себя. Зелёные глаза неотрывно следят за приближающимся горизонтом, впитывают последние проблески рыже-розовых разводов. Всего на миг само время пропускает юношу вперёд себя, словно верит в его надежду. Такую же близкую, как склон, и такую же далёкую, как заходящее солнце. Ход времени возвращается вместе с яростным криком: — Стой! В ушах стучит так сильно, что Изуку ничего не слышит. Ни нарастающего странного гула, ни криков, ни стремительного бега позади. Совсем немного… Осталось всего ничего!.. Между быстрых ударов сердца он оказывается сбит с ног. Твёрдая земля встречает болью всем телом. Момент гробовой тишины, а после по слуху ударяет звон. Голове досталось больше всего. Еле справляясь, омега приподнимает голову и тут же пытается сморгнуть вид закружившейся в водовороте земли. Тошнит… От головокружения, но и от себя тоже. Похоже, зверь понял его план и не стал рисковать, бросился со всей силы… Где-то позади в его лодыжку всё ещё вцепляется мёртвой хваткой когтистая рука. Господин тоже упал, налетел с широкого прыжка. Он пытался изо всех сил. Но жизнь словно сама не хочет быть выигранной обратно, ускользает. Это конец. … Разве что Изуку… Зрение всё ещё пытается справиться с пляшущим по кругу миром. То фокусируется, то вновь плывёт. Множественные точки постепенно превращаются в разных размеров камни. И что-то ощутимо смещается в сознании. …убьёт его. Они приподнимаются одновременно. Бакуго уже тянется, чтобы схватить за шкирку, а камень едва помещается в руке Изуку. Он разворачивается резко. Разум застилает отчаянное помешательство, руки делают всё сами, жаждавшие этого, кажется, с самого же первого дня. В голову. Господин отшатывается. Схватившись за висок, оседает. Почти сразу сквозь пальцы проступает тонкая полоска крови, но не самый сильный удар только дезориентирует. Тяжело дыша, смотря на происходящее не своими, дикими глазами, Изуку быстро решается ударить снова. Делает уверенный шаг вперёд — на нём и замирает. Сперва по телу проходит парализующая тяжесть. На миг всё тухнет перед глазами, затем возвращается ослепляющей вспышкой. Первой из множества набросившихся прямо из-под кожи. Каждое, даже самое малейшее нервное окончание загорается огнём. И собственный голос в голове кричит так, что хочется оглохнуть. Напал! Непростительно! Сломанный! Непригодный! ОШИБКА! Тело медленно, уничтожающе скручивает. Перед глазами так и не проясняется, будто Изуку уже ослеп, оглушён, стёрт. Снова в белых комнатах, снова разряды тока плавят разум. Его всего колотит. Ломает. Руки не находят себе места, мечутся, то туго обхватывая живот, то хватаясь за грудь, чтобы удержать горящее сердце. Он весь горит изнутри. Даже воздух в лёгких сгорел, только сиплый выдох и срывается с губ. И несмотря на это… ватные ноги делают шаг назад. Господин, ещё до конца не вернув себе контроль и ощущение пространства, напрягается. Видит, как это создание, мучимое рефлексом игрушки, всё равно тянется к надежде на спасение даже такими жалкими попытками. Сил пока хватает только на повторный гортанный крик: — Стоять! Изуку не слышит и в этот раз, агония прошивает всё тело звенящим током. Только в последний момент реальность просачивается сквозь пелену, даёт разглядеть с трудом встающего на ноги альфу. А затем… становится слишком низко. Пусто. Холодно. Душа первой устремляется вниз, за ней — отделившись, — и тело. Долго… Так долго, что в голову успевает пробиться осознание. Никакого склона не было. Вода принимает его с громким всплеском. Своей болью вытесняет всю прежнюю. Дальше — только тишина.

***

В доме уже давно почти всегда звеняще тихо. Старенький телевизор в гостиной покрылся пылью. Время от времени скромно шипит вода, да и только. Могло показаться, что дом принял утрату и теперь молчаливо скорбит. Одна только его владелица отказывается называть вещи своими именами. Обычно Инко редко заходила в комнату к сыну, не хотела нарушать его личное пространство. Теперь же, возвращаясь домой, каждый раз она не в силах просто пройти мимо. Иногда только смотрит на комнату с порога, вспоминает каждый отложившийся в памяти день, когда Изуку занимался здесь своими делами, а она заглядывала позвать за стол. Иногда — прямо как сейчас — подолгу сидит на полу у его кровати, лицом к стене, увешанной всем подряд руками мальчика. Постерами с уже старыми комиксами и мультфильмами, фотографиями разных возрастов, медалями за олимпиады и хорошую учёбу, свисающими с полки. Расписание уроков ровно напротив рабочего стола отклеилось одним уголком. Счёт времени давно потерян, а женщина так и смотрит на этот уголок, пытаясь подумать о чём-то, но в голову ничего не приходит. Наконец, тяжело поднимается, шаркает к стене и подклеивает уголок. Ей бы хотелось, чтобы здесь всё осталось так, как было всегда. Потому что когда Изуку вернётся… когда… Глаза закрываются, избавляясь от набежавшей влаги. А стоит их снова открыть, как всё внимание захватывает детская фотография. Больше ноги не в силах держать Мидорию — ухватившись за край стола, она безжизненно падает на стул за ним. Весь остальной мир тухнет, остаётся только годовалый сын в его первый день рождения, сохранившийся на снимке. Сложно назвать болезненные содрогания Инко одним лишь плачем. И всё же, кажется, в последний раз она так плакала тогда, когда узнала, что станет матерью — но не от охватившей радости, а от того, что радостью этой было не с кем поделиться.